Жанр: История
Проклятые короли 1-7.
...в и долженствующее быть
направленным в казну, и неужели вы полагаете, что король, являющийся
представителем Господа Бога на земле, потерпит, чтобы архиепископскую
кафедру в его столице занимал недостойный священнослужитель? Узнаете или
нет? - закончил Артуа, сунув под нос Жану де Мариньи добытую у Толомеи
расписку.
- Подделка! - вскричал архиепископ.
- Если это подделка, давайте поспешим обратиться к правосудию, -
подхватил Робер Артуа. - Возбудите перед королем дело против мошенника.
- Авторитет Святой церкви ничего от этого не выиграет...
- ., а вы потеряете все, ваше высокопреосвященство. Архиепископ присел у
высокой кафедры и тоскливым взглядом обвел стены залы, как бы ища лазейки.
Он понял, что попался в западню, и чувствовал, что воля его слабнет. "Они ни
перед чем не отступят, - думал он. - И самое обидное - пропадать за
несчастные две тысячи ливров, которые мне тогда понадобились". Под тяжелым
фиолетовым одеянием его прошиб холодный пот, в воображении он уже видел
грозящую ему погибель, и все из-за одного неосторожного шага, совершенного к
тому же год назад. Не говоря уже о том, что деньги эти давным-давно уплыли.
- Ваше высокопреосвященство, - вмешался в разговор Карл Валуа, - вы еще
очень молоды, перед вами открывается широкое поле деятельности на поприще
как церковной, так и государственной службы. То, что вы совершили, - Карл
Валуа взял расписку из рук Робера, - безусловно, ошибка, но ошибка вполне
простительная в наше время, когда моральные устои основательно расшатаны, и
хочется думать, что вы действовали так лишь под влиянием дурных примеров.
Было бы весьма и весьма огорчительно, если бы эта ошибка, касающаяся только
денежного вопроса, омрачила блеск вашего имени или, не дай Бог, сократила бы
ваши дни. Ибо, ежели по несчастной случайности пергамент этот попадет на
глаза королю, вы, к нашему всеобщему сожалению, будете заточены в монастырь
или приговорены к сожжению на костре. Мое мнение, ваше высокопреосвященство,
таково: вы совершаете куда более серьезный проступок в отношении всей
Франции, слепо служа козням вашего брата, направленным против воли короля.
Если вы согласитесь признаться в этой второй ошибке, мы в обмен за эту
услугу забудем о первой.
- Чего же вы от меня требуете? - осведомился архиепископ.
- Покиньте лагерь вашего брата, ибо игра его уже проиграна, - продолжал
Валуа, - откройте незамедлительно королю все, что вам известно о тех
зловредных распоряжениях, которые были даны вам в связи с конклавом.
Прелат никогда не отличался особой твердостью духа. Всем своим положением
был он обязан старшему брату: попечениями Мариньи ему дали митру, самую
высокую епископскую должность во всей Франции, с тем чтобы он осудил
тамплиеров, после того как большинство епископов отказалось участвовать в
процессе. Однако в день суда над Жаком де Молэ он, заседая в церковном
трибунале на паперти собора Парижской Богоматери, совсем растерялся. Жан де
Мариньи был храбр, когда все шло гладко, но перед лицом опасности он
становился трусом. Именно повинуясь голосу страха, он в эту минуту даже не
подумал о брате, которому был обязан всем; он думал только о себе и с
поразительной легкостью взял на себя роль Каина, к каковой был предназначен
со дня своего рождения. Это предательство обеспечило ему долгое беспечальное
житье и почет при четырех королях, сменявших друг друга на французском
престоле.
- Ваши доводы просветили мою совесть, - произнес он наконец, - и я готов,
ваше высочество, искупить мою вину в соответствии с вашими советами. Однако
я предпочел бы, чтобы мне предварительно вернули расписку.
- Весьма охотно, - отозвался Карл Валуа, протягивая епископу злополучный
пергамент. - Достаточно и того, что мы с графом Артуа видели ее собственными
глазами, а наше свидетельство что-нибудь да значит перед лицом короля.
Сейчас вы отправитесь с нами в Венсен, во дворе вас ждет добрый конь.
Архиепископ накинул плащ, надел вышитые перчатки и епископскую митру и
медленным, торжественным шагом стал спускаться с лестницы впереди обоих
баронов.
- Никогда не видел, чтобы человек умел пресмыкаться столь величественно,
- шепнул Робер на ухо Карлу Валуа.
Каждый король, каждый простой смертный тяготеет к своим излюбленным
удовольствиям, которые, пожалуй, более полно, чем любые поступки, открывают
тайные стороны его натуры. Король Людовик Х не любил ни охоты, ни ратных
забав, ни турниров. С детских лет он пристрастился к игре в мяч, причем мяч
должен был быть непременно кожаный; но подлинной его страстью была стрельба
по голубям. Стоило ему очутиться в деревенской местности, как он тут же с
луком в руках забирался в небольшой сарай или амбар и бил влет голубей,
которых одного за другим выпускал из корзины конюший.
Когда дядя и кузен ввели в амбар архиепископа, король как раз предавался
этому жестокому развлечению. Земляной пол был засыпан перьями и закапан
кровью. Голубка, пригвожденная к балке амбара стрелой, пробившей ей крыло,
старалась освободиться и жалобно кричала; на земле валялись птицы, скрючив
на брюшке судорожно сжатые лапки. Каждый раз, когда стрела настигала жертву,
Людовик Сварливый восторженно вскрикивал.
- Следующую! - командовал он конюшему, и тот приподнимал крышку корзины.
Сделав два-три круга, птица набирала высоту; Людовик натягивал лук, и,
если стрела, не попав в цель, вонзалась в стену, он обрушивался на неловкого
конюшего за то, что тот неудачно выпустил голубку.
- Сегодня, Людовик, вы, по-моему, особенно искусны, - обратился к
племяннику Карл Валуа, - но, если вы отложите на мгновение ваши охотничьи
подвиги, я могу сообщить достаточно серьезные вещи, о которых уже имел честь
вам докладывать.
- Ну, что там еще опять? - нетерпеливо огрызнулся Людовик. Он был
возбужден своей забавой, на лбу его выступили крупные капли пота. Вдруг он
заметил архиепископа и махнул конюшему, чтобы тот вышел прочь.
- Стало быть, ваше высокопреосвященство, это правда, что вы препятствуете
избранию папы?
- Увы, государь, - ответил Жан Мариньи. - Я прибыл сюда, дабы открыть вам
правду относительно действий, каковые, я полагал, свершаются по вашему
приказанию, но с великим сожалением узнал, что они противоречат вашей воле.
Тут с самым чистосердечным видом, елейно торжественным тоном архиепископ
открыл королю все маневры Ангеррана де Мариньи, имеющие целью помешать
единению конклава и задержать избрание на святой престол кардинала Жака
Дюэза.
- Как ни тяжко мне, государь, - продолжал он, - разоблачать перед вами
дурные поступки моего брата, поверьте, куда как тяжелее сознание того, что
действовал он вопреки и наперекор интересам государства. Отныне я не числю
его более среди членов моей семьи, ибо человек моего положения имеет лишь
одну истинную семью - во Христе и в лице своего короля.
"Слушая этого молодца, недолго пустить слезу умиления, - думал Робер. -
Здорово у мошенника язык подвешен".
Забытая за разговором голубка уселась на выступ оконца. Сварливый послал
стрелу, и та, пронзив насквозь туловище птицы, разбила окно.
- В каком я теперь очутился положении? - завопил вдруг Людовик,
оборачиваясь к Карлу Валуа.
Робер Артуа, не теряя зря времени, подхватил архиепископа и вытащил его
из амбара. Король остался наедине с дядей.
- Да, да, в каком я теперь очутился положении? - повторил король. -
Предали со всех сторон, надавали обещаний и ни одного не сдержали. Сейчас
уже середина апреля, до лета осталось полтора месяца, а ведь помните, дядя,
что сказала королева Венгерская:
"До лета". Устроите вы мне папу через полтора месяца или нет?
- Говоря по совести, не думаю.
- Ну вот, ну вот видите! Что же со мной будет?
- Я советовал вам еще зимой развязаться с Мариньи.
- Но, поскольку я с ним не развязался, не лучше ли призвать Ангеррана,
отчитать его хорошенько, пригрозить ему и приказать сделать решительный
поворот. Ведь, если не ошибаюсь, он один может нам помочь?
Под влиянием растерянности, а вернее, повинуясь голосу прирожденного
упрямства. Сварливый опять решил прибегнуть к помощи Мариньи как к
единственному выходу из создавшегося положения. Он зашагал неровным тяжелым
шагом по амбару; сапоги его были сплошь облеплены белыми голубиными перьями.
- Послушайте-ка, племянник, - вдруг произнес Карл Валуа, - мне дважды
довелось оставаться вдовцом, схоронив двух превосходных жен. Велика
несправедливость судьбы, коли она не может избавить вас от забывшей стыд
супруги.
- Ну да! - воскликнул Сварливый. - Ах, если бы только Маргарита сдохла!
Внезапно он остановился посреди амбара и поднял взор на своего дядю; с
минуту оба стояли неподвижно, пристально глядя в глаза друг другу.
- Зима нынче выдалась суровая, а пребывание в тюрьме не особенно
благоприятствует здоровью женщины, - продолжал Карл Валуа. - Давно уже
Мариньи ничего не сообщал нам о состоянии Маргариты. Просто удивительно, как
это она еще переносит такой режим... Быть может, Мариньи скрывает от вас ее
болезнь, не хочет говорить, что конец ее близок?
Вновь воцарилось молчание. Слова дяди пробудили самые заветные желания
Людовика; однако никогда сам он не осмелился бы первым выразить их вслух. Но
теперь перед ним стоял сообщник, который брал на себя все, освобождая
Людовика даже от необходимости говорить, желать.
- Вы заверили меня, племянник, что отдадите мне Мариньи в тот самый день,
когда у нас будет папа, - сказал Валуа.
- Равно как и в тот день, когда я овдовею. Валуа провел рукой, унизанной
перстнями, по своим пухлым щекам и произнес вполголоса:
- Придется отдать его раньше, ведь он командует всеми крепостями и
помешает нам проникнуть в Шато-Гайар.
- Что ж, будь по-вашему, - согласился Людовик X. - Отнимаю от Мариньи
руку мою. Можете сказать канцлеру де Морнэ, чтобы он представлял мне на
подпись все приказы, каковые вы сочтете нужными.
В тот же вечер, когда Ангерран де Мариньи, отужинав, сидел один в своих
покоях, готовя памятную записку, обращенную к королю и заключавшую в себе
просьбу разрешить ему защитить свою честь оружием, - другими словами, дать
ему право вызвать на единоборство любого, кто осмелится обвинить его в
измене или клятвопреступлении, перед ним вдруг предстал Юг де Бувилль.
Бывшего камергера Филиппа Красивого раздирали самые противоречивые чувства -
по-видимому, ему нелегко было прийти сюда.
- Ангерран, - начал он, - не спи этой ночью дома, за тобой придут и тебя
арестуют, я знаю это из самых верных источников.
Юг де Бувилль снова стал обращаться к Мариньи на ты, как в те давние
времени, когда прославленный коадъютор начинал у него свою карьеру в
качестве конюшего.
- Не посмеют! - отозвался Мариньи. - Да и кто за мной придет, скажи на
милость? Алэн де Парейль? Ни за что на свете Алэн не согласится выполнить
подобный приказ. Скорее уж он выставит вокруг дома лучников для моей защиты,
чем тронет хоть один волос на моей голове.
- Напрасно ты не веришь мне, Ангерран, напрасно ты действовал так в
последние месяцы. Когда люди занимают такое положение, как мы с тобой,
действовать против короля, каков бы этот король ни был, - значит действовать
против себя самого. И я тоже действую сейчас против короля из дружбы к тебе
и потому, что хочу тебя спасти.
Толстяк Бувилль чувствовал себя по-настоящему несчастным. Он был даже
трогателен в добром своем порыве. Верный слуга государя, преданный друг,
неподкупный сановник - вот каков был Юг де Бувилль, но почему же так мало
значил голос этого человека, воодушевленного столь добрыми чувствами,
неукоснительно следовавшего законам Бога и королевства?
- То, о чем я пришел известить тебя, Ангерран, - продолжал Бувилль, -
стало мне известно через его высочество Филиппа Пуатье, ибо отныне он
единственная твоя поддержка. Его высочество Пуатье желает удалить тебя с
глаз разгневанных баронов. Он посоветовал брату послать тебя управлять
какой-нибудь отдаленной провинцией, к примеру Кипром...
- Кипром? - загремел Мариньи. - Заточить меня на острове, где-то за
морями после того, как я управлял всем государством Французским? Стало быть,
меня хотят изгнать? Нет! Или я по-прежнему буду как хозяин ходить по Парижу,
или приму смерть в этом Париже.
Бувилль печально тряхнул черно-седыми прядями волос.
- Послушайся меня, - настойчиво произнес он, - не спи нынешней ночью
дома. Что бы ни произошло, мне не в чем будет себя упрекнуть, я предупредил
тебя вовремя.
Как только Бувилль ушел, Ангерран решил посоветоваться относительно
дальнейших шагов со своей супругой и свояченицей мадам де Шантлу. Обе
женщины придерживались мнения Бувилля, они тоже считали, что благоразумнее
всего удалиться на время в одно из нормандских поместий, принадлежащих
Мариньи, а там, если опасность усилится, добраться до ближайшего порта и
отдать себя под покровительство короля Англии, весьма расположенного к
Ангеррану.
Но Мариньи рассердился.
- Какое несчастье жить в окружении одних только женщин да трусов! -
воскликнул он.
И он, как обычно, отправился в свою опочивальню. Погладил по дороге
любимого пса, кликнул слугу, приказал раздеть себя и внимательно глядел, как
тот подтягивает гири стенных часов - в ту пору еще новинку, приобретенную за
огромные деньги. Он снова стал обдумывать заключительные фразы своей
записки, которую порешил закончить утром, приблизился к окну, раздвинул
тяжелые занавеси и несколько минут смотрел на крыши города, где уже потухли
все огни. По улице Фоссе-Сен-Жермен проходила ночная стража, повторяя
нараспев через каждые двадцать шагов заученными голосами одну и ту же фразу:
- Стража идет! Уже полночь!.. Почивайте с миром! И, как всегда, стража
запаздывала против часов на целых пятнадцать минут...
На заре Ангеррана разбудил громкий топот сапог во дворе и резкие удары во
входную дверь. Конюший, не помня себя от страха, вбежал в опочивальню с
криком, что внизу стоят лучники. Ангерран велел подать платье, быстро оделся
и вышел на площадку лестницы одновременно с женой и сыном, выбежавшими из
своих комнат.
- Вы были правы, Жанна, - обратился он к жене и поцеловал ее в лоб. - Я
недостаточно слушался ваших советов. Сегодня же уезжайте из Парижа вместе с
Луи.
- С вами, Ангерран, я бы уехала. Но теперь я не могу быть вдалеке от того
места, где вам, возможно, предстоит страдать.
- Король Людовик - мой крестный отец, - воскликнул Луи де Мариньи, - я
немедленно отправлюсь в Венсен...
- Твой крестный отец слаб умом, и корона не слишком прочно сидит на его
голове, - гневно отозвался Мариньи.
И так как на лестнице было темно, он зычно крикнул:
- Эй, слуги! Несите факелы! Посветите мне!
Когда слуги сбежались, он медленно, как король, спустился вниз по
лестнице между двумя рядами горящих факелов.
Во дворе, точно морской прибой, волновались вооруженные люди. В рамке
открытых дверей на фоне сероватого предрассветного неба нечетко
вырисовывался силуэт высокого мужчины в стальной кольчуге.
- Как мог ты согласиться, Парейль... Как осмелился? - произнес Мариньи,
простирая руки.
- Я не Алэн де Парейль, - ответил человек в кольчуге. - Мессир де Парейль
отныне отстранен от командования лучниками.
Говоривший посторонился и пропустил вперед худощавого мужчину в темном
плаще - это был канцлер Этьен де Морнэ. Подобно тому как восемь лет назад
Ногарэ собственнолично явился за Великим магистром Ордена тамплиеров, так и
Морнэ собственнолично явился сейчас за правителем государства.
- Мессир Ангерран, - произнес он, - прошу вас следовать за мной в Лувр,
где мне приказано держать вас под стражей.
В тот же час большинство выдающихся легистов предыдущего царствования из
числа горожан - Рауль де Прель, Мишель де Бурдене, Гийом Дюбуа, Жоффруа де
Бриансон, Николь Ле Локетье, Пьер д'Оржемон - были арестованы у себя дома и
препровождены в различные тюрьмы, где некоторых из них ожидали пытки; в то
же время специальный отряд был направлен в Шалон с целью задержать епископа
Пьера де Латилля, друга юности Филиппа Красивого, которого покойный король
так настойчиво требовал к себе в последние минуты жизни.
Вместе с этими людьми было брошено в узилище все царствование Железного
короля.
Глава 4
НОЧЬ БЕЗ РАССВЕТА
Когда среди ночи Маргарита Бургундская услышала лязг цепей,
сопровождающий спуск подъемного моста, и конский топот во дворе Шато-Гайара,
она сначала решила, что все это ей только чудится. Столько раз бессонными
ночами ждала она этого часа, столько мечтала об этой минуте с тех пор, как
графу Артуа было отправлено письмо, где она отрекалась от престола и от всех
своих прав и прав дочери в обмен на обещанное освобождение, которое все не
наступало!
Десять недель молчания прошло с того дня, молчания более изнурительного,
чем голод, более злого, чем холод, более унизительного, чем укусы паразитов,
более ужасного, чем одиночество. Отчаяние овладело сердцем Маргариты,
сломило ее дух, не пощадило ее тела. Последние дни она не подымалась со
своего ложа, вся во власти лихорадки, державшей ее в состоянии полубреда,
полузабытья.
Только когда ее начинала мучить жажда, Маргарита выходила из оцепенения,
брала в руки стоявшую у постели кружку с водой и подносила к запекшимся
губам. Широко открыв глаза, она всматривалась в окутывавший комнату мрак и
бесконечно долгими часами прислушивалась к учащенному биению сердца, а когда
лихорадка отступала на время от своей жертвы, когда разгоряченное чело
овевала прохлада, когда ровнее начинало биться сердце, Маргарита резко
подымалась, садилась на постель, испуская душераздирающие вопли, с ужасом
чувствуя приближение смерти. Какие-то непонятные шорохи нарушали безмолвие,
мрак таил в себе трагическую угрозу, и угроза эта шла не от людей, а свыше.
Разум мутился, сломленный бессонницей, граничившей с кошмаром... Филипп
д'Онэ, красавец Филипп, оказывается, жив: вот он идет рядом, с трудом
передвигая перебитые ноги, грудь у него окровавлена; она протягивала к нему
руки и не могла дотянуться. Иной раз он увлекал ее, недвижную, неведомой
тропой, уводившей от земли к Богу, но, перестав чувствовать под собой землю,
она все равно не видела Бога. И они шли, шли, и не было конца их пути, и так
они будут идти через века, вплоть до Страшного суда, - возможно, это и есть
чистилище.
- Бланка! - крикнула она. - Бланка! Идут! И впрямь, внизу визжали засовы,
скрипели замки, хлопали двери; на каменных ступенях лестницы послышался
тяжелый топот ног.
- Бланка! Слышишь?
Но слабый голос Маргариты не мог достичь слуха Бланки через железную
решетку, разделявшую на ночь их темницы, расположенные одна над другой.
Свет свечи ослепил королеву-узницу. В дверях толпились люди, но
Маргарита, казалось, не замечала их: она следила взором за приближавшимся к
ней гигантом, видела лишь его красный плащ, светлые глаза, поблескивание
серебряного кинжала.
- Робер! - прошептала она. - Робер, наконец-то вы пришли! Вслед за графом
Артуа шествовал солдат, несший на голове табуретку, которую он и поставил
возле ложа Маргариты.
- Ну, ну, кузина, - начал, удобно усаживаясь, Робер, - ваше состояние мне
не особенно-то нравится, мне об этом сообщили, а теперь я и сам убедился.
Вы, как я вижу, страдаете...
- Ужасно страдаю, - отозвалась Маргарита, - не знаю даже, жива я еще или
нет...
- Да, вовремя я приехал. Скоро все кончится, вот увидите. Я привез вам
добрые вести: ваши враги повержены... Вы в состоянии написать несколько
строк?
- Не знаю, - призналась Маргарита.
Робер Артуа жестом велел поднести свечу и внимательно взглянул на
изглоданное болезнью, исхудавшее лицо, тонкие губы, неестественно блестящие,
запавшие глаза, на черные кудряшки, прилипшие к выпуклому лбу.
- А продиктовать письмо, которое ждет от вас король, вы по крайней мере
сможете? - спросил он и, щелкнув пальцами, крикнул:
- Эй, капеллан!
Из темноты выступила фигура в белом, тускло блеснул бритый синеватый
череп.
- Брак расторгнут? - спросила Маргарита.
- Как же он может быть расторгнут, кузина, когда вы отказались выполнить
просимое?
- Я не отказалась, - прошептала она. - Я согласилась... На все
согласилась. Как же так? Ничего не понимаю.
- Живо принесите кувшин вина, больной необходимо подкрепиться, -
скомандовал Артуа, повернувшись к двери.
Кто-то послушно затопал прочь и с грохотом спустился по лестнице.
- Сделайте над собой усилие, кузина, - произнес Артуа. - Сейчас-то уж
наверняка надо согласиться с тем, что я вам скажу.
- Но ведь я вам писала, Робер; писала вам, чтобы вы передали Людовику..,
написала все, что вы от меня требовали.., что моя дочь не от него...
Вещи и люди - все ходуном заходило вокруг нее.
- Когда? - спросил Робер.
- Два с половиной месяца назад.., вот уже два с половиной месяца, как я
жду, а меня все не освобождают.
- Кому вы вручили письмо?
- Берсюме.., конечно.
И вдруг Маргарита испугалась. "А действительно ли я написала письмо? Это
ужасно, но я уже не знаю.., ничего не знаю".
- Лучше спросите Бланку, - прошептала она.
Но в эту минуту ее оглушил страшный шум: Робер Артуа вскочил с табурета,
сгреб кого-то невидимого в темноте за шиворот, потряс изо всех сил и, судя
по звуку, залепил ему звонкую пощечину. Пронзительный крик зазвенел в ушах
Маргариты, болезненно отдался в голове.
- Но, ваша светлость, я отвез письмо, - донесся до нее прерывающийся от
страха голос Берсюме.
- А кому ты его вручил? Говори, кому?
- Отпустите меня, ваша светлость, отпустите, вы меня задушите. Я вручил
письмо его светлости де Мариньи. Согласно приказу.
Раздался глухой стук: очевидно, Артуа хватил со всего размаха Берсюме о
стену.
- Разве меня зовут Мариньи? Если письмо адресовано мне, какое же ты
имеешь право передавать его в чужие руки?
- Он уверил меня, ваша светлость, что сам передаст вам.
- Ладно, с тобой, голубчик, я еще рассчитаюсь, - прошипел Артуа.
Затем, приблизившись к ложу Маргариты, он сказал:
- Никакого письма, кузина, я от вас не получил. Мариньи оставил его у
себя.
- Ах так! - прошептала Маргарита.
Она почти совсем успокоилась. По крайней мере она теперь знала, что
письмо было и впрямь написано.
В эту минуту в комнату вошел Лалэн с кувшином вина. Робер Артуа
внимательно наблюдал, как пьет Маргарита.
"В сущности, если бы я подсыпал ей яду, - думал он, - все обошлось бы
куда проще; ах, как глупо, что я об этом вовремя не подумал... Стало быть,
она согласилась... Жаль.., жаль, что я раньше не знал. А теперь слишком
поздно; но, так или иначе, долго ей все равно не протянуть".
Робер чувствовал, как его охватывает равнодушие и даже печаль. Бороться
было не с кем. Неестественно огромный, в кругу вооруженной до зубов свиты,
сидел он, упершись руками в бока, перед жалким ложем, на котором медленно
угасала молодая женщина. Ведь это ее он так страстно ненавидел, когда она
была королевой Наваррской и должна была стать королевой Франции! Разве ради
ее погибели не плел он интриг, не жалел сил и расходов, рыскал по свету,
устраивал заговоры и при французском и при английском дворах? Он ненавидел
ее, когда она была сильна; он испытывал к ней вожделение, когда она была
красива. Еще прошлой зимой он, знатнейший и могущественный вельможа,
чувствовал, что она, эта жалкая узница, одержала над ним верх. А теперь граф
Артуа мог воочию убедиться, что его торжество зашло дальше, чем он того
хотел. Поручение, которое граф Валуа не мог дать никому, кроме Робера,
претило ему. Не жалость к узнице испытывал он, а какое-то тошнотворное
равнодушие, горькую усталость. Столько шума, возни, приготовлений - и против
кого? Против этой беззащитной, иссохшей, сломленной недугом женщины!
Ненависть, питавшая Робера, погасла, ибо великая ненависть требует себе
равного противника.
Он и впрямь сожалел, и сожалел вполне искренне, что письмо, перехваченное
Мариньи, не попало в руки его, Робера. Маргариту заточили бы в монастырь...
Ничего не поделаешь, слишком поздно: жребий брошен, и теперь остается лишь
одно - идти до конца.
- Вот видите, кузина, - сказал он, - видите, какого врага вы имели в лице
Мариньи, с первого дня он против вас баламутил. Не будь его, вас никогда бы
не обвинили в измене и Людовик, ваш супруг, никогда бы с вами так не
обошелся. С тех пор как Людовик взошел на трон, Мариньи все делал, лишь бы
удержать вас в темнице, впрочем, с таким же пылом трудился он ради погибели
всего Французского королевства. Но сейчас я обязан сообщить вам радостную
весть: ваш недруг ввергнут в тюрьму, и я явился сюда с целью выслушать ваши
жалобы на него и тем ускорить дело вашего спасения.
- Что я должна заявить? - спросила Маргарита. От выпитого вина еще
сильнее забилось сердце, и, желая умерить его биение, она поднесла руку к
груди.
- Я сейчас продиктую за вас письмо капеллану, - успокоил ее Робер, - я
знаю, в каких выражениях надо составить такой документ.
Капеллан уселся прямо на пол, пристроив табличку для писания у себя на
коленях; свеча, стоявшая на полу, причудливо освещала снизу лица участников
этой сцены.
- "Государь, супруг мой, - медленно начал диктовать Робер, стараясь не
пропустить ни слова из текста, составленного самим Карлом Валуа, - я чахну
...Закладка в соц.сетях
