Жанр: История
Проклятые короли 1-7.
... так недавно переполняло его
душу при мысли о близости к великим мира сего.
Мари протянула к нему прекрасную исхудавшую руку, и Гуччо взял эту руку в
свою, пальцы их узнали друг друга, задали друг другу безмолвный вопрос,
переплелись - в этом прикосновении любовь тверже, чем в поцелуях, дает обет
верности, ибо две руки соединяются здесь как бы в общей молитве.
Немой вопрос исчез из глаз Мари, и она опустила веки. С минуту они
молчали; девушка чувствовала, как прикосновение пальцев Гуччо словно
возвращает ей ушедшие силы.
- Мари, посмотрите, что я вам привез! - вдруг сказал Гуччо. Он вытащил из
кошеля две золотые пряжки тонкой работы с жемчугом и неграненными
драгоценными каменьями: такие пряжки только начали входить в моду среди
знати, и носили их на воротнике верхней одежды. Мари взяла подарок и прижала
его к губам. У Гуччо до боли сжалось сердце, ибо драгоценность, даже
вышедшая из рук самого искусного венецианского ювелира, не могла утолить
голод, "Горшок меда или варенье были бы сейчас куда дороже всех этих
побрякушек", - с горечью подумал он. Ему не терпелось действовать, что-то
предпринять.
- Сейчас я раздобуду лекарство, которое вас исцелит, - заявил он.
- Лишь бы вы были здесь, лишь бы вы думали обо мне, больше мне ничего не
надо. Неужели вы уже покидаете меня?
- Я вернусь через несколько часов.
И решительным шагом он направился к двери.
- А ваша матушка.., знает? - спросил он вполголоса. Мари опустила
ресницы, как бы говоря "нет".
- Я не была достаточно уверена в ваших чувствах и не могла поэтому
открыть нашу тайну, - прошептала она. - И не открою, пока вы сами того не
пожелаете.
Спустившись в залу, Гуччо застал там, помимо мадам Элиабель, также и двух
ее сыновей, только что возвратившихся с охоты. Внешний облик Пьера и Жана де
Крессэ - всклокоченные бороды, неестественно блестевшие от усталости глаза,
рваная и кое-как зачиненная одежда - достаточно красноречиво
свидетельствовал о том, что бедствие наложило и на них свою лапу. Братья
встретили Гуччо радостно, как старого друга. Однако они не могли отделаться
от чувства зависти и с горечью думали, что юный ломбардец, который к тому же
моложе их летами, по-прежнему благоденствует. "Нет, право же, банкирский дом
- более надежный оплот, чем благородное происхождение", - решил Жан де
Крессэ.
- Матушка вам все рассказала, да и сами вы видели Мари, - начал Пьер. -
Ворон да суслик - вот и вся наша добыча. Хорош получится суп из этакой дичи
для целой семьи! Но что поделаешь? Все, что можно было переловить, уже
переловлено. Грозите сколько угодно крестьянам поркой за самочинную охоту,
они предпочитают терпеть удары, лишь бы съесть кусок дичины. И это вполне
понятно: на их месте и мы поступали бы точно так же.
- А миланские соколы, которых я привез вам прошлой осенью, помогают вам в
охоте? - осведомился Гуччо.
Оба Крессэ смущенно потупились. Потом старший брат, обладавший менее
сдержанным нравом, решился открыть всю правду:
- Нам пришлось отдать их прево Портфрюи, иначе он забрал бы себе
последнюю нашу свинью. Да к тому же мы не могли как следует учить соколов -
не было дичи.
Ему было стыдно своего признания, было горько, что пришлось расстаться с
подарком Гуччо.
- Вы поступили совершенно правильно, - одобрил Гуччо, - при случае я
постараюсь достать вам соколов не хуже.
- Пес этот прево! - яростно воскликнул Пьер де Крессэ. - Клянусь вам, что
с тех пор, как вы избавили нас от его когтей, он ничуть не стал покладистее.
Да он хуже всякой голодухи, и из-за него нам еще тяжелее переносить
невзгоды.
- Простите меня, мессир Гуччо, за нашу жалкую трапезу, но, увы, к своему
великому стыду, лучшего вам предложить не в силах, - сказала вдова.
Гуччо деликатно отказался от предложения, ссылаясь на то, что его ждут к
обеду служащие отделения банкирского дома в Нофле.
- Сейчас важнее всего достать самое необходимое, чтобы поддержать силы
вашей дочери, мадам Элиабель, - добавил он, - и не дать ей погибнуть. Я этим
займусь.
- Мы бесконечно благодарны за вашу заботу, но, боюсь, вам ничего не
удастся достать, кроме придорожной травы, - заметил Жан де Крессэ.
- А это что? - воскликнул Гуччо, хлопнув ладонью по кошельку,
подвешенному к поясу. - Не будь я ломбардец, если не добьюсь успеха.
- Сейчас даже золото не поможет, - вздохнул Жан.
- Ну, это мы еще посмотрим.
Так уж получалось, что всякий раз Гуччо, являясь в семейство Крессэ,
выступал в роли рыцаря-спасителя, а никак не кредитора, хотя и был таковым,
ибо долг в триста ливров так и остался непогашенным после смерти сира де
Крессэ.
Гуччо сломя голову полетел в Нофль, твердо веря, что служащие конторы
Толомеи выручат его из беды. "Насколько я их знаю, они уж наверняка
запаслись всем необходимым или, на худой конец, укажут, куда следует
обратиться, чтобы купить съестные припасы", - думал он.
Но, к великому разочарованию, он нашел трех своих соотечественников,
уныло жавшихся к печурке, где горел торф; лица у них были какого-то
воскового оттенка, и они даже не оглянулись на вошедшего.
- Вот уже две недели, как все торговые операции прекратились, мессир
Гуччо, - заявили они. - Слава Богу, если удается провести хоть одну операцию
в день, проценты по долгам не поступают, и сила тут не поможет: того, чего
нет, не возьмешь... Где, спрашиваете, раздобыть съестные припасы?
Они пожали плечами.
- Мы вот сейчас решили попировать: съедим целый фунт каштанов, - сказал
глава отделения, - и заговеемся на три дня. В Париже соль еще есть? Из-за
недостатка соли в основном люди и гибнут. Если бы вы могли нам доставить
буасо соли, вот-то было бы хорошо! У монфорского прево соль есть, да он не
хочет ее распределять. Уж поверьте мне, у него всего вдосталь; он разграбил
всю округу, ведет себя как настоящий завоеватель.
- Опять он! Этот Портфрюи - подлинное бедствие! - воскликнул Гуччо. -
Ничего, я до него доберусь. Я уже раз сумел обуздать этого ворюгу.
- Мессир Гуччо... - произнес представитель нофльского отделения, желая
образумить расходившегося юношу.
Но Гуччо был уже за дверью и вскочил на коня. Такой ненависти, которая
кипела сейчас в его груди, он еще никогда не испытывал.
Мари де Крессэ умирала с голоду, и этого было достаточно, чтобы Гуччо
перешел на сторону неимущих и страждущих: уже из одного этого явствовало,
что на сей раз он любил по-настоящему.
Он, ломбардец, банкирский выкормыш, твердо встал на защиту бедствующих.
Теперь он вдруг заметил, что даже стены домов дышат смертью. Он был всей
душой с этими несчастными, которые, еле передвигая ноги, брели за гробом
своих близких, с этими обтянутыми кожей живыми скелетами, боязливо
глядевшими вокруг.
С каким наслаждением он вонзит свой кинжал в брюхо Портфрюи. Гуччо твердо
решил расправиться с прево. Он отомстит за Мари, отомстит за эту несчастную
провинцию и выступит как поборник справедливости. Его, конечно, тут же
арестуют; но Гуччо хотел этого, хотел, чтобы дело приняло самую широкую
огласку. Дядя Толомеи сумеет перевернуть землю и небо, бросится за помощью к
мессиру Бувиллю и его высочеству Валуа. Судить Гуччо будут в Париже и,
конечно, в присутствии самого короля. И тогда-то Гуччо воскликнет:
"Государь, вот почему я убил вашего прево..." Однако ровный галоп коня,
проскакавшего не менее полутора лье, несколько успокоил разгоряченное
воображение Гуччо. "Помни, сынок, что мертвец не платит процентов", - любил
повторять банкир Толомеи. И к тому же каждый силен только в том виде оружия,
к которому привык. И хотя Гуччо, как истый тосканец, недурно владел
кинжалом, вряд ли он особенно отличился бы в рукопашной схватке.
Приближаясь к Монфор-л'Амори, Гуччо перевел коня на шаг, собрал свое
хладнокровие и только после этого подъехал к воротам дома, где обитал прево.
Так как при появлении незнакомца стражник не выказал особого почтения, Гуччо
вытащил из кармана плаща охранный лист, скрепленный личной печатью короля, -
эту грамоту выпросил у Карла Валуа для представительства банкир Толомеи,
когда его юного племянника направили с почетной миссией в Италию.
Составлена была грамота в достаточно общих выражениях: "Повелеваю всем
моим бальи, сенешалям и прево оказывать всяческое содействие и помощь...", и
поэтому Гуччо рассчитывал пользоваться ею еще долгое время.
- Служба короля! - заявил Гуччо.
При виде личной королевской печати стражник сразу же засуетился и любезно
открыл ворота.
- Вели засыпать овса моему коню, - приказал Гуччо.
Если нам удалось однажды взять верх над каким-нибудь человеком, то он и
впредь, если случай сведет нас с ним вторично, заранее признает себя
побежденным. Пусть даже он пытается поначалу сопротивляться, все равно ничто
не поможет, ибо воды реки неизменно текут все в одном и том же направлении.
Именно так сложились отношения между мэтром Портфрюи и Гуччо.
Тряся своими студнеобразными мясами, явно встревоженный, прево двинулся
навстречу гостю.
Первые строчки грамоты: "Повелеваю всем моим бальи..." повергли его в еще
большую тревогу. Какими тайными полномочиями наделен сей юный ломбардец?
Явился ли он с целью ревизии, дознаний? В свое время Филипп Красивый
рассылал по провинциям тайных соглядатаев, которые, для видимости занимаясь
каким-нибудь вовсе невинным делом, под рукой составляли донесения, а там,
глядишь, чья-нибудь голова валилась с плеч, навсегда захлопывались за
человеком тюремные ворота...
- А-а, мессир Портфрюи! Первым долгом хочу поставить вас в известность, -
начал Гуччо, - что я не довел до сведения вышестоящих лиц дело о наследстве
семейства Крессэ, благодаря каковому в прошлом году имел счастье
познакомиться с вами. Я полагал, что тут произошла ошибка. Надеюсь, это вас
успокоит?
Нечего сказать, успокоил Гуччо беднягу прево! Да ведь эти слова прямо
означали: "Помните, что я поймал вас за руку в момент совершения
злоупотребления и при первом же случае, будь на то мое желание, могу вывести
вас на чистую воду".
Круглое, лунообразное лицо Портфрюи заметно побледнело, и только его
знаменитая бородавка на лбу по-прежнему напоминала цветом перезрелую
клубнику. Белки его маленьких глаз отливали желтизной. Должно быть, у него
печень была не в порядке.
- Я вам очень признателен, мессир Бальони, за ваше доброе обо мне мнение,
- пробормотал он. - И впрямь вышла ошибка. Впрочем, я велел подчистить счет.
- Стало быть, счет нуждался в подчистке? - ехидно спросил Гуччо.
Тут только Портфрюи понял, какую сморозил глупость, и притом опасную
глупость. Положительно, этот юный ломбардец всякий раз сбивал его с толку.
- А я как раз собирался отобедать, - сказал он, желая поскорее переменить
тему разговора. - Надеюсь, вы окажете мне честь разделить со мной трапезу...
Он явно заискивал перед гостем. Чувство достоинства требовало, чтобы
Гуччо отказался от предложения. Но хитрость подсказывала, что нужно
согласиться: нигде так не открывает себя человек, как за столом. К тому же у
Гуччо с утра во рту маковой росинки не было, а путь он проделал немалый.
Поэтому юный ломбардец, отбывший из Нофля с твердым намерением уложить на
месте негодяя прево, очутился с ним за столом, в удобном кресле, и если он
вытащил из ножен свой кинжал, то лишь за тем, чтобы отрезать себе добрый
кусок молочного поросенка, в меру поджаренного и плававшего в золотистой,
аппетитной подливе.
Обжорство прево, окруженного голодающими, казалось поистине чудовищным.
"Подумать только, только подумать, - твердил про себя Гуччо, - я приехал
сюда с целью накормить Мари, а вместо того сижу с этим Портфрюи и уплетаю за
обе щеки!" Каждый глоток лишь усиливал ненависть гостя к хозяину, а тот,
надеясь окончательно ублаготворить Гуччо, приказал подавать самые изысканные
кушанья и самые редкие вина. Прихлебывая из стакана, Гуччо мстительно думал:
"Ты, боров несчастный, за все мне заплатишь! Будь спокоен, вздернут тебя при
моем содействии на виселицу". Никогда еще трапеза, во время которой гость
вкушал пищу с отменным аппетитом, не сулила радушному хозяину столь многих
бед. Гуччо при каждом удобном и неудобном случае старался поставить Портфрюи
в неловкое положение.
- Я слышал, что вы, мэтр Портфрюи, приобрели соколов? - вдруг в упор
спросил он. - Значит, вы имеете право охотиться наравне с сеньорами?
Прево чуть было не поперхнулся вином.
- Я езжу на охоту с местными сеньорами, когда они изволят меня
пригласить, - живо ответил он.
И, желая вновь перевести разговор на менее скользкую тему, он сказал,
лишь бы что-нибудь сказать:
- Если не ошибаюсь, вы много путешествовали?
- И впрямь много, - небрежно отозвался Гуччо. - Я ездил в Италию, где у
меня были кое-какие дела от нашего государя к королеве Неаполитанской.
Портфрюи вспомнил, что, когда он встретил Гуччо впервые, тот только что
вернулся из Англии, куда тоже ездил с поручением к английской королеве.
Видимо, этого юношу не случайно отряжали к королевам: должно быть, человек
влиятельный. К тому же какими-то непонятными путями ухитряется узнавать
такие вещи, о которых тебе предпочтительнее молчать...
- Мэтр Портфрюи, служащие отделения моего дяди в Нофле живут в крайней
нищете. Они совсем расхворались от голода и уверяют, что ничего купить
нельзя, - вдруг брякнул Гуччо. (И прево понял, что именно это и привело
гостя к нему.) - Как вы объясните то обстоятельство, что в крае, разоренном
голодом, вы собираете у жителей налог натурой и лишаете людей последнего
куска хлеба?
- Эх, мессир Бальони, вы подняли не только чрезвычайно важный, но и
чрезвычайно грустный для меня вопрос, уж поверьте на слово. Но я обязан
выполнять распоряжения, идущие из Парижа. Мне, как и прочим здешним прево,
предписано каждую неделю посылать в столицу три воза с припасами, ибо мессир
де Мариньи боится народных волнений и хочет держать город в руках. И, как
всегда, страдает деревня.
- А когда ваши пристава нагружают три воза, они берут у жителей столько,
чтобы хватило еще и на четвертый, и этот четвертый вы оставляете себе?
У прево даже сердце зашлось от страха. Ах, лучше бы не было этого обеда,
станет он ему поперек горла!
- Что вы, мессир Бальони, да никогда в жизни! Как вы только могли
подумать?
- Да бросьте, бросьте, прево. А откуда, скажите на милость, вся эта
снедь? - воскликнул Гуччо, указывая на стол. - Окорока, насколько мне
известно, не произрастают на деревьях вашего сада. Да и ваши пристава, надо
полагать, не оттого так разжирели, что лижут лилии, вырезанные на их
деревянном жезле?
"Если бы я только знал, - подумал Портфрюи, - никогда бы не устроил ему
такого приема".
- Чтобы поддерживать порядок в государстве, - произнес он, - следует,
видите ли, досыта кормить тех, чьими руками он поддерживается.
- Не спорю, не спорю, - отозвался Гуччо. - Вы говорите то, что и положено
вам говорить. Человек, который обременен столь высокой миссией, как ваша, не
может и не должен рассуждать, как все прочие, или же действовать, как они.
Внезапно Гуччо переменил тон, он теперь с самым дружеским видом
поддакивал каждому слову хозяина и, казалось, целиком разделял его мнение.
Тут он бессознательно подражал его светлости Роберу Артуа, беседы и встречи
с которым произвели на юного ломбардца неизгладимое впечатление. Еще
немного, и он по-приятельски похлопал бы прево по плечу. А тот, изрядно
выпив для храбрости, приободрился и как павлин распустил хвост.
- Точно так же с податями, - заметил Гуччо.
- С какими податями?
- Ну конечно же, с податями! Вы их собираете как арендную плату. Ведь
надо на что-то жить, надо платить своим служащим. Поэтому волей-неволей вам
приходится накидывать.., чтобы удовлетворить и казну и себя. Как это вы
устраиваетесь? Удваиваете подати, верно ведь? Поскольку мне известно, так
поступают все прево.
- Более или менее, - охотно отозвался Портфрюи, уже не считая нужным
скрытничать или прибегать к околичностям, ибо он решил, что имеет дело если
не с прямым соучастником, то по крайней мере с лицом осведомленным. - Вы
правы, нас к этому вынуждают. Ведь чтобы удержать за собой свое место,
приходится золотить ручку одного из секретарей мессира Мариньи.
- Неужели самому секретарю мессира де Мариньи?
- Да уж поверьте на слово, до сих пор я посылаю ему известную сумму ко
дню святого Николая. А тут еще надо делиться с моим сборщиком налогов, не
говоря уже о том, что и бальи, который выше меня по должности, тоже норовит
попользоваться. Так что в конечном счете...
- Вам остается только в обрез, если я правильно понял... Ну так вот,
прево, поскольку вы мне обязаны, вы должны мне помочь, а я предложу вам
сделку, вполне для вас выгодную. Мне нужно кормить своих служащих. Каждую
неделю вы будете доставлять им соль, муку, бобы, мед, свежее или сушеное
мясо - словом, все, что необходимо для поддержания жизни, и за это вам будет
заплачено по самым высоким ценам, существующим в Париже, да еще с надбавкой
трех су на каждый ливр. Могу вам оставить даже в качестве задатка пятьдесят
ливров, - добавил Гуччо, хлопнув по кошельку, в котором зазвенело золото.
Этот мелодичный звон окончательно усыпил недоверие прево. Для вида он еще
немного поломался, оговорил наперед цены, определил количество посылаемых
припасов, количество, тут же удвоенное Гуччо, ибо он имел в виду также и
нужды семейства де Крессэ.
Так как Гуччо потребовал, чтобы кое-что из провизии было выдано ему
немедленно, прево повел гостя в кладовую, скорее напоминавшую торговый
склад.
Теперь, когда договор был заключен, скрытничать стало незачем. Портфрюи
был даже рад представившейся ему возможности безнаказанно похвастать
сокровищами своей кладовой, которыми он гордился больше, нежели своим
высоким служебным положением. Если тщеславие побудило Портфрюи стать прево,
то по своим природным наклонностям он был самый настоящий лавочник.
Круглолицый, курносый, он ловко двигался среди бочонков с чечевицей и
зеленым горошком, обнюхивал головки сыра, ласково касался своими
коротенькими ручками колбас, будто четки, свисавших связками с потолка. Хотя
он не меньше двух часов просидел за столом, казалось, аппетит его разыгрался
с новой силой.
"Было бы неплохо, если бы его кладовую разнесли вилами и палками,
молодчик этого вполне заслуживает", - думал Гуччо. Слуга приготовил гостю
огромный сверток продуктов и обернул полотном, чтобы скрыть от любопытных
глаз его содержимое. По приказанию Гуччо тюк приторочили к седлу.
- Если, не дай Бог, вам самому в Париже придется туго, я мог бы при
случае послать и туда воз припасов, - говорил Портфрюи, провожая гостя до
ворот.
- Спасибо, прево, подумаю над вашим предложением. Впрочем, расстаемся мы
с вами ненадолго. Будьте благонадежны, я замолвлю за вас, где полагается,
словечко, Распрощавшись с хозяином, Гуччо поскакал в Нофль, явился в
отделение Толомеи, где служащие дяди, узнав об энергичных действиях юного
тосканца, превознесли его до небес.
- Итак, каждую неделю вы будете доставлять в Крессэ под покровом ночи
половину из того, что привезет вам прево, или обитатели Крессэ сами будут
являться за продуктами. Мой дядя весьма заинтересован в судьбе этого
семейства, которому благоволят при дворе, хотя тому трудно поверить, видя их
теперешнее положение; так смотрите же хорошенько, чтобы у них ни в чем не
было недостатка.
- А платить они будут наличными или же приписывать следуемую сумму к их
долгу? - осведомился глава отделения.
- Составьте особый счет, я сам его прогляжу.
Через десять минут Гуччо, торжествующе размахивая тюком, как победитель,
ворвался в замок Крессэ. Когда он разложил в спальне Мари свои сокровища, на
глазах девушки выступили слезы.
- Я начинаю верить, Гуччо, что вы настоящий маг и волшебник! -
воскликнула она.
- Я готов сделать в сто раз больше, лишь бы к вам вернулись силы и лишь
бы вы любили меня. Каждую неделю вы будете получать столько же... Поверьте
мне, - с улыбкой добавил он, - это куда легче, чем отыскать в Авиньоне
кардинала.
При этих словах Гуччо вдруг вспомнил, что он прибыл в Крессэ не только
для того, чтобы расточать любезности. Воспользовавшись тем, что они были в
комнате одни, он осведомился у Мари, по-прежнему ли хранится в тайнике
часовни отданный ей прошлой осенью ларец.
- Вы обнаружите ларец в том самом месте, куда мы его с вами положили, -
ответила Мари. - И это также тревожило меня, я боялась, что могу умереть, а
как поступить с ларцом - не знала.
- Не тревожьтесь больше, я заберу ларец с собой. И если только вы меня
любите, молю вас, не говорите о смерти.
- Больше не стану, - ответила Мари, улыбаясь.
Уверив больную, которая с наслаждением взялась за чернослив, что он будет
теперь чаще наведываться к ней, Гуччо спустился в залу.
Он объявил мадам Элиабель, что привез с собой из Италии бесценные
чудодейственные реликвии и хочет помолиться один в часовне за окончательное
исцеление Мари. Вдова умилилась душой при мысли, что этот ловкий, деловой и
преданный их дому юноша к тому же еще столь благочестив. Нет, решительно он
обладал всеми мыслимыми достоинствами.
Гуччо, получив у хозяйки ключ, заперся в часовне; там он зашел за
маленький алтарь, без труда отыскал вращающийся камень и, порывшись среди
костей безымянного святого, отыскал свинцовый ларец, где лежала расписка,
выданная архиепископом Жаном де Мариньи. "Вот она, реликвия, могущая
исцелить все государство Французское", - шепнул он. Он водворил камень на
место и вернулся к хозяевам с самой благочестивой миной.
После жарких объятий владелицы замка и двух ее сыновей Гуччо, осыпаемый
благодарностями, поскакал в Париж.
По дороге он, чувствуя непомерную усталость, вынужден был остановиться на
ночлег в маленькой деревушке, именуемой Версалем. Только на следующий день
предстал он перед дядей и рассказал ему все, или, вернее, почти все свои
подвиги: в частности, он не особенно распространялся о распоряжениях,
отданных им относительно семейства де Крессэ, но упомянул их имя в связи с
их бедственным положением и обрушился на незаконные действия прево с такой
яростью и гневом, что банкир только диву давался.
- Ты привез расписку архиепископа? - спросил Толомеи.
- Конечно, привез, дядюшка, - ответил Гуччо, протягивая свинцовый ларец.
- Итак, ты уверяешь, - продолжал Толомеи, - что этот прево сам признался
в том, что удваивает налоги с целью выделять требуемую часть одному из
секретарей де Мариньи. А не знаешь, какому именно?
- Могу узнать. Портфрюи теперь считает меня своим лучшим другом.
- И он утверждает, что и другие прево действуют таким же образом?
- Утверждает совершенно определенно. Ну разве это не позор? Ведь все они
гнусно наживаются на голоде, все жрут, как свиньи, когда вокруг них мрет
народ. Разве не обязаны мы довести это до сведения короля?
Левый глаз Толомеи, тот самый глаз, который, как утверждала молва, еще
никому не удавалось увидеть, вдруг широко раскрылся, и лицо банкира приняло
не свойственное ему выражение иронии и тревоги. Одновременно банкир соединил
ладони и несколько раз потер кончики жирных пальцев с длинными острыми
ногтями.
- Что ж! Ты, Гуччо, привез мне добрые вести, - сказал он и добавил с
улыбкой:
- Весьма и весьма добрые вести.
В ВЕНСЕНЕ
Когда наш современник старается представить себе Средневековье, ему
кажется, что добиться своей цели он может лишь напряженной работой
воображения. Средние века видятся ему зловещей эпохой, отступившей во мрак
прошлого, тем часом истории, когда на небе вовсе не появлялось солнце, а
тогдашние люди, общественное устройство в корне отличались от того, что мы
видим сейчас. А ведь достаточно получше присмотреться к нашей Вселенной,
читать каждое утро свежие газеты, чтобы понять: Средневековье у нашего
порога, оно не желает уходить прочь и выражает себя не только в материальных
памятниках; оно продолжает жить за морем, омывающим наши берега, рядом,
всего в нескольких часах полета; оно составляет неотъемлемую часть того, что
в наши дни еще именуется Французской империей, и ставит перед
государственными деятелями XX века вопросы, которые те не в состоянии
разрешить.
Многие мусульманские страны Северной Африки и Ближнего Востока, где
сохранился во всей неприкосновенности быт XIV века, воссоздают в некоторых
отношениях картину жизни европейского Средневековья. Те же городские
трущобы, те же лачуги, те же узкие, кишащие народом улочки, выводящие
путника к роскошным дворцам; та же пропасть между ужасающей нищетой неимущих
классов и роскошью вельмож; те же бродячие рапсоды на перекрестках -
мечтатели и рассказчики городских новостей; та же почти сплошь неграмотная
масса, долгие годы терпящая гнев и вдруг охватываемая яростным мятежным
духом, чреватым кровопролитиями; то же вмешательство религии в общественные
дела; тот же фанатизм, те же интриги сильных мира сего, та же ненависть
между отдельными кланами, те же заговоры, до того запутанные, что они
неизбежно ведут к кровавой развязке!.. Средневековые конклавы имеют сходство
с мусульманскими школами, возглавляемыми фанатиками. Династичес
...Закладка в соц.сетях
