Жанр: История
Досье беглеца
...ихах.
Поэтический образ ядовитого восточного дерева отражал, по-видимому,
реакцию поэта на предложение распространять яд в "пустыне", где поэт жил.
Смысл этот, представляется, мог наполнить произведение и подсознательно. В
легендах, которые послужили Пушкину источниками, говорится, что за ядом
посылали каторжников, смертников, обещая им свободу. И они шли к ядовитому
дереву с последней надеждой освободиться. Над Пушкиным уже давно висело
предложение Бенкендорфа принести яд с обещанием за эти услуги сделать поэта
свободным, разрешить ему поехать за границу. О прецедентах такого рода он,
разумеется, знал. Читательница Александра Тверская, с которой мы поделились
мыслями о таком толковании "Анчара", вспомнила случай из жизни. Ее отец,
будучи в тюремной камере, мысленно обращался за поддержкой к Пушкину.
Отказаться от самооговора и оговора других стихотворение Пушкина помогло ему
— единственному из большой группы однодельцев. Удержала этого человека
мысль, что, принеся яд, подчинившись приказу владыки, он превратится в раба,
а смерти все равно не избежать. Выйдя на свободу спустя 24 года,
реабилитированный утверждал, что именно "Анчар" уберег его от
доносительства.
Не случайно публикация стихотворения (а Пушкин не отдавал его издателям
три года) привлекла внимание Третьего отделения, заподозрившего опасное
иносказание. Цензура пропустила стихи, ничего не обнаружив, а умный
Бенкендорф потребовал приказать Пушкину "доставить ему объяснение, по какому
случаю помещены... некоторые стихотворения его, и между прочим
Анчар, древо
яда, без предварительного испрошения на напечатание оных высочайшего
дозволения".
Пушкин понял, что дело плохо, но бросить прямое обвинение автору со
стороны Третьего отделения было не желательно: для этого цензорам пришлось
бы "раскрыться", указать на намеки, их суть. Бенкендорф приказал поэту
явиться и, отчитывая его, как подростка, обвинил в "тайных применениях" и
"подразумениях". Пушкин написал ему весьма резкий ответ, в котором, памятуя,
что лучшая защита — нападение, заявил, что "обвинения в применениях и
подразумениях не имеют ни границ, ни оправданий, если под словом дерево
будут разуметь конституцию, а под словом стрела самодержавие".
В письме этом Пушкин смело протестовал против двойной цензуры, которой
он подвергается вместо одной — царской. Решительный этот протест
многократно приводится в советских работах о Пушкине как доказательство
мужества и принципиальной позиции поэта в борьбе с самодержавием. Опускается
лишь одна деталь: когда порыв отваги прошел, Пушкин решил это письмо не
отправлять. А послал другое — "с чувством глубочайшего благоговения".
Цензура в самом деле стала невероятно придирчива. Пушкин сочинял
"Анчара", заменяя "самодержавного владыку" на "непобедимого", а в это время
Вяземский писал Пушкину об уморительном цинизме цензоров, которые обязаны
следить, чтобы в пропускаемых произведениях содержался патриотизм. Цензор и
писатель Сергей Глинка жаловался Вяземскому: "Черт знает за что наклепали на
меня какую-то любовь к отечеству, черт бы ее взял!".
Ошейник Третьего отделения всегда будет натирать шею Пушкину. Три года
спустя приятель поэта Николай Муханов запишет в дневнике, что на вечере у
Вяземского министр внутренних дел Д.Н.Блудов сказал, что министр иностранных
дел Нессельроде не хочет платить Пушкину жалования. "Я желал бы, чтобы
жалованье выдавалось от Бенкендорфа". Пушкин "тотчас смешался и убежал".
Глава пятнадцатая. НЕ СОВСЕМ ТАЙНЫЙ ОТЪЕЗД
Если мне откажут, думал я, поеду в чужие края,-- и уже воображал себя
на пироскафе. Около меня суетятся, прощаются, носят чемоданы, смотрят на
часы. Пироскаф тронулся: морской, свежий воздух веет мне в лицо; я долго
смотрю на убегающий берег — My native land, adieu!
Пушкин.
Он набросал эту картинку, приблизительно процитировав строчку из
байроновского "Чайльд-Гарольда". Нет сомнения, что в неоконченном наброске
"Участь моя решена, я женюсь", опубликованном через двадцать лет после
смерти писателя, это биографическая деталь, хотя поэт написал, будто бы
сделал перевод с французского. Из текста следует, что автор собирался
уехать, если ничего не получится с женитьбой. Пушкину не сидится на месте.
Он мечется из одного места в другое, и тема дороги перетекает у него из
одного стихотворения в другое.
Долго ль мне гулять на свете
То в коляске, то верхом,
То в кибитке, то в карете,
То в телеге, то пешком?
Печаль, тревога, безнадежность, тоска и отчаяние то и дело звучат в
стихах и письмах. "Пушкин в эту зиму бывал часто мрачным, рассеянным и
апатичным",-- вспоминала Анна Керн. Тяжелое состояние Пушкина отмечает и
Вяземский в письме к жене: "Он что-то во все время был не совсем по себе. Не
умею объяснить, ни угадать, что с ним было или чего не было, mais il n'
etait
pas en verve (но он был не в лучшем состоянии.-- фр.)". Софья Карамзина,
старшая дочь историографа, писала Вяземскому про Пушкина: "Он стал неприятно
угрюмым в обществе, проводя дни и ночи за игрой, с мрачной яростью, как
говорят". Снова, как двадцать лет назад, поэт готов послать эту жизнь к
черту, проститься со всем, что его окружает, и только женские прелести еще
способны скрасить мрак и вызвать чувство симпатии.
Он раздвоен, странен в поступках, непонятен окружающим. Катя Смирнова,
попова дочка, с которой Пушкин познакомился, будучи проездом в Малинниках,
после вспоминала: "Показался он мне иностранцем...". Накануне Нового, 1829
года, на общественном балу у танцмейстера Иогеля Пушкин встречает
шестнадцатилетнюю девицу Наталью Гончарову. Но и эта влюбленность не
отвлекла его от других серьезных планов. О намерении ехать на Кавказ или в
Европу Пушкин писал брату Льву, писал не по почте, конечно, еще 18 мая 1827
года, а после всех неприятностей и полученных от Бенкендорфа отказов и обид
стал еще более решительно собираться в дорогу.
Сразу оговоримся, что в биографии Пушкина, полной противоречий, которые
не удается объяснить, его кавказская эпопея остается одной из самых
загадочных, несмотря на многочисленные попытки разобраться в ее целях.
Первоисточник путаницы, разумеется, сам поэт: у него были весьма важные
причины скрывать истину.
В письме к матери Натальи Гончаровой Пушкин объяснял мотивы своего
отъезда внезапной влюбленностью и суровой реакцией матери на его
предложение. "Я полюбил ее, голова у меня закружилась, я сделал предложение,
ваш ответ, при всей его неопределенности, на мгновение свел меня с ума; в ту
же ночь я уехал в армию; вы спросите меня — зачем? клянусь вам, не знаю, но
какая-то непроизвольная тоска гнала меня из Москвы; я не мог там вынести ни
вашего, ни ее присутствия". На деле решение двигаться на Кавказ было принято
задолго до этого; предложение Гончаровой Пушкин сделал внезапно,
задержавшись в Москве по дороге из Петербурга на юг.
В письме Бенкендорфу, потребовавшему объяснений, Пушкин сообщает: "По
прибытии на Кавказ (зачем прибыл, опущено.-- Ю.Д.) я не мог устоять против
желания повидаться с братом, который служит в Нижегородском драгунском полку
и с которым я был разлучен в течение 5 лет. Я подумал, что имею право
съездить в Тифлис". Выходит, что мысль увидеть брата возникла у Пушкина уже
на Кавказе. Между тем задолго до поездки поэт говорил родственникам и
знакомым, что собирается повидать на Кавказе брата. Дядя поэта Василий
Пушкин писал Вяземскому из Москвы: "Александр Пушкин здесь и едет в Тифлис к
брату".
Задолжав много денег, выпивоха Лев уехал служить в армию за два года до
этого, как выразился Пушкин, "чтоб обновить увядшую душу". Но не самому ли
поэту хотелось того же самого: обновить увядшую душу? Итак, поездка к брату.
Но брату Пушкин писал, что он едет вовсе не к нему, а к своему другу:
"поеду... не для твоих прекрасных глаз, а для Раевского".
В черновике предисловия к "Путешествию в Арзрум" Пушкин еще несколько
сдвигает акцент, говоря, что ехал он на Кавказские воды (что означало для
читателя отдых у минеральных источников), а уж там решил свидеться с братом.
Пушкин добавляет то, что по понятным причинам не хотел сообщать Бенкендорфу:
о своем желании встретиться с "некоторыми из приятелей". Имеются в виду
опальные декабристы, сосланные на Кавказ и ставшие там, говоря современным
языком, оккупантами, причем вполне искренними. Но не только к ним ехал
Пушкин, добавим мы. Не застав на месте в Тифлисе друзей, сообщает он в
предисловии к своему "Путешествию", он решил увидеть "блистательный поход" и
поэтому отправился в Арзрум. На деле и раньше было известно, что он вроде бы
собирался именно в армию, а не пить минеральную воду.
Вообще говоря, писатель, публикующий заметки о своем путешествии, вовсе
не обязан оправдываться перед читателем. Думается, не случайно оправдание
целей вояжа на передовую так занимало Пушкина. Записки свои он опубликовал
спустя шесть лет, и в предисловии не раз возвращается к причинам, побудившим
его к поездке и к сочинению — теперь уже — воспоминаний. "Сии записки,--
пишет Пушкин в отброшенной им перед публикацией части предисловия,-- будучи
занимательны только для весьма немногих, никогда не были бы напечатаны, если
б к тому не побудила меня особая причина. Прошу позволение объяснить ее и
для того войти в подробности очень неважные, ибо они касаются одного меня".
По возвращении "я не стал оправдываться (в действительности, сделал это.--
Ю.Д.). Но обвинение важнейшее заставляет меня прервать молчание".
Речь в журналах, которые имеет в виду Пушкин, шла о том, что он не
воспел победы русского оружия, вернувшись с Кавказа. Выходит, публикация
осуществлялась им из стремления выполнить свой патриотический долг. В другой
рукописи Пушкин вдруг начинает отстаивать свое право писать или не писать о
поездке: "частная жизнь писателя, как и всякого гражданина, не подлежит
обнародованию". Так какой же была поездка — частной или деловой?
Реальных причин, по которым поэт ринулся на Кавказ, кажется нам, было
несколько. Самой таинственной из них представляется та, которая тщательно
отрицалась советской пушкинистикой, но, как мы попытаемся показать, была
ясна Бенкендорфу и даже Николаю I. Вернувшись, Пушкин по вполне понятной
причине постарался отмести истинные цели в своем оправдательном письме. "Что
именно имеет в виду поэт?-- спрашивает В.Кунин и отвечает.-- Прежде всего
разнесшийся клеветнический слух, будто он собирается через турецкое
побережье бежать за границу. Эта абсурдная мысль, судя по некоторым намекам,
пришла в голову Вяземскому; в разное время ее повторяли и некоторые
пушкинисты". Итак, клевета и абсурд — такова точка зрения официальной
советской пушкинистики.
Три причины выдвигаются этим автором в качестве истинных: "ностальгия
по декабризму", то есть стремление Пушкина встретиться с опальными
офицерами, желание вырваться из светской суеты, соединенное со страстью к
путешествиям, и, наконец, безудержная храбрость, "сопричастность
героическому делу русских воинов". У другого автора читаем: "Поездка Пушкина
на Кавказ в действующую армию летом 1829 г. определялась преимущественно
творческими интересами, хотя последние и были неотделимы от страстного
желания увидеть "друзей, братьев, товарищей".
Слухи о поездке Пушкина ходили разные, тайной она не была. Писатель и
цензор Владимир Измайлов писал Вяземскому: "Пушкин на полете к югу и,
вероятно, к новой славе литературной". Василий Ушаков, театральный критик и
писатель, вспоминал, что он "встретился в театре с одним из первоклассных
наших поэтов и узнал из его разговоров, что он намерен отправиться в
Грузию".
Говорили, что поэт, продувшись в карты, поехал туда выигрывать деньги.
Вяземский считал, что разрешение Пушкину ехать в армию могли пробить
офицеры-игроки. У них он выиграл деньги, которые пустил на путевые расходы,
а там надеялся еще выиграть. К такому предположению были основания: в
полицейском списке московских картежников за 1829 год общим числом 93, под
номером 1 значится Федор Толстой, 22 — другой приятель Пушкина Нащокин, 36
— сам Пушкин, "известный в Москве банкомет". Но, разумеется, такой слух не
столь опасен, может, даже выгоден.
Об отбытии Пушкина фон Фок докладывал Бенкендорфу, и все соображения
тут невероятно интересны: "Я вам сказывал (значит, еще раньше доложил.--
Ю.Д.), что Пушкин поехал отсюда в деревню
один. Вот первое о нем известие от
собачонки его Сомова. Что далее узнаю, сообщу. Вспомните при сем, что у
Пушкина родной брат служит на Кавказе и что господин поэт столь же опасен
pour l'Etat (для государства.-- фр.), как неочиненное перо. Ни он не затеет
ничего нового в своей ветреной голове, ни его не возьмет никто в свои затеи.
Это верно!.. Laisser le courir le monde, chercher des filles, des
inspirations pоГТtiques et — du jeu. (Предоставьте ему обойти свет, искать
девиц, поэтических вдохновений и — игры.-- фр.) Можно сильно утверждать,
что это путешествие устроено игроками, у коих он в тисках. Ему верно обещают
золотые горы на Кавказе, а когда увидят деньги или поэму, то выиграют — и
конец".
Слух о бегстве поэта за границу не был в действительности ни
клеветническим, ни абсурдным. 18 октября 1828 года Пушкин провожал за
границу Соболевского, прочитав ему напоследок "Полтаву" и седьмую главу
"Онегина". "Соболевский один, без Пушкина, отправился в первую европейскую
поездку",-- пишет, противореча себе, В.Кунин. Этой поездке одного
Соболевского предшествовали долгие переговоры. Пушкин зазывал Соболевского в
Петербург: "Мне бы хотелось с тобой свидеться да переговорить о будущем". О
том переговорить, добавим мы, про что по почте писать было нельзя. Год
спустя план изменился в связи с отъездом Соболевского в одиночку, но, как мы
увидим, продолжал осуществляться. Он ждал Пушкина в Европе.
Многое известно о дружбе Пушкина с Сергеем Соболевским, а конкретные
детали их путешествия остаются тайной. Намерения отправиться за границу в
1827 и в 1828 годах были у приятелей очень серьезными. Не исключено, что
Соболевский откладывал в течение всего года собственный отъезд из-за
Пушкина, которому отказывали в выезде и опутывали неприятностями. Планы
друзей менялись на ходу. Перед отъездом друга Пушкин заказал свой портрет у
художника Тропинина и подарил его Соболевскому. А тот сделал маленькую
копию, которую увез с собой.
Библиотека Соболевского осталась на хранение Ивану Киреевскому, но
Пушкин продолжал брать оттуда книги, о чем Киреевский уведомлял хозяина. По
отъезде они с Пушкиным друг другу не писали, и в этом тоже можно
подразумевать сговор. Но в письмах общим знакомым Сергей Александрович то и
дело наводил справки о поэте. Из Флоренеции Соболевский просит Киреевского:
"Скажи Пушкину, что я пришлю ему 200 бутылок Aliatico на следующих условиях:
1) он мне напишет восемь страниц сплетен своего сердца; 2) известит меня о
здоровье Людмилки, Анны Петровны и Лизы; 3) назначит мне, к кому адресовать
в Петербург; 4) заплатит мне 250 рублей, ибо Aliatico здесь не более 125
centimes il fiasco (125 сантимов за бутылку.-- Ю.Д.); 5) пересылку выплатит,
но это, впрочем, вздор, как и пошлина. Не могу не похвалиться Флоренцией. Я
везде принят, как старый знакомый, всюду позван и, вероятно, через три дня
буду давно и всюду забыт при отъезде, ибо Флоренция — трактир Италии".
Весь этот вздор, как Соболевский сам пояснил, нужен был ему, чтобы
затуманить в письме, идущем через перлюстрацию, кое-какие важные детали.
"Прошу тебя,-- продолжает он,-- написать больше о Пушкине, как и когда
приехал, где и как жил, в кого влюблялся и когда едет". Неужели для
Соболевского могло быть важным, когда Пушкин едет на Кавказ, если бы за
Кавказом не последовала поездка к нему в Италию? Первым на эти слова в
нетрадиционном ракурсе обратил внимание К.Черный: "Когда едет? Это означало:
когда Пушкин будет бежать за границу". Разумеется, бежать — ведь в
легальном выезде ему отказано.
Киреевский, издатель журнала "Европеец", был, по-видимому, в курсе
планов Пушкина с Соболевским. Во всяком случае в ответном письме Киреевский
отвечал насчет Пушкина столь же непонятно: "Такого мозгу, кажется, не
вмещает уже ни один русский череп, по крайней мере, ни один из ощупанных
мною". Ум Пушкина перерос Россию — так, пожалуй, мог Соболевский
истолковать намек Киреевского.
А Россия ведет в это время сперва персидскую, а затем турецкую
кампании. Поняв, что разрешения ему не дождаться, Пушкин решает ехать в том
направлении самовольно.
Примерно в марте или апреле 1829 года он пишет повинную записку Ивану
Алексеевичу Яковлеву, которому проиграл он в карты 6000 рублей. "Ты едешь на
днях, а я все еще в долгу. Должники мои мне не платят, и дай Бог, чтоб они
вовсе не были банкроты, а я (между нами) проиграл уже около 20 т. Во всяком
случае ты первый получишь свои деньги. Надеюсь еще их заплатить перед твоим
отъездом".
Как видим, они "на ты". Двадцатичетырехлетний Иван Яковлев, с которым
Пушкин сходится в этот период, был правнуком известного богача и фабриканта
Саввы Собакина. Наследник сказочных богатств: земель, горных и
железоделательных заводов, домов в Петербурге — Яковлев широко жил и
азартно играл. Пиры, праздники, сопровождавшиеся выходками, о которых
говорил весь Петербург, видимо, опостылели молодому человеку, и он стал
собираться на жительство в Европу, что вскоре, как пишет Пушкин в
цитированном выше письме, осуществил. В Париже он провел двадцать лет,
сохранив тот же образ жизни и шокируя парижан.
Пушкин играл в это время в карты действительно много. В 1829 году он
проиграл 24800 рублей и долг уплатил с трудом в 1831 году. Однако между
Пушкиным и Яковлевым в 29-м году были, как мы сейчас увидим, помимо карт,
переговоры, связанные с выездом поэта за границу. Об этом есть
свидетельства, хотя и скупые, с провалом во времени.
Яковлев благополучно отбыл в Париж, откуда, не имея никакой информации
о Пушкине и не дождавшись его, просил общего знакомого Николая Муханова,
служившего адъютантом петербургского генерал-губернатора, передать Пушкину,
что об их договоренности Яковлев не забыл. "Благодарю за несколько слов о
Пушкине,-- говорится в письме Яковлева Муханову.-- Если он не уехал в
деревню на зиму, то кланяйтесь поэту-герою. Он чуть ли не должен получить
отсюда небольшого приглашения анонимного. Дойдет ли до него? А не худо было
бы ему потрудиться пожаловать, куда зовут. Помнит ли он прошедшее? Кто занял
два опустевшие места на некотором большом диване в некотором переулке? Кто
держит известные его предложения и внимает погребальному звуку, проводимому
его засученною рукою по ломберному столу?".
Все это письмо зашифровано. Намеки представляются очень важными,
поскольку все связаны с выездом Пушкина, но не очень ясны. Не понятно, что
это за анонимное приглашение, которое было послано (иначе бы ни к чему было
и беспокойство). Получил ли его Пушкин? Приглашения поэт, по-видимому, не
получил, значит, оно было перехвачено. Напоминая о прошедшем, Яковлев вряд
ли имеет в виду пушкинский долг. Человек деликатный и тактичный, да к тому
же невероятно богатый, он не стал бы намекать на какие-то шесть тысяч
рублей.
Остается предположить, что "прошедшее" — это их переговоры о том,
чтобы встретиться в Париже. "Некоторый переулок" — скорей всего, Загибенный
на Васильевском острове, в котором Яковлев жил. На кого, сидевшего на
большом диване, намекает Яковлев? Может быть, это они сами сидели рядом и
обговаривали детали выезда? Или там был третий человек, который должен
участвовать в совместных делах? Чьи и какие хранятся предложения? У кого?
Легче всего предположить, что речь идет о продолжении игры, на этот раз в
Париже. Но, думается, не только это. Наиболее вероятно, что имеется в виду
договоренность Яковлева с Пушкиным вместе путешествовать. А может, и
какие-нибудь издательские дела, которые поэт собирался предпринять при
финансировании этих дел приятелем? Словом, в письме Ивана Яковлева явно
сказано больше, чем читается.
Б.Модзалевский в комментарии к яковлевскому свидетельству писал:
"Письмо это намекает, по-видимому, на новые планы Пушкина о поездке за
границу,-- быть может, при помощи или при поддержке Яковлева". Л.Черейский
тоже считает, что Яковлев "намекал, что хотел бы видеть его (Пушкина.--
Ю.Д.) в Париже; по-видимому, он сам намеревался содействовать поездке".
Остается вопрос: как именно Иван Яковлев содействовал поездке и хотел
поддержать поэта-беглеца? Договаривались они весной, а приведенное письмо
написано в декабре 29-го года, когда Пушкин уже вернулся с Кавказа, о чем
Яковлев, возможно, и не знал. Долг 6000 рублей Пушкин Яковлеву так и не смог
отдать, он был возвращен опекой после смерти поэта.
Еще одна нить от Пушкина из России за границу тянулась к графу
Каподистриа. Мы помним роль доброго гения, которую граф сыграл, будучи
статс-секретарем Министерства иностранных дел в 1820 году, превратив ссылку
подчиненного ему Пушкина в командировку к своему другу, наместнику
Бессарабии Инзову. Каподистриа и позже интересовался судьбой поэта. Пушкин
не раз, будучи в южной ссылке, вспоминал этого человека добрым словом, а
когда вернулся, грек Каподистриа, оказавшийся жертвой русских интриг, уже
уехал в бессрочный отпуск в Швейцарию. В Женеве он жил как частное лицо в
ожидании перемен. В начале 1828 года народным собранием Греции Каподистриа
был избран главой греческого правительства, пользовался популярностью и
мечтал стать королем Греции, но честолюбивые замыслы его не реализовались.
Собираясь на Кавказ, Пушкин пытался установить связи со старым своим
покровителем и начальником Каподистриа. О контактах этих мало что известно,
по-видимому, связь была устная, через общих знакомых. Грузинский пушкинист
И.Ениколопов пишет: "Его (Пушкина.-- Ю.Д.) обуревало одно стремление,--
вырваться из этих тисков на волю — в страну, где главой государства был
избран доброжелательно к нему относившийся Иоанн Каподистриа, там, мнилось
ему, осуществятся его заветные мечтания". Для этого Пушкину надо было
перебраться из азиатской части Турции в европейскую, а оттуда в Грецию к
Каподистриа.
В Париже в это время находился и другой покровитель Пушкина Александр
Тургенев; "страстно любя Россию, он... почувствовал себя в ней лишним". Его
брат Николай, декабрист и эмигрант, тоже жил за границей. Вяземский говорил,
что Александр Иванович был космополитом. По натуре человек эклектический,
Тургенев не писал, но был мастером в отыскании редких исторических
материалов в архивах Европы и был окружен литературными друзьями, среди
которых первым стал Пушкин. Они часто общались до отбытия Пушкина на юг.
"Тургенев, верный покровитель попов, евреев и скопцов",-- лихо написал об
этой человеколюбивой натуре юный Пушкин. Потом они переписывались, а в 1825
году Тургенев уехал за границу. Начались его скитания по миру. В архиве
сохранились о нем стихи неизвестного автора:
Где был иль где он не бывал?
И к дальним — сердцем ближе,
В Париже о Москве вздыхал,
В Москве же о Париже.
Европу облетая вкруг,
Везде спешит явиться,
Из Рима рвется в Петербург,
Оттуда в Рим умчится.
Двадцать лет он жил в Европе, изредка приезжая (он отвез гроб с телом
Пушкина в Святогорский монастырь), но в России Тургенев стал уже чужим. В
1832 году Александр Воейков писал из Петербурга: "А.И.Тургенев провел здесь
и в Москве почти год. Он стал дик и странен в образе мыслей и суждений. Он
потерян для России". "Дик и странен" — следует читать, что Тургенев
сделался еще более западным человеком, чем был всегда. Но для Пушкина
Тургенев не только не был ни дик, ни странен, ни потерян, но оставался
близким по духу человеком, с которым поэт стремился увидеться.
Важной фигурой в замысле Пушкина был и его близкий друг и
единомышленник Николай Раевский-младший, который служил на Кавказе под
началом генерала Паскевича. Он уже не раз помогал поэту, и Пушкин мог
рассчитывать на его внимание и его плечо. Н.Н.Раевский-отец воевал здесь с
Персией, а позже сын его стал командиром полка. Старик был в курсе дела или,
по меньшей мере, знал, что Пушкин собирается к его сыну. Еще в ноябре 1827
года Пушкин хотел наладить переписку с Николаем через отца. Пушкин мог и сам
написать своему другу, но, по-видимому, не хотел, как мы теперь говорим
"засвечиваться". Через отца писать было удобнее. Расчет был на поддержку,
укрытие по дороге и, конечно, на связи.
Ближе к поездке Пушкин взял письмо у Раевского-старшего. Это произошло
3 апреля 1829 года. "Пушкин хотел из Петербурга к тебе ехать,-- писал старый
генерал,-- потом из Москвы, где нездоровье его еще раз удержало. Я ожидаю
его извещения, и письмо сие назначено к отправлению с ним". Из письма этого
выясняется причина, почему Пушкин по дороге из Петербурга на Кавказ так
долго пробыл в Москве. По-видимому, болезнь, а не сватовств
...Закладка в соц.сетях
