Жанр: История
Досье беглеца
...читанной стратегии верноподданничества. Из-за обилия матерщины нечего
было и думать о напечатании стихотворения, но в устном распространении оно
вызывало улыбку. А для воспитания патриотических чувств накануне войны все
средства хороши. Время поправило Пушкина: он считал автором французской
песни Беранже, но сочинил ее на самом деле Дебро.
Следом за "Рефутацией" пишутся стихи "Друзьям", которые автор
немедленно поспешил представить на высочайшую цензуру. На упреки знакомых в
подхалимстве царю (которые, конечно, дошли до Николая Павловича и могли
испортить дело) Пушкин пытается убедить всех в своей искренней любви к
императору:
Нет, я не льстец, когда царю
Хвалу свободную слагаю:
Я смело чувства выражаю,
Языком сердца говорю.
Далее следует перечисление достоинств хозяина государства, восхваление
его за честность, доброту, милости, заботу о России и даже за то, что
"освободил он мысль мою". Стихотворение это — уже не восторги после
возвращения из ссылки. Это поэтическое лизание того, что Владимир Даль
называет в своем словаре местом, по которому у французов запрещено телесное
наказание. Пушкин стремится опутать императора такой паутиной лести,
высказаться столь пылко, чтобы Его Величество в состоянии дурмана,
поморщившись, разрешил поэту ехать, куда он хочет.
Пушкин перестарался. Предложение опубликовать это сочинение смутило
царя, который, однако, не возражал против его распространения, так сказать,
в Самиздате, о чем Пушкину сообщил Бенкендорф. Не ожидал поэт и столь резкой
реакции друзей. Павел Катенин при свидетелях обвинил Пушкина в прямой лести,
и между старыми друзьями произошла ссора. Николай Языков писал еще более
резко: "Стихи Пушкина "Друзьям" — просто дрянь". Пушкин между тем, как нам
кажется, надеется, что лесть даст свои плоды. Какие-то намеки насчет
заграницы действительно сделаны: позже князь Вяземский скажет, что были
"долгие обещания". Обещания властей были "вытягивающими", то есть
провоцирующими, и без всяких гарантий. Но иначе и быть не может, риск, как
говорится, благородное дело. Ради достижения цели поэт все более рисковал
своей репутацией.
В начале января 1828 года Пушкин неожиданно сочиняет для Третьего
отделения странную бумагу. В наше время, когда тайная полиция хочет привлечь
писателя к сотрудничеству, один из банальных способов — это предложить
написать психологический портрет другого писателя, который в данный момент
по тем или иным соображениям интересует тайную полицию. Невинную
характеристику на своего доброго знакомого Адама Мицкевича пишет Пушкин для
ведомства Бенкендорфа. Он намекает на желание Мицкевича вернуться в Польшу,
и это дает нам возможность предположить, что Пушкин писал бумагу с ведома
Мицкевича. Но и скромная роль посредника или ходатая между опальным польским
поэтом и русской тайной полицией была опасна для Пушкина и читалась
Бенкендорфом весьма определенно.
Поэт перебирал любые возможные варианты, чтобы ослабить ошейник. Его
зигзаги в данный момент объясняются именно поисками выхода. Еще осенью в
Михайловском возобновились контакты Пушкина с Алексеем Вульфом. Последний
закончил университет в Дерпте (откуда они с Пушкиным собирались бежать за
границу два года назад) и стал гусарским офицером. Вульфу предстояло
участвовать в русско-турецкой войне, и разговоры их вертелись вокруг этой
темы (если не считать женщин). Встречи продолжаются то в имении Вульфов
Малинниках, куда Пушкин заезжает погостить на несколько недель, то в
Петербурге, где Вульф служил до самого отбытия в действующую армию. После
этого у Пушкина появилась на Европейском театре войны, на Дунае, еще одна
опорная точка на тот случай, если поэт вдруг туда попадет.
Возможность оказаться за пределами русского магнетизма стала вдруг
ощутимо реальной, когда в Петербурге появился окутанный славой Александр
Грибоедов. Жизнь этого удивительного человека словно демонстрировала русскую
пословицу "Судьба — индейка, а жизнь — копейка". Крупный дипломат,
писатель, диссидент и конспиратор, озабоченный подпольными планами
переустройства всей России, друг декабристов, арестованный после попытки
переворота, Грибоедов весьма удачливо выкарабкался на поверхность. Генерал
Ермолов, получивший приказ арестовать его и с рукописями доставить к
императору, предупредил Грибоедова, дав ему возможность сжечь опасные
бумаги.
Грибоедов был сторонником разжигания турецко-персидского конфликта,
который способствовал подъему греческого восстания. Теперь он считал, что
хорошие отношения Петербурга с Лондоном и Парижем удержат Англию и Францию в
нейтральном положении. Это даст возможность русским воевать против турок без
сопротивления европейских держав, а заодно поддерживать и Грецию, усиливая
свое влияние и на Балканах. Позже, когда Россия оккупировала земли до Дуная,
Адрианопольский мир подтвердил, что Грибоедов прав. Посланный Паскевичем
Грибоедов привез императору Туркманчайский мирный договор, который узаконил
оккупацию Армении и Нахичевани. Каспийское море стало русской
собственностью.
В Петербурге по случаю победы громыхали пушечные салюты. Николай
наградил Грибоедова новым чином, алмазным крестом и деньгами. Было много
толков о том, что таких денег (40 тысяч золотом) никто не получал со времен
Бородинского сражения, за которое Кутузову было пожаловано 100 тысяч. По
традиции к фамилии прибавили победу и стали называть его
Грибоедов-Персидский. А Грибоедов удивил знакомых тем, что большую часть
денег передал Булгарину на издание своей комедии "Горе от ума".
Принято считать, что Пушкин и Грибоедов не были близкими людьми, хотя
познакомились давно и вместе давали присягу на службе. Вот что писал им в
общем послании тот, кто третьим расписался под той же присягой, а теперь
оказался на каторге,-- Кюхельбекер: "Любезные друзья и братья поэты
Александры. Пишу к вам вместе: с тем, чтобы вас друг другу сосводничать".
Оба поэта были не только Александры, но и Сергеевичи, и родня. И круг у них
был один, и общих знакомых хоть отбавляй. Кишиневский друг Пушкина Алексеев
сопровождал Грибоедова во время вояжа в Персию. Грибоедов был другом
Катенина, с которым Пушкин, хотя и поссорился сейчас, но был в приятелях
много лет.
Прибыв в Петербург, полысевший и рано состарившийся, как и Пушкин,
Грибоедов поселился в той же гостинице Демута, и около трех месяцев они
виделись почти каждый день. Царь сказал о Пушкине, что это один из самых
умных людей в России, а Пушкин говорил буквально то же самое о Грибоедове.
Выходит, два самых умных русских человека жили теперь рядом. Встречались они
и в гостях у общих друзей: у Всеволожского, у французского эмигранта графа
Лаваля. По мнению грузинского пушкиниста И.Ениколопова, оба были откровенны
в своем страстном желании вырваться на свободу из чиновничьего Петербурга,
из-под унизительной опеки.
Но дело не только в их общих взглядах. Еще до попытки декабрьского
переворота Грибоедов связывался с приехавшим из Соединенных Штатов Дмитрием
Завалишиным, который подбирал в России опытных земледельцев с семьями для
эмиграции в Калифорнию. Согласных ехать Завалишин обещал выкупить из
крепостного состояния. Теперь эта идея приняла русский колониальный оттенок:
Грибоедов, а с ним и Пушкин, размышляли о переселении крестьянских семей в
Закавказье. У Ермолова уже был опыт выписки колонистов из Германии, теперь
христиан завлекали в Армению из Персии.
Грибоедов, его приятель, муж сестры Всеволожского, тифлисский
гражданский губернатор Николай Сипягин и будущий губернатор Петр
Завилейский, а с ними и Всеволожский обсуждали вопрос о том, как на основе
прогрессивной экономической теории Адама Смита улучшить состояние и
богатства захваченных Россией земель. Все участники проекта были людьми не
только умными, но и практичными. Политика огня и меча не давала результатов.
По Смиту, государство вообще не должно вмешиваться в экономику. Грибоедов
размышлял о системе свободного предпринимательства западного образца,
которая потеснит русский деспотизм.
Подражая Северо-Американским компаниям, Грибоедов и его единомышленники
выдвинули проект Российско-Закавказской компании, которая будет осуществлять
внедрение вольнонаемного труда, развивать транспорт, торговлю с Западом и
просвещение. Новый трест для развития экономики края встретил поддержку ряда
влиятельных лиц в правительстве. Участники предвидели от предприятий большие
доходы. По-видимому, Пушкин был непременным участником дискуссий и загорелся
новой идеей. Уже цитированный нами Ениколопов, много работавший в грузинских
архивах в поисках документов Российско-Закавказской компании, пишет об
участии Пушкина в этом проекте даже так: "Отныне все помыслы поэта
сосредоточиваются на нем".
Скорей всего, в этом экономическом проекте Пушкина занимала финансовая
сторона дела, а главное — открывающаяся возможность прямой связи компании с
заграницей. В "Записке об учреждении Российской Закавказской компании"
Грибоедов планировал захват русскими порта Батуми. Несколько раз весной 1828
года Пушкин с Грибоедовым, Вяземским и Крыловым собираются вместе, чтобы
обсудить возможность совместной поездки за границу. К ним присоединяется
князь Вяземский, который описал их планы: "...смерть хочется, приехав, с
вами поздороваться и распроститься, возвратиться в июне в Петербург и
отправиться в Лондон на пироскафе. Из Лондона недели на три в Париж, а в
августе месяце быть снова у твоих саратовских прекрасных ножек (имеются в
виду ножки жены Веры.-- Ю.Д.)... Вчера были мы у Жуковского и сговорились
пуститься на этот европейский набег: Пушкин, Крылов, Грибоедов и я. Мы можем
показываться в городах как жирафы: не шутка видеть четырех русских
литераторов. Журналы, верно, говорили бы об нас. Приехав домой, издали бы мы
свои путевые записки: вот опять золотая руда. Право, можно из одной
спекуляции пуститься на это странствие. Продать заранее написанный
манускрипт своего путешествия, которому-нибудь книгопродавцу или, например,
Полевому, деньги верные...".
Вяземский мечтал поехать вместе с Грибоедовым в Персию, но говорил, что
теперь ему и проситься нельзя. Д.Д.Благой, комментируя встречу четырех
писателей, отмечает стремление всех четырех "хотя бы на время вырваться".
Между тем Никиту Всеволожского из Министерства иностранных дел в
Петербурге переводят на Кавказ. Туда же собирается втянутый в проект
компании приятель и в прошлом коллега Пушкина по Министерству иностранных
дел дипломат Федор Хомяков, только что приехавший из Парижа и теперь
направляемый графом Нессельроде в распоряжение кавказского
главнокомандующего Паскевича. Паскевич был женат на двоюродной сестре
Грибоедова. Возвращавшийся в Персию в должности министра-резидента Грибоедов
встретился с Паскевичем и говорил с ним о том, что до этого обсуждал с
Пушкиным в Петербурге. Речь шла не только о новой компании для развития
края, но, по-видимому, и о самом поэте, который мог очутиться на Кавказе. А
Пушкин в Петербурге нащупывал разные возможности, готовый остановиться на
любой из них, лишь бы она оказалась реальной.
В начале февраля 1828 года Пушкин вывихнул ногу и лежал в постели, а
когда вставал, прихрамывал. Год, по его мнению, был невезучий. Но поскольку
под лежачий камень вода не течет, надо было как-то действовать. Как всегда,
он несколько недооценивал поступки властей и считал, что после его
комплиментарных сочинений император стал к нему добрее и можно перейти к
просьбе. Внешние обстоятельства этому способствовали.
Мирный договор с Персией развязывал руки для войны с Турцией. Идея
овладения Царьградом оставалась частью великорусского патриотического
сознания. Еще осенью русский флот одержал победу над турецким. Шла
подготовка к захвату турецких территорий с обеих сторон Черного моря.
Предстоящий военный хаос будоражил сознание поэта. Границы не охраняются,
становятся гибкими, стираются, возникают новые. Власти меняются, одни
порядки и законы сменяются другими. Война всегда переселяет множество людей
из страны в страну. Толпы людей исчезают, попадают в плен, дезертируют,
просто бегут. Легко затеряться, тихо объявиться на другом конце Европы. Он и
раньше видел некое упоение в бою, вспоминал свои кишиневские планы насчет
Греции.
В письме собирающемуся за границу Соболевскому от февраля 1828 года
Пушкин интересуется: "Пиши мне о своих делах и планах". Поэт не уверен, что
заглянет в Москву, и добавляет: "Во всяком случае в Петербурге не остаюсь".
Не в Михайловское (как он писал раньше), не в Москву,-- куда же тогда? В
письме Бенкендорфу от 5 марта имеется приписка: "Осмеливаюсь беспокоить Вас
покорнейшей просьбою: лично узнать от Вашего Превосходительства будущее мое
назначение". На письме этом Бенкендорф сделал пометку карандашом:
"Пригласить его ко мне послезавтра в воскресенье в 4-м часу". Пушкин получил
записку явиться к начальнику Третьего отделения 11 марта в 4 часа. "Можно
лишь предполагать, что Пушкин уже в марте добивался быть назначенным в
действовавшую в Турции нашу армию",-- считает Лемке.
Пушкин пытается пробиться в армию, двигающуюся на Турцию, для чего
просит Бенкендорфа о содействии. Война еще не началась, но она висит в
воздухе. По-видимому, поэт получил от Бенкендорфа неопределенный (но не
отрицательный) ответ: Бенкендорф обещал доложить государю. Прошло чуть
больше месяца. 14 апреля 1828 года Россия объявила Турции войну, русские
войска к этому моменту уже перешли границу и вторглись на турецкую
территорию, а ответа Пушкин не получил. 18 апреля он явился в канцелярию,
"дабы узнать решительно свое назначение". Его не только не впустили, но даже
не разрешили дожидаться Бенкендорфа. Пришлось написать ему почтительное
письмо: "судьба моя в Ваших руках".
Слухи о том, что Пушкина прикомандировали к Собственной канцелярии
государя, уже ходили. Жуковский написал об этом, как о деле решенном, своей
племяннице Александре Воейковой. Всезнающий чиновник по особым поручениям
при московском генерал-губернаторе А.Я.Булгаков размышлял в письме брату:
"Август и Людовик XIV имели великих поэтов. Пушкин достоин воспевать
Николая". Вяземский обратился с такой же просьбой об отправке в армию, и,
похоже, ему обещали подобрать гражданскую должность на театре военных
действий. В тот же день Пушкин и Вяземский встретились и отправились гулять
за Неву. Подробности прогулки мы знаем из письма Вяземского жене,
написанного сразу после их встречи. День этот был холодный, из Ладожского
озера по Неве шел мелкий лед. На лодке переправились друзья к
Петропавловской крепости и бродили по ней часа два, как выразился Вяземский,
"по головам сидящих внизу в казематах".
Однако содержание их разговоров не могло быть передано в письме к жене.
Разговор почти наверняка вертелся вокруг политической ситуации и
предпринятых ими шагов. Вяземский очень изменился. Человек умеренный
(Вяземский был церковным старостой в своем приходе), два года назад он
убеждал Пушкина пойти на компромисс, покаяться, дать честное слово в
послушании, лишь бы вернули из ссылки. Он не был трусом. В Бородинском
сражении под ним были убиты две лошади, а он продолжал участвовать в бою.
Происходящее вокруг еще недавно он холодно называл "лютой существенностью",
но в 1827 году сделался злым, чему свидетельство ходившее по рукам известное
его стихотворение "Русский бог". Суждения его стали крайними,
пессимистическими.
В письме, отправленном за границу Александру Тургеневу, князь Вяземский
писал: "Как трудно у нас издавать журнал. Вовсе нет сотрудников, а все
сотрутники. Иностранные журналы доходят поздно, неверно, разрозненные,
оборванные в цензурной драке. Чужих материалов нет; своих не бывало. Пишущий
народ безграмотен; грамотный не пишет. Наши Шатобрианы, Беранжи, Дарю
гнушаются печати, и вертишься на канате перед мужиками в балагане
журнальном, под надзором полицейского офицера, один с Булгариными,
Каченовскими и другими паяцами, которые, когда расшумятся, начнут ссать на
публику. Вот портрет автора в России".
Письма Вяземского, видимо, перлюстрировались после его увольнения со
службы. В апреле 1828 года, о котором идет речь, Николаю I донесли, что
Вяземский с Пушкиным были на вечеринке у писателя Владимира Филимонова и что
Вяземский собирается издавать "Утреннюю газету". На это последовало не
только запрещение, но и обвинение в безнравственности, развратном поведении
и дурном влиянии на молодых людей. Возникла угроза подвергнуться строгим
мерам. Вместе с Пушкиным Вяземский ищет выход из тупика.
О настроении обоих поэтов можно иметь представление по письму, которое
Вяземский написал Александру Тургеневу в Лондон. В Англию уезжал лицейский
приятель Пушкина Сергей Ломоносов. Пушкин послал с этой же оказией Тургеневу
свои старые и только что вышедшие издания, в том числе "Евгения Онегина".
"Петербург стал суше и холоднее прежнего,-- писал Вяземский.-- Эгоизм брюха
и жопы, добро бы европейский эгоизм головы, овладел всеми. Общего разговора
об общих человеческих интересах решительно нет... Здесь одна связь: связь
службы, личных выгод...".
Возмущение Вяземского находит выход: "И есть же люди, которые почитают
за несчастье быть удаленными из России. Да что же может дать эта Россия?
Чины, кресты и весьма немногим обеспечение благосостояния. Да там, где или
Россия отказывается вам давать эти кресты и чины, или вы сами отказываетесь
их иметь, там нет уже России, там распадается, разлетается она по воздуху,
как звук. Не дает она вам Солнца и дать не может, ни Солнца физического, ни
Солнца нравственного. Чем, что она согреет, что прекрасного, что высокого
оплодородить она может! Разумеется, тоска по России дело святое, ибо она
рождается благородными возвышенными чувствами, но все ж она болезнь une
maladie mentale, достойная уважения и которою страдать могут одни избранные,
чистые душою, благородною страстью кипящие люди, но со стороны, но здоровым
мучения этой болезни непонятны, а если понятны, то единственно мыслию, а не
чувством соответствующим".
Итак, возможность их существования в России, война и заграница — вот
темы, которые обсуждали Пушкин и Вяземский. Как отчетливо сформулировал
Вяземский в письме Тургеневу, "или в службу, или вон из России". Между тем
на письме, полученном от Пушкина, Бенкендорф уже на следующий день наложил
резолюцию: "Ему и Вяземскому написать порознь, что Государь весьма хорошо
принял их желание быть полезными службою, что в армию не может их взять, ибо
все места заняты и отказывается всякой день желающим следовать за армией, но
что Государь их не забудет и при первой возможности употребит их таланты".А
еще через день оба поэта эти уведомления получили.
В официальном ответе Бенкендорфа причина отказа следовать в армию
("поелику все места в оной заняты") звучит с явной издевкой, будто Пушкин
просился в командиры полка. Истинную причину объясняют письма великого князя
Константина Павловича и записки великой княгини Марии Павловны. В письме к
Бенкендорфу Константин Павлович писал: "Поверьте мне, любезный генерал, что,
ввиду прежнего их (Пушкина и Вяземского.-- Ю.Д.) поведения, как бы они ни
старались теперь выказать свою преданность службе Его Величества, они не
принадлежат к числу тех, на кого можно бы было в чем-либо положиться; точно
также нельзя полагаться на людей, которые придерживались одинаковых с ними
принципов и число которых перестало увеличиваться лишь благодаря
бдительности правительства".
В другом послании Константин Павлович еще более детализирует причину:
"Поверьте мне, что в своей просьбе они не имели другой цели, как найти новое
поприще для распространения с большим успехом и с большим удобством своих
безнравственных принципов, которые доставили бы им в скором времени
множество последователей среди молодых офицеров". А великая княгиня Мария
Павловна, которая жила в Карлсбаде, говорила, что она вообще недовольна
поездками русских за границу, и объясняла появление декабристов влиянием
Франции.
Вяземский сообщает жене: "Мне душно здесь, я в лес хочу. Мне душно
здесь, в Париж хочу. Пушкину отказали ехать в армию. И мне отказали самым
учтивым образом". Письма Вяземского этого периода пропитаны ненавистью к
русскому правительству и полны желания экспатриироваться, или, как мы теперь
говорим, эмигрировать. Вяземский продолжает обдумывать возможность
эмиграции. "Не хочу жить на лобном месте",-- заявил он раньше, а теперь
возмущается: "Как же не отличить Пушкина, который также просился и получил
отказ после долгих обещаний. Эти ребячества похожи на месть
Толстой-Протасовой, которая после петербургского наводнения проехала мимо
Петра по площади и высунула ему язык".
Пушкин, получив отказ, удручен, а Вяземский в гневе активизировался. "У
нас ничего общего с правительством быть не может,-- пишет он жене.-- У меня
нет ни песен для всех его подвигов, ни слез для всех его бед". Просим у
читателя прощения за ненормативную лексику в цитатах, но не смеем
цензурировать классиков. Размышляя о политике Государя и Бенкендорфа,
Вяземский продолжает: "У женщины просишь пизды, а она отвечает тебе: не
хочешь ли хуя?". В другом месте Вяземский пишет Тургеневу: "Неужели можно
честному русскому быть русским в России? Разумеется, нельзя; так о чем же
жалеть? Русский патриотизм может заключаться в одной ненависти к России --
такой, как она нам представляется. Этот патриотизм весьма переносчив. Другой
любви к отечеству у нас не понимаю... Любовь к России, заключающаяся в
желании жить в России, есть химера, недостойная возвышенного человека.
Россию можно любить как блядь, которую любишь со всеми ее недостатками,
проказами, но нельзя любить как жену, потому что в любви к жене должна быть
примесь уважения, а настоящую Россию уважать нельзя".
Александр Тургенев путешествовал по Англии и Шотландии, осматривал
шекспировские места, обещал Пушкину дать свои записки. Теперь же Вяземский
неожиданно просит Тургенева оказать ему услугу: разведать о его ирландских
родственниках, с которыми не было никакой связи. Вяземский помышляет о
переселении к ним. Объясняясь с московским генерал-губернатором
Д.В.Голицыным, Вяземский писал: "Мне ничего не остается, как уехать из
отечества с риском скомпрометировать этим поступком будущее моих детей".
Вяземский не только писал Тургеневу, но и делился этими мыслями с
Пушкиным. И Пушкин разделял эти взгляды. Получив отказ, Пушкин на следующий
же день отправляет Бенкендорфу новую просьбу, неосторожно открывая свои
истинные намерения. "Так как следующие 6 или 7 месяцев остаюсь я, вероятно,
в бездействии,-- пишет Пушкин,-- то желал бы я провести сие время в Париже,
что может быть, впоследствии мне уже не удастся. Если Ваше
Превосходительство соизволите мне испросить от Государя сие драгоценное
дозволение, то Вы мне сделаете новое, истинное благодеяние".
Истинное благодеяние последовало немедленно, причем в форме, которой
поэт не ожидал.
Глава тринадцатая. "ЧЕСТЬ ИМЕЮ ДОНЕСТИ"
С каким усердьем он молился
И как несчастливо играл!
Вот молодежь: погорячился,
Продулся весь, и так пропал!
Пушкин.
Настала пора детальней исследовать один из наиболее неприятных аспектов
биографии величайшего поэта — самую тайную часть его поднадзорного досье,
или, иными словами, его контакты с Третьим отделением. Эта часть жизни
Пушкина связана с весьма чувствительным для его и нашего достоинства
вопросом: до какого момента, вообще говоря, допустим компромисс с русской
властью? Иными словами, где уважающий себя человек должен остановиться,
чтобы не осуществилась пословица "Коготок увяз — всей птичке пропасть"?
В письмах Пушкина встречаются выражения "Честь имею донести" и "при сей
верной оказии доношу вам". Типичные эти обороты отечественного канцелярского
чинопочитания были приняты в деловых письмах, даже если они не имели ничего
общего с полицейским доносом. "Исправник донес губернатору, а этот доносит
министру",-- приводит пример Владимир Даль. Во времена Пушкина слова эти
писались механически, а все ж отражали рабскую преданность подчиненного
начальнику, исполнительность нижних, готовых на все, и самоуверенность
верхних, также на все способных. Сегодня суть этого выражения видится нам
иначе, ибо, вообще говоря, доносит как раз тот, кто чести не имеет. Поэт уже
употреблял канцеляризм "честь имею донести" в письмах к друзьям не без
иронии и, по понятным соображениям, никогда — в письмах в Третье отделение.
Пушкинская переписка в какой-то мере отражает его человеческие и
деловые связи. Зададим простой вопрос: кому поэт написал больше всего писем?
При всех случайностях подобного подсчета ответ может показаться интересным,
наводящим на размышления. Проанализировать мы, разумеется, можем лишь
сохран
...Закладка в соц.сетях
