Жанр: История
Наполеон и женщины Истории любви в истории Франции 7.
...ветствует вся Франция, который, наверное,
завтра займет место Барраса, - а она променяла его на какого-то красивого
дурака, умеющего только заниматься
спекуляциями да отпускать пошлые каламбуры... И она так легкомысленно
афишировала свою связь с Ипполитом Шарлем,
разгуливая с ним по бульварам Парижа, не думая о том, что семья Бонапарта следит
за ней и сообщает ему обо всем...
Жозефину пробрала дрожь. Угроза развода была страшна женщине тридцати семи
лет, увядающей, с испорченными
зубами, с поблекшей кожей... А двое детей, которых надо обеспечить? А долги,
которые она сделала, купив Мальмезон и
обставив роскошной мебелью особняк на улице Виктуар, а долги на приемы, на
наряды? Если Бонапарт ее отвергнет, чем она
будет жить? Ни Баррас, ни Гоне не захотят заплатить полмиллиона франков и
содержать двух детей в обмен на увядающие
прелести и покрытые румянами морщины на лице...
Совершенно подавленная, она молча плакала...
В это время Бонапарт в сопровождении Евгения Богарнэ прибыл в Париж и сразу
ринулся на улицу Виктуар, чтобы
увидеть Жозефину. Он не сомневался, что его ждут, и дом сияет праздничными
огнями.
Когда его карета остановилась во дворе особняка Шантерен, корсиканец забыл
все разоблачения Жюно, все свои
подозрения, испытанные в Каире, и мечтал лишь об одном - обнять и прижать к
сердцу любимую жену.
Он выскочил из кареты, вбежал в дом и оцепенел в изумлении: вестибюль был
пуст и не освещен. Он позвал, начал
открывать одну дверь за другой: комнаты были пусты и холодны. Взбешенный.
Бонапарт поднялся по лестнице и увидел
слугу:
- Где моя жена?
- Она уехала встречать вас...
- Ложь! Она у любовника! Упакуй ее вещи и выставь их на лестницу - пусть
забирает.
В этот момент появилась Летиция. Со слезами на глазах она обняла сына и
разразилась гневной речью против Жозефины,
которую несколько раз назвала. "шлюхой"... Потом приехали Жозеф, Люсьен, Элиза и
Полина и, в свою очередь, осыпали
обвинениями отсутствующую.
В этот вечер Бонапарт твердо решил развестись...
На следующий день пришел с визитом Колло, богач и поставщик итальянской
армии, финансовый соперник Уврара и
Рекамье. Он застал Бонапарта у камина, в котором пылал большой огонь; вид у
генерала был подавленный. Не в силах
сдержать свои чувства, Бонапарт рассказал Колло о своем решении и его причинах.
Если верить Бурьену, описывающему эту сцену, Колло даже привскочил:
- Да Вы что? - воскликнул он. - Вы хотите разводиться с женой?
- Разве она этого не заслужила?
- Не возражаю, но разве сейчас такое время, чтобы этим заниматься? Вы
принадлежите Франции, отдайтесь ей целиком.
Ее взоры устремлены на Вас, она ждет, что каждое мгновенье Вашей жизни будет
отдано спасению родины, - а Вы
собираетесь заняться домашними дрязгами, свести на нет свое величие. Вы станете
в глазах французов персонажем Мольера.
Простите ее грехи или отошлите ее потом, когда неотложные дела будут завершены!
Сейчас Ваш долг - возродить Францию,
поднять ее из руин. Потом Вы будете иметь тысячи возможностей расправиться с
женой; но сейчас у Франции нет иного
спасителя - только Вы! А Вы знаете французов - прослыть смешным в начале своей
карьеры - это дорого Вам обойдется!
- Нет! Мое решение принято. В этом доме она не появится больше. Плевать
мне, что будут говорить. Ну, поболтают деньдва.
Едва ли каждый третий услышит об этом. Что такое развод накануне грядущих
событий? А мой и вовсе не заметят: я
останусь жить здесь, она переедет в свой Мальмезон. О том, почему мы расходимся,
общеизвестно.
- Какой пыл! - удивленно воскликнул Колло. - Теперь я уверен, что Вы еще
влюблены. Она приедет, повинится, разыграет
раскаяние, и Вы ее простите...
Бонапарт вскочил с места, как ужаленный.
- Простить? Никогда! Вы меня не знаете! Скорее я вырву свое сердце из груди
и брошу его в огонь! - вскричал он,
актерским жестом приложив руку к груди и протянув ее потом к пылающему в камине
огню.
Дорожная карета Жозефины доставила ее в Париж только на следующий вечер.
Смущенная консьержка остановила
Жозефину у дверей особняка на улице Виктуар:
- Генерал запретил Вас пускать.. - пробормотала она.
Жозефина плакала, колотила в дверь, распростерлась, рыдая, на лестнице.
Потом, прижавшись к дверной щели, она
молила, просила прощения, напоминала мужу об их любви, об упоительных ночах
сладострастия, о нежных ласках,
беспрерывно тихо стонала, уверенная, что Бонапарт в своей комнате прислушивается
к звукам у входной двери.
Через час добрая служанка Агата, которая тоже рыдала на лестнице, с другой
стороны двери, решила позвать Гортензию и
Евгения, чтобы они попробовали смягчить Бонапарта, и они, заливаясь слезами
стали умолять его в высоком стиле эпохи:
- Не покидайте нашу мать! Она умрет, и мы, которых эшафот в детстве лишил
отца, сразу лишимся и матери, и второго
отца, посланного нам Провидением!
Тогда Бонапарт открыл дверь. Бледный, с горящими глазами, он раскрыл
объятия Жозефине, которая к нему устремилась.
Послушаем его собственный рассказ:
"Я не могу спокойно глядеть на плачущих; слезы двух злополучных детей
взволновали меня, и я сказал себе: разве они
должны страдать за провинности их матери? Что я мог поделать с собой? Каждый
мужчина имеет какую-нибудь слабость..."
И Бонапарт, обняв Жозефину, увлек ее в спальню. Когда Жозеф на следующий
день пришел на улицу Виктуар, супруги
были в постели...
Одна ночь "восторгов сладострастья" - и Жозефина была прощена.
ДЕЗИРЕ КЛАРИ - ТАЙНАЯ СОЮЗНИЦА БОНАПАРТА
"В политике надо обеспечить себе поддержку женщин; тогда и мужчины
последуют за вами".
Адольф Гитлер
Когда Жозеф уехал, Бонапарт встал с постели и открыл окно. Чудесные ароматы
осени наполнили комнату. Он вдохнул их
с наслаждением и несколько минут любовался на свой сад, на холмистый Монмартр,
на окрестные виноградники и ветряные
мельницы.
Земледельцы, с мотыгой на плече, шли обрабатывать свои поля. Другие
крестьяне ехали в тележках, запряженных
осликами, продавать овощи, фрукты и яйца на рынке Сент-Оноре, или, с большими
корзинами, несли свежее масло и сыр на
дом богатым заказчикам. Все продукты питания неимоверно вздорожали, и народ,
который возлагал такие надежды на
Революцию, десять лет спустя оказался в худшем положении, чем накануне 1789-го
года. Пол-литра кофе стоило 210 ливров,
пачка сальных свечей - 625 ливров, вязанка дров - 7300 ливров. Сахар французы
потребляли следующим образом: кусочек,
перевязанный ниткой, подвешивался над обеденным столом, и каждый член семьи
поочередно на определенное равным
образом на всех время окунал его в свою чашку кофе или отвара из трав; того, кто
превышал положенный срок на несколько
секунд, осыпали бранью, словно он был уличен в воровстве.
Бонапарт уже знал обо всем этом. Мать и братья рассказали ему о растущей
нищете народа, обесценивании денег,
скандальных разоблачениях бесчестных спекуляций членов Директории. Теперь
Бонапарту надо было убедиться в том, что
правление Директории стало ненавистным всем слоям общества - тогда он мог
приступить к осуществлению задуманного
плана. Если употребить его собственное выражение, надо было проверить, "созрела
ли груша".
Он закрыл окно, обнял Жозефину, ответившую ему сонной счастливой улыбкой, и
спустился на первый этаж в свой
кабинет, чтобы принять рвавшихся к нему посетителей.
Ночь любви привела в равновесие его тело и дух; успокоенный и довольный,
Бонапарт принимал посетителей
обходительно, расспрашивал их умело, в результате за одно утро получил полное
представление о настрое парижан.
И он был в восторге - лучшего положения для его планов и желать было
нечего.
Режим опостылел стране, и едва ли не каждый день пять членов Директории
подвергались осмеянию жителей
остроумнейшей столицы мира.
Так, в вечер первого представления "Пещеры", в момент, когда на сцене
появилась четверка воров - персонажей пьесы -
один из зрителей с недоумением воскликнул:
- Их четверо? А где же пятый?!
Зал разразился безудержным смехом, и хохочущие актеры, приблизившись к
рампе, присоединили свои "браво"! к
восторженным кликам публики. Такая сцена, вероятно, разыгралась впервые в
истории театра: актеры, выстроившись на
авансцене, аплодируют зрителю.
Бонапарту рассказали также историю о том, как нажил огромные барыши один
галантерейщик: он выпустил в продажу
большую партию вееров с изображением на одной стороне пяти горящих свеч - четыре
в кружок, одна, большая, в середине,
с надписью: "Да потушите же четыре! Одной достаточно". На другой стороне веера
было написано: "Нужна ведь экономия!"
По мере того как все более выявлялась несостоятельность Директории, все
большее число людей начинали
благожелательно относиться к идее восстановления монархии. И Бонапарт, несмотря
на свои тайные замыслы стремившийся
сохранить личину республиканца, с досадой узнал, что "Невероятные" и "Мюскадены"
- ярые роялисты - возвещают
возвращение Людовика XVIII в песне, направленной против Совета Пятисот'.
Эта песенка, язвительная и забавная, называлась "Пять чувств":
До сих пор пяти чувств едва хватало
Чтобы жизнью насладиться нам вполне,
Но сегодня - так кажется мне -
Одного бы французам достало.
Обоняние нужно б стереть,
Ведь совсем от зловонья дуреем,
А от голода умереть
И без чувства вкуса сумеем
Без единого су, в лохмотьях
Осязание нам ни к чему,
И хотим ли иметь мы зренье
Созерцать свою нищету?
Но одно еще чувство осталось,
Что спасет нас из моря бед.
Это "Гоше", слух, добрый Луи
Он вернет нас на путь победе
Бонапарт осознал, что возможность успешного роялистского заговора растет со
дня на день.
Какой-то гасконец отправил Совету Пятисот свои мемуары, адресовав их
"мемуары Совету 500000". Когда ему заметили,
что три нуля - лишние, он воскликнул с притворным простодушием: "Но я никогда не
отступаю от истины!"
Слушая такие рассказы, Бонапарт с удовлетворением осознал, что Директория
обречена. Противники режима были
настолько убеждены, что даже назначали сроки ее падения. Два месяца назад, после
известия о победе при Абукире, многие
из них стали носить брелоки с изображениями ланцета, листка салата латука ) и
крысы : разгадка этого ребуса составляла
фразу: "Седьмой год их погубит:
Вечером Бонапарт в прекрасном настроении отправился во Французский театр
вместе с Жозефиной. Когда он выходил из
кареты к нему подбежала женщина из простонародья и сказала:
- Ты молодец, дружок, что разбил турок на войне; а теперь расправься-ка
поживей с мошенниками, которые пожирают
Францию!
И она добавила, подмигнув ему:
- Ты-то, по крайней мере, съешь нас под соусом из лавра, и лаврового листа
будет в нем предостаточно...
Бонапарт расхохотался и вошел в театр, где Фрежюс и другие его сторонники
бурно зааплодировали, как бы тоже
побуждая его к немедленным действиям.
Ну что ж, груша бесспорно созрела. Оставалось только ее сорвать.
Во время спектакля Бонапарт нежно поглаживал руку Жозефины.
Зрители галерки должны были убедиться в супружеском согласии. Накануне
момента, когда он окончательно решил
захватить власть, даже самый незначительный скандал в его частной жизни мог
погубить честолюбивый замысел. Народ был
по горло сыт распущенностью, царившей при Баррасе, и желал, чтобы отныне страною
правил добродетельный муж верной
жены. Порядок в доме властителя как бы гарантировал порядок, который он
восстановит во Франции.
А в это время в восьмистах лье от Парижа, на берегах Нила другая влюбленная
женщина готовилась вернуться во
Францию, надеясь восстановить свою бурную связь с Бонапартом.
Это была Полина Фуре, о которой Бонапарт среди забот политики и радостей
нового обретения Жозефины уже успел
позабыть.
После его отъезда бедняжка Беллилот, которую бойкотировали и офицеры, и
прежние "подруги", обратилась за помощью
к новому главнокомандующему Клеберу. Тот начал с того, что немедленно затащил ее
в свою постель. Полина, утомленная
вынужденным целомудрием, не воспротивилась. Но она продолжала любить Бонапарта и
по-прежнему хотела быть с ним,
родить ему сына, стать его женой. Полина осторожно дала понять Клеберу, что
хочет отплыть во Францию. Эльзасец
решительно отказал, - он вовсе не хотел отправлять обретенную им любовницу к
человеку, которого презирал как дезертира.
Два месяца Беллилот терпеливо и смиренно просила, умоляла, наконец, в
отчаянии, обратилась к доктору Дегенету. Тот
ходатайствовал за нее у Клебера и добился обещания отправить ее ближайшим рейсом
в Марсель.
Обезумевшая от радости Полина на следующий день получила паспорт, чек на
круглую сумму в александрийский банк и
коротенькое письмецо:
"Милый друг, что ж делать, возвращайтесь во Францию; надеюсь, что там Ваш
возлюбленный позаботится о Вас. Не
забывайте же в счастливой судьбе друга, которого оставляете здесь. У него была
тяжелая рука, но доброе сердце.
Клебер".
Однажды в припадке гнева Клебер выкинул Полину из окна гостиной как мешок
К этой любезной записочке было приложено рекомендательное письмо генералу
Мену, коменданту Розетты:
"Каир, 9 вандемьера УШ-го года.
Дорогой генерал, это письмо вручит Вам гражданка Форес, которая желает
вернуться во Францию, чтобы снова
заполучить своего потерянного любовника. Она надеется на Вашу любезность и
помощь, и изложит все это сама лучше,
чем я.
С сердечным приветом
Клебер".
Через десять дней Мену ответил
"Мой дорогой генерал, красотка прибыла, но я ее не видел. Я предпочитаю
сделать все, о чем Вы для нее просите,
негласно, не встречаясь с нею, а не то муж потом захочет свести со мной счеты.
Я-то всегда считал, что лучше в дела
подобного рода не ввязываться. Будьте уверены, во Франции поднимут шум, когда
узнают о любовной авантюре этого
человека. У него много врагов, и какой-нибудь член Законодательного Совета
закатит возмущенную речь о разложении
нравов часа на два. Представляете эту кутерьму?
Мы-то, бедолаги, далеко, до нас в гуще сражений дойдут только отзвуки..."
В ожидании отплытия, Полина скрасила свои досуги, переспав с Жюно, который
тоже собирался покинуть Египет. 25
октября они вместе поднялись на борт корабля "Америка".
Еще через неделю Беллилот высадилась в Марселе.
Если бы Полина так же сильно взволновала сердца марсельских чиновников, как
затронула она сердце Бонапарта, то,
наверное, она бы без прохождения карантина села бы в почтовую карету и
отправилась в Париж.
И, может быть, переворот 18 брюмера не состоялся бы...
Противники будущего консула - члены Директории, а также якобинцы и
роялисты, не преминули бы сообщить
парижанам, что человек, воплощающий в их глазах аскетизм и добродетель, радостно
встречает вернувшуюся к нему
внебрачную сожительницу.
Появились бы памфлеты, с галльским юмором и фривольностью повествующие о
том, кем была Полина для Бонапарта в
Каире. Появились бы пасквили, повествующие о "гнусной изнанке безупречного
героя"', и распространители слухов
постарались бы довести до сведения обитателей самых глухих уголков Франции, что
обожаемый народом Бонапарт вовсе
небезупречен...
Но чиновники Марселя были верны своему служебному долгу, и Полина Фуре,
заподозренная, как и все прибывающие из
Египта, как возможный носитель вируса чумы, оставалась в Марселе на предписанный
законом срок карантина.
А в то время как она томилась в лазарете, ее любовник готовился свергнуть
Директорию, разогнать тех, кого он называл
"никудышниками", и заменить Конституцию 111-го года подходящей для своего
единоличного правления хартией.
При поддержке одного из членов Директории, Эммануэля Сийеса, который
составил для него текст этой хартии, он решил
собрать Совет Старейшин на внеочередное заседание, объявив о мнимом роялистском
заговоре, под предлогом охраны
безопасности перевести Законодательный Совет во дворец Сен-Клу; потребовать
своего назначения главнокомандующим
войсками Парижа и в качестве такового предстать перед Советом Пятисот с
требованием избрать трех консулов для
утверждения новой конституции.
Завязав многочисленные связи и обеспечив себе поддержку всех слоев
населения, Бонапарт обнаружил серьезного
противника, фанатика-якобинца, честолюбца, который давно ему завидовал и при
удобном случае строил козни. Бонапарт
говорил Бурьену:
"Я знаю, что против меня будут Бернадотт и Моро. Моро я не боюсь - он слаб
и вял. И я уверен, что он предпочтет
военную сферу политической арене. Но Бернадотт! В его жилах кровь горяча, как у
мавра; он энергичен и отважен; он
породнился с моим братом, Жозефом, но меня он не любит. Я почти уверен, что он
будет против меня, и если в нем взыграет
честолюбие, он дерзнет на все"...
Бурьен, к которому были обращены эти откровения, добавляет:
"Прошел слух, что Бернадотт предлагает предать Бонапарта военному суду за
то, что он покинул свою армию в Египте, а
также за нарушение законов карантина".
Необходимо было нейтрализовать этого опасного противника, который мог
завоевать симпатии народа и помешать
замыслам Бонапарта. Неожиданно Бонапарт нашел для этого несколько необычного
союзника - свою бывшую невесту
Дезире Клари, супругу Бернадотта.
17 августа 1798 года Дезире вышла замуж за генерала Бернадотта, который, но
словам Фредерика Массона, "конечно, был
для нее неплохой партией, но характер у этого якобинца был самый несносный;
педант и зануда, он вел себя как скучнейший
школьный наставник; в этом беарнце не было ни живости, ни огня, да и любезностью
он не блистал, зато рассчитывал свои
поступки с точностью арифмометра, искусно скрывая двойную игру. Педантичная
мадам Сталь была для него первой среди
женщин, а свою жену во время медового месяца он заставлял писать диктанты"'.
Несмотря на этот унылый педантизм, жена была влюблена в него по уши.
Рассказывает герцогиня д'Абрантес: "Она его
любила, но любовь эта стала для бедного беарнца сущим бедствием. Он отнюдь не
был героем чувствительного романа, и
поведение жены приводило его в недоумение. Это были непрерывные слезы. Когда он
уезжал, она плакала; когда он был в
отъезде, она тоже лила слезы; и даже когда он возвращался, она рыдала, оттого
что он через неделю снова должен уехать".
Несмотря на эту наивную привязанность, Дезире не забывала человека, с
которым четыре года назад обменялась клятвами
вечной любви. Поэтому, став матерью толстого мальчугана, которому было
предназначено стать королем Швеции, 6 июля
1799 года Дезире отправила Бонапарту письмо с просьбой стать крестным отцом
ребенка.
Это был довольно злорадный жест, прежде всего по отношению к Жозефине,
которую Дезире ненавидела и называла
"старухой", да и по отношению к Бонапарту, брак которого оказался бесплодным.
Возникли у корсиканца сожаления о разрыве с бывшей невестой или нет -
трудно сказать. В ответе на письмо он
ограничился советом дать ребенку имя "Оскар", что Дезире и исполнила.
Когда Бонапарт вернулся из Египта, Дезире была охвачена волнением. Муж ее,
занятый политикой, ничего не заметил,
зато заметила ее сестра Жюли, жена Жозефа Бонапарта. И когда Беркадотт начал
открыто проявлять свою враждебность к
победителю Пирамид, сестра и "бофрэр" решили попытаться воздействовать на него
через Дезире.
Бернадотт единственный из всех генералов не нанес визита на улицу Виктуар,
хотя в свое время служил в итальянской
армии под командованием Бонапарта.
- Я не желаю подцепить чуму, - заявил он. Только через две недели он
уступил просьбам Дезнре, подстрекаемой Жюли и
Жозефом, и согласился посетить своего бывшего начальника.
Свидание было бурным. В оценке положения во Франции Бернадогг показал себя
оптимистом и завершил беседу
язвительной фразой, которую произнес, глядя в лицо Бонапарту:
- Я твердо верю в спасение Республики, - она справится со всеми своими
врагами, внешними и внутренними.
Если бы не Жозефина, которая, мило улыбаясь, перевела разговор на какие-то
пустяки, мужчины, возможно, дошли бы до
таких слов - или даже поступков, - о которых обоим пришлось бы пожалеть.
Через несколько дней Бонапарт, узнав от Жозефа, что Дезире немного
утихомирила мужа, напросился к противнику на
обед.
Он явился на улицу Цизальпин, где жил беарнец, вместе с Жозефиной и был
принят своей бывшей невестой,
изнемогающей от волнения. Он повел туманные речи с единственной целью скрыть
собственное волнение.
За обедом молодая хозяйка дома не отрывала глаз от Бонапарта, вспоминая
робкого офицера, который ухаживал за ней в
Марселе, и не узнавая его в этом новом властном человеке, имя которого стало
известно всему миру и привело в трепет
Директорию.
После десерта две пары поехали в загородный дом Жозефа в Мортефонтэн. В
карете Дезире сидела напротив Бонапарта,
колени их соприкасались, и она "почувствовала, как в ее сердце неожиданно для
нее самой возрождается прежняя любовь".
В Мортефонтэне мужчины сначала вели разговор на пустые светские темы, но
беседа соскользнула в политику, и страсти
разгорелись не на шутку. Пока Жозефина любезно болтала с Жюли и со своей прежней
соперницей, Бонапарт в саду
неистово спорил с Бернадоттом.
Именно в этот момент Дезире решила всеми средствами, вплоть до шпионства за
собственным мужем, помогать человеку,
которого она снова полюбила.
Неожиданная и эффективная преданность бывшей невесты вряд ли была
романтически бескорыстной. Некоторые
историки считают (и это весьма правдоподобно), что Дезире замышляла снова
привлечь к себе Бонапарта и вынудить его
развестись с Жозефиной. Среди других авторов эту гипотезу защищает Леон Пиньо,
который писал: "Надо задать себе
вопрос, не руководилась ли мадам Бернадотт в своем поведении чувством ревности и
мести Жозефине? Бонапарт вернулся в
Париж, получив сведения о неверности жены, с твердым решением добиться развода.
Может быть, мадам Бернадотт,
охваченная нежными воспоминаниями, тоже думала о разводе, чтобы возродить
прошлое и соединить свою жизнь с
победителем Египта, господином завтрашнего дня? В то время мораль была
расшатана, и подобный проект не казался
неосуществимым".
Как бы то ни было, вернувшись из Мортефонтэна, Дезире приступила к делу, и
без ее тайных усилий, внушенных
страстью, Бонапарт, пожалуй, не осуществил бы свой государственный переворот.
Каждое утро молодая женщина встречалась со своей сестрой Жюли и подробно
пересказывала ей разговоры, которые
велись в ее доме между Бернадоттом и другими якобинцами - врагами Бонапарта;
называла имена генералов, которые
ратовали за сохранение Директории. Вечерами она с наивным видом расспрашивала
своего мужа, каким образом он
собирается воспрепятствовать "этому разбойнику Бонапарту" захватить власть.
На следующее утро откровения Бернадотта передавались на улицу Виктуар, и
Бонапарт обдумывал, как отразить маневр
противника.
Немногие историки писали об этом странном сотрудничестве, хотя о нем
упоминают многие современники. Например,
Баррас пишет в своих мемуарах:
"Расположение мадам Бернадотт к Корсиканцам2 и постоянное общение с ними
побуждало ее к опасным откровениям о
политических заботах своего мужа..." И он подводит итог: "Таким образом Бонапарт
- через Жозефа, а Жозеф - через жену
Бернадотта вели свою политику чуть ли не в постели Бернадотта..."
Но он-то тоже был изрядный хитрец (варианты: пройдоха, хитер и неглуп, не
дурак) и вскоре догадался о причинах
повышенного интереса своей жены к политике. Однажды друзья сообщили ему, что
тайные проекты улицы Цизальпин
обсуждаются у Бонапарта, и он понял, что его жена связана с заговорщиками. Он не
накинулся на жену с упреками, так как
все еще был сильно влюблен в нее, но принял некоторые меры предосторожности.
Послушаем Барраса:
"Заметив несколько раз неприятные последствия своей откровенности с женой,
он теперь тщательно ограждал себя, по
мере возможности, от ее экспансивности. Однажды, когда он обсуждал политические
дела со своим личным секретарем и
мадам Бернадотт вошла в его кабинет, он замолчал и сделал знак своему секретарю
прервать беседу в присутствии
"болтушки", которую он называл иногда, смеясь, "шпионочкой"...
Вечером 17 брюмера Бонапарт и Жозефина отправились на обед к министру
юстиции Камбасере. Бонапарт хотел вовлечь
в свой заговор этого компетентного и влиятельного юрисконсульта. Как пишет
Альбер Оливье: "Он занимал важный пост у
масонов, был братом архиепископа, имел связи в кругах специфического рода, -
словом, можно сказать, был причастен к
самым разным сферам жизни Парижа".
Правда, иной раз он становился объектом весьма злых шуток; так, например,
генерал Даникан в памфлете "Разбойники
без маски" написал про него стишки:
Если мальчик с нежной кожей
И чертами Аполлона
Попадется на пути -
Он пойдет за ним украдкой,
Остановит в уголочке,
Нежной вкрадчивой рукою
Подбородочек погладит,
Приласкает, приголубит
И, к себе его приблизив,
Он мальчишку развратит
"В те смутные времена не только Камбасере имел пристрастие к мальчикам"миньонам".
"Например, Баррас имел ту же
слабость. Альбер Оливье напоминает, что "Талейран, возможно, получил портфель
министра иностранных дел не благодаря
поддержке м-м де Сталь, а по той причине, что, придя однажды к Баррасу, который
в это время нежился в ванне, он уступил
его домогательствам"."...
Но такие выпады вовсе не волновали Камбасере, и он преспокойно продолжал
вести тот же образ жизни, окружая себя
учениками белее молока и светлее розочки.
Вечером 17 брюмера все эти очаровательные эфебы как всегда вертелись в
коридорах министерства юстиции, но хозяину
было не до них. Бонапарт и Жозефина уединились с ним кабинете и за ужином
обсуждали последние детали заговора.
- Вовсе нет... Он решит, что ты без ума от него и будет польщен.
Продолжай...
"Не опаздывайте. Мне надо поговорить с Вами кое о чем, что Вас
заинтересует. Прощайте, мой дорогой Годе, жду
Вас..
-Всегда искренне расположенная к Вам
Жозефина Бонапарт
Жозефина подписалась, и Бонапарт захохотал.:
- Ну вот, благодаря тебе Гойе будет завтра либо моим сообщником, либо моим
пленником "Наполеон рассказывал на
Святой Елене генералу Гурно:"Гойе, славный малый, но д
...Закладка в соц.сетях
