Жанр: История
Поморы 1-3.
...уками.
- Конечно, работать.
- Ладно. Спасибо, что уважил старика. Когда идти?
- Завтра. Сегодня получи снасти, такелаж, продукты, а завтра и выходи. -
Панькин открыл дверь в бухгалтерию и сказал, чтобы Иерониму Марковичу, как
звеньевому на еле, выписали все необходимое со склада. Потом он назвал
женщин, с которыми деду предстояло рыбачить: Варвару Хват да Авдотью
Тимонину. Дед одобрил выбор председателя.
- Варвара - сильная, а Авдотья - горячая, напористая. Ладные женки.
Парусную „лу, которую Панькин хотел отдать Иерониму Марковичу, еще
накануне заместитель председателя колхоза отправил на промысел с другой
командой, и Пастухову снарядили старенькую тресково-ярусную дору, -
небольшое шестинабойное суденышко грузоподъемностью чуть побольше полутонны,
с двумя парами весел и косым парусом.
До крайности озабоченная жена, снаряжая Иеронима в путь, увещевала:
- Сидел бы, старый, дома. Какой из тебя рыбак? От ветра шатаешься!
- А о ветер и обопрусь, ежели падать стану, - невозмутимо отвечал супруг.
- Война идет, дома сидеть грешно. Схожу, встряхнусь, свежим ветерком обдует,
волной обдаст, - глядишь, и помолодею. И спать будем не порознь...
- Греховодник! - в голосе жены звучали миролюбивые, заботливые нотки. -
Оденься потеплее-то! - жена даже всплакнула, смахнув кончиком ситцевого
платка слезинку, когда Иероним в старых, давно не надеванных бахилах, в
ватнике и ушанке закинул мешок с продуктами за спину и направился к выходу.
- Гладкой тебе поветери! Береги себя!
- Жди. Скоро вернусь, - сказал Иероним, открывая низенькую, обитую
мешковиной дверь.
Женки ждали его на берегу у доры. Утро было раннее, ясное, чуть обогретое
солнцем. У них оттаяли языки. Еще издали Иероним услышал бойкий разговор
двух подружек.
- У Олены-то, жены Косоплечего, вчера от сына письмо пришло, - высоким
тенорком говорила пухлая румяная Варвара Хват, озабоченно вздернув маленький
носик меж тугих щек. - Жив-здоров, пишет, и находится на Западном фронте.
- Слава богу, что жив! - грубоватым баском отозвалась тощая и длинная
Авдотья. - Тебе-то ничего нет?
- Нету ничего от Гришеньки, - вздохнула Варвара. - Куда он попал, на
какой фронт? Может, уж и нет в живых... Наши-то везде отступают! Там, верно,
такое творится, что не до писем. Тебе-то спокойно, у тебя Николай дома...
- Так ведь возраст! И вовсе не дома, на тоню отправили, на Прорывы.
- На тоне - не на войне. Ну ладно, не всем воевать. Гляди-ко, наш капитан
идет-переступает. Да еще и мешок тащит. Здоровущий! - Варвара обернула
разговор шуткой, видя, как по обрыву берега осторожно спускается старенький
Иероним Маркович, сгорбившись под тяжестью мешка. А в мешке-то и всего
ничего: две буханки хлеба, соль в узелке да алюминиевая миска с ложкой.
- Здорово, кормщик!
- С добрым утром, бабоньки, - дед подошел к доре, опустил в нос ее мешок.
- Парус-от починили?
- Зашили парус.
- Заплатки наложили суровыми нитками.
- Добро, добро. А сетку-то хорошо ли уложили? - дед с трудом перевалился
через борт, пошел в корму проверять сеть, уложенную на стлани так, что ее в
любой момент можно было начинать ставить. - Вода-то в анкерке?1
- В бочонке вода. Да ведь там на берегу ручей есть.
- Ручей ручьем, а запас воды надо иметь. Морской закон! Ну что, отчалили
с богом?
- Ты сиди. Мы сами управимся.
Варвара и Авдотья ухватились за борта и принялись стаскивать суденышко с
отмелого берега. Приналегли, столкнули дору, сели.
- Парус-от теперь ставить или позже? - спросила Авдотья.
- Сперва на веслах. Выйдем на ветер, тогда уж и поставим. Весла на воду!
- скомандовал дед, сев на кормовую банку к рулю. Обхватил румпель обеими
руками, сощурился, впился взглядом в зеленоватые, позолоченные солнечными
лучами волны Унды. Варвара и Авдотья переглянулись, поспешно вложили весла в
уключины.
- Экой молодецкий у нас кормщик! Верно говорят, старый конь...
- Правым, правым табань! - прервал Авдотью Иероним. - Теперь обеими,
Выплыли на стрежень, вода забурлила под носом, поставили мачту,
расправили парус, подали конец шкота деду. Он подтянул, намотал его на утку.
Дору подхватило ветром и понесло в простор губы, синеющей вдали среди широко
разведенных на обе стороны высоких обрывистых берегов.
Августа очень тревожилась. В Унду начали приходить письма с фронта, а от
мужа все еще вестей не было. Он обещал, как прибудет на место, сразу же
написать или дать телеграмму. Но прошло две недели, наступила третья - ни
письма, ни телеграммы. Каждый день поутру она бежала на почту за
корреспонденцией для клуба, и всякий раз на вопрос о письме почтовый
работник Котцова отрицательно кивала головой, увенчанной тяжелой короной
рыжеватых волос.
Положение на фронтах было тяжелым - Августа знала об этом из газет и
радиопередач, - в клубе имелся ламповый батарейный приемник. В боях гибли
тысячи людей. А вдруг Родион попал в самое пекло, под пули? При мысли об
этом Августе делалось нехорошо, у нее замирало сердце, и она плакала.
Свои переживания она старалась не выказывать Парасковье, но та и сама
думала о сыновьях днем и ночью. Привыкли поморки ждать. Но это ожидание было
куда как тягостнее прежних.
Когда в Архангельск ушел бот "Вьюн", к беспокойству за Родиона и Тихона
прибавились опасения за жизнь Дорофея. Да и что там говорить! Переживания за
родных и близких, ушедших воевать, цепкой паутиной оплели все село.
Августа была беременна. Может быть, и не время теперь носить под сердцем
ребенка, когда один еще не успел вырасти, а время военное, трудное и
полуголодное. Но ничего не поделаешь. Парасковья это приняла как должное:
- Против природы не пойдешь. С двумя ребятами и в избе станет веселее.
Каждый вечер к Мальгиным заходила мать Августы Ефросинья, жаловалась, что
плохо одной жить в пустой избе. Ночами одолевают разные страхи: то в трубе
подвывает ветер, то по чердаку кто-то бродит до самого утра. Все чудится. А
однажды ей приснилось, что бот Дорофея вместе с командой потопили фашисты...
Ефросинья с трудом удерживалась от слез, занимаясь Елесей и тем успокаивая
себя. Узнав о беременности дочери, она сказала:
- Две-то бабки да не выходим малого? Пусть прибывает нашего поморского
роду!
Наконец в Унду пришли сразу три письма: от Родиона, Дорофея и Хвата,
находившихся в Архангельске. Августа нетерпеливо вскрыла конверт еще по
дороге от почты к дому. Родион писал, что служит в Архангельске, в одной
части с Григорием Хватом. Скоро им, видимо, предстоит отправка на фронт.
Встречали в городе Дорофея, бот которого стоит в Соломбале в ремонте.
Скоро команда поведет его в море, а куда, Дорофею пока неизвестно...
Августа посмотрела почтовый штемпель на конверте письмо шло восемь дней.
Удлинились почтовые пути-дороги с началом войны.
В тот же вечер она и Парасковья написали Родиону обстоятельный ответ. В
конце письма Августа сообщила мужу, что ожидает второго ребенка...
4
Промысловая дора Иеронима Марковича Пастухова возвращалась из губы в
устье Унды на вторые сутки после выхода на прибрежный лов сельди. У старого
рыбака и рыбачек сначала все шло хорошо: прибыв на место, поставили
дрифтерную сеть на якоря с буйками, выгребли к берегу, отдохнули в старинной
постройки щелястой избушке, вздув огонек в камельке. Женщины все подшучивали
над своим бравым капитаном: "Что один-то будешь делать с двумя дамами около
ночи? Хотя бы прилег, отдохнул, сил набрался". Иероним Маркович бодрился и
вполне серьезно отвечал, что с "дамами" будет миловаться по очереди, а спать
среди бела дня он не привык - человек трудовой, и лучше пойдет пособирает
дров на берегу. Он и в самом деле отправился искать плавник, памятуя, что в
избушке придется и заночевать.
Три раза они выезжали к сетям и осматривали их. Пастухов был доволен, что
удачно попали на подход селедки, и был рад, что женская команда доры не
подкачала. Прожив долгую жизнь, он не раз убеждался в том, что в ундянках
природой заложены большой запас выносливости, и неистощимый оптимизм. В иную
минуту, когда у Авдотьи вдруг по какому-либо поводу появлялось раздражение,
Варвара гасила огонь шуткой:
- Чего завелась-то? Скипидаром, что ли, тебя мазнули в неподобающее
место?
Иероним звонким тенорком командовал:
- Правым табань, правым! Стоп, хватит. Держите так, против ветра.
Работайте, работайте веслами-то, похлопывайте!
Он тянул руку за борт, ловил буек, перехватывался за полотно сети и
высвобождал из ячей трепещущую серебристую сельдь.
Дору мотало на волне, удерживать ее возле сети было трудно, но рыбачки
скоро приноровились, и деду все реже приходилось наставлять их.
На вторые сутки, нагрузив суденышко уловом чуть ли не до верхней набоины,
рыбаки собрались домой. Но тут им не повезло: ветер сменился на встречный.
Пришлось свернуть парус и убрать мачту.
- Ну, бабоньки, теперь придется нам попотеть, - сказал Иероним. - Будем
держаться близ берега. Ишь волну какую разводит!
Женщины вздохнули, переглянулись, принялись энергичнее работать веслами.
Ветер крепчал, и вот уже нос доры стал то проваливаться вниз, то взлетать на
гребни. "Матросов" с непривычки мутило, и хотя старались они вовсю, дора
едва-едва продвигалась вперед. Тяжелая, неповоротливая, она медленно плыла
вдоль берега к устью реки, плохо слушаясь руля на малом ходу. Иероним, видя,
что Авдотья совсем выбилась из сил, посадил ее к румпелю и принялся грести
сам. Однако продержался он недолго: ухватка была уже не та, что в молодые
годы, сил совсем не оставалось, и он сразу выдохся, хватая широко открытым
ртом холодный воздух с мелкими, словно пыль, капельками воды, сорванной с
гребней волн. Старик был вынужден вернуться к рулю.
Мало-помалу Варвара и Авдотья втянулись в изматывающую работу веслами, и
движения их стали более спокойными, ритмичными. Так бывает с конем на новой
для него малоезженой дороге: поначалу идет неровно, спотыкаясь, то шагом, то
рысцой, а потом привыкнет, "ляжет" в хомут и побежит уверенно, размашисто, с
запасом сил на долгий путь.
- Эх, мотор бы! - сказал Иероним. - Да где там!..
- На всех моторов не наберешься, - отозвалась Варвара и с какой-то
отчаянной веселостью запела:
Дайте лодочку-моторочку,
Моторочку-мотор,
Перееду на ту сторону,
Где милый ухажер.
Волна подкатила, подкинула суденышко и, словно в наказание за неуместную
песенку, обдала певунью холодной водой. Удар весла Варвары пришелся
вхолостую по воздуху, и откинувшись назад своим небольшим, крепко сбитым
телом, она чуть не упала с банки. Авдотья, размеренно работая длинными
жилистыми руками, словно шатунами паровика, расхохоталась:
- И силы в тебе - чуть сама себя не свалила! Откуда что берется...
Иероним тоже сморщился от улыбки, замигал глазками. Он цепко держал
румпель. Пальцы немели, но он боялся перехватить руку: волна мигом повернет
дору бортом к ветру и захлестнет перегруженное суденышко.
Так они шли часа два-три. Когда уже совсем выдохлись, решили привернуть к
берегу. Пристали, вышли на мокрый песок, сели на поливные камни1,
отдышались. Поели хлебушка, запили водой из анкерка и поплыли дальше.
Слева - высокий, обрывистый, неуютный в своей древней пустоте берег,
справа - вода, взлохмаченная широким ветром-побережником.
Свободнее вздохнули, когда втянулись со своей дорой в устье Унды. Ветер
здесь был не столь свиреп, волны помельчали. Однако пока добрались до
рыбпункта, прошло еще немало времени. Когда дора глухо стукнулась бортом о
низкий лодочный причал, у всех троих сил едва хватило, чтобы выйти из нее.
Взобравшись на причал на непослушных ногах, занемевших от долгого сидения
на банке, Варвара услышала детский голос, рвущийся издали:
- Те-е-етя Ва-а-аря! Те-е-етя Ва-а-аря! По неровному, в выбоинах ржавого
цвета берегу, под уклон стремительно, словно чайка к воде, неслась девочка
лет двенадцати, племянница Варвары, размахивала маленьким серым конвертом:
- От дядя Гриши письмо!
Вернувшись домой, Иероним Маркович узнал от жены о смерти своего
старинного друга Никифора Рындина. Он болел до этого застарелой почти
неизлечимой болезнью, часто и подолгу лежал в постели, и фельдшерица
медпункта лишь героическими усилиями поднимала его на ноги. И вот Никифора
не стало... Это тягостное известие подействовало на Пастухова самым
удручающим образом. Смерть товарища он воспринял как дурное
предзнаменование: Иероним и Никифор были почти одногодки, и этим сказано
все. Пастухов упал духом, будучи уверенным, что скоро придет и его черед
отправляться в дальнее путешествие на Гусиную Землю1.
Поход в губу за селедкой стоил Иерониму больших усилий, и он полдня лежал
на кровати, отдыхая. Жена заботливо отпаивала его молоком, потому что, кроме
него, дед ничего не мог есть - смертельная усталость отбила всякий аппетит.
Отлежавшись, он надел чистую рубаху, старый матросский бушлат и тихонько
отправился в дальний конец села к избенке Рындиных, проститься с другом,
который, как сказали Иерониму, лежал под образами перед тем как отправиться
на старообрядческий погост. Семья Рындиных издавна придерживалась старой
веры. Поморов-никониан хоронили на другом кладбище. Оба погоста были рядом,
их разделяла только неширокая полоска земли.
Сгорбленный, опечаленный, словно и не был он еще вчера в море, не
командовал женками, тихонько шел дедко Пастухов прощаться с другом.
Вспоминал холодноватое, как здешние края, малорадостное детство, молодость,
плавания с Никифором по Студеному морю, зимовки на Новой Земле. Много, много
пережито вместе, немало похожено на парусниках, не счесть, сколько выловлено
рыбы, бито тюленей, моржей, нерпы.
И вот Никифор Рындин лежит на столе в своей старой избе под иконами. Жена
безмолвно бродит тенью в глубокой скорби, в черном платке. Старостиха
Клочьева, изрядно постаревшая, высохшая, как сухостойная можжевелина,
приходит к ночи читать при свечах псалтырь.
Иероним, обнажив голову, долго стоял перед Никифором, прощаясь. Потом не
выдержал, заплакал и бочком вышел из избы.
Первая смерть в первом военном году подействовала на пожилых ундян. В
том, что убрался Никифор, они видели дурной знак: "Потянет Рындин за собой в
могилу и других..." Предсказанию сбыться было нетрудно: вскоре рыбацкие
жены, матери, сестры стали получать с фронта похоронные. Во многих семьях
оплакивали павших на войне мужчин...
Лето шло под закат. Белые ночи кончились. Вечерами солнце садилось где-то
за Вороновым мысом в воды Студеного моря. Юго-западная стена избенки на
Чебурае некоторое время излучала чуть ощутимое, если потрогать щелястые
бревна рукой, тепло и, как только пряталось солнце, тотчас остывала. С моря
надвигалась холодная мгла с пресноватым запахом тумана. В сизую поволоку
сливались небо и вода. Далеко у горизонта вспыхивал, словно маячный огонь,
отблеск зари и таял у нижней кромки облаков. Все становилось
неопределенно-серым - косогор, изба, облака и море. В полутьме, будто
ощупью, плескались волны внизу. От их непонятного плеска и бормотанья на
душе становилось знобко и неуютно.
Однажды после свирепого наката с Баренцева моря на поливном песке рыбаки
увидели обломок борта от шлюпки. Они подошли к нему. Края покрашенных в
стальной цвет, крепко сбитых досок наборной обшивки были свежими на изломе.
От кромки свисал измочаленный водой конец. Дерево наискосок рассечено чем-то
острым. Немко склонился над обломком, хозяйственно осмотрел, как бы
прикидывая, на что он мог сгодиться, потом вынул нож и выковырял из шва
какой-то маленький предмет. Подал его Дерябину, тот определил.
- Осколок. От снаряда...
- И снял шапку. Немко вздохнул и тоже снял треух, опустив голову.
- Души их переселились в розовых чаек... - задумчиво сказал Дерябин.
Потом, словно в упрек людям, море выложило на песок поврежденный
спасательный круг с наполовину выкрошившейся пробковой набивкой. Рыбаки
смогли разобрать надпись "Аргунь"1.
И круг, и обломок шлюпки рыбаки положили возле избушки, как память о
моряках и о войне, которая грохотала не так уж далеко, у Кольских берегов.
По ночам в шуме прибоя обитателям Чебурая чудились неясный и далекий гул
канонады и взрывы...
Опять приехал Ермолай. Лошадь послушно остановилась у большого поливного
камня, потянулась губами к нему, но, фыркнув, отвернулась и, подняв морду,
стала глядеть на море. Ветер лохматил на ней гриву.
Приняв улов, Ермолай потер озябшие корявые руки, достал кисет с махоркой
и газетную бумагу, свернутую маленькой гармошкой. Долго слюнявил краешек
самокрутки, склеив ее, повернулся спиной к ветру, прикурил и сказал:
- Вести нерадостные по тоням катятся: похоронки стали приходить...
Слышал, что не дале как вчера Серафиме Мальгиной пришла весть о гибели
сына...
Дерябин спросил:
- Неужто Борис?
- Выходит, так. Один ведь у нее сын-то.
- А правда ли? - усомнился звеньевой.
- С такими вестями не шутят.
Дерябин опустил голову.
- Жаль. Добрый рыбак был. Честный, прямой парень, - он медленно, словно
нехотя стянул с головы шапку. За спиной у себя услышал всхлипывания.
Обернулся: Фекла стояла прямо, вытянувшись, как солдат, и безвольно опустив
руки, а по щекам и подбородку ее текли слезы. Она стояла будто закоченев, и
было странно видеть, как она так необычно и горестно плачет, не утирая слез,
не поднимая рук. Они у нее будто отнялись, и ноги не могли переступить. Она
смотрела сквозь слезы на Ермолая с жалостливым упреком: "Зачем ты привез
такую недобрую весть?" Дерябин подошел к Фекле, взял ее под руку:
- Пойдем, Феклуша. Тут студено. Ветрено...
Ермолай покачал головой, сделал глубокую затяжку. Цигарка на ветру
дотлевала быстро, ее уже с трудом можно было ухватить пальцами, и он обжег
губы. Сморщился, бросил окурок. Лошаденка опять потянулась мордой к камню,
понюхала его и замотала головой так, что забренчали удила. Ермолай взял
вожжи.
- Н-но! Поехали! Прощевайте, - сказал он рыбакам, и двуколка мягко
заскрипела колесами по влажному песку.
Поднимаясь на гору, Дерябин все время поддерживал Феклу за локоть и
молчал. Она все плакала и не могла выговорить ни слова. У избы она
остановилась, утерла лицо рукавом ватника и наконец вымолвила:
- Эх, Боря, Боря! Судьба моя, горе-горькая!
- Что поделаешь... Не он ведь один, - неуверенно успокаивал ее Дерябин. -
Такой выпал ему жребий.
- Да когда же это кончится-то? - в отчаянии воскликнула Фекла. - Сколько
еще убивать-то будут?
- Эх, Феклуша, не скоро кончится. Много еще падет мужиков. Война идет
лютая... Пойдем, что ли, в избу?
- Я тут побуду.
Дерябин ушел в избушку. Фекла долго стояла над обрывом возле поленницы
дров, уложенной Борисом, и все смотрела на море. Оно словно встало на дыбки
и все шумело, шумело: опять разгуливал взводень, и над морем в серых облаках
ни одного просвета. На ветру край юбки Феклы пузырился и хлопал о голяшки
сапог.
Опять подошел тихонько Чебурай и, сев на задние лапы, посмотрел на нее.
Фекла не заметила пса. Тогда он, подняв лапу, царапнул когтем по голенищу
бахилы и тихо заскулил. Фекла склонилась, погладила пса, как и прежде,
ласково по голове. Чебурай потянулся к ее лицу, лизнул подбородок.
- Чебурай ты, Чебурай! Горе у нас с тобой... - сказала она негромко и
побрела от берега прочь. Чебурай тихо плелся следом.
Фекла отыскала ложок, где прежде сидела с Борисом и перебирала цветки.
Постояла, посмотрела вокруг. Везде однообразная буроватая земля, увядшие
жесткие травы, мхи, высохшие за лето до шершавого хруста. Словно крупные
капли янтаря замерли на коричневых тонких ножках ягоды-морошины.
И такая пустота кругом, будто Фекла пришла на край света. Ей стало не по
себе, и она повернула обратно к берегу, где все-таки не было такой, как в
тундре, тревожащей тишины и неуюта. Тут плескалось море, этот неизменный
рыбацкий собеседник, язык которого дано понять лишь тем, кто живет и
кормится возле него. Тут было вечное движение: упруго бил в заснеженный
обрыв ветер, с шумом набегали волны, и после них мутная холодная вода
стекала по песку обратно в море. От непрерывного движения волн на мелководье
у самого берега перекатывалась галька.
Чебурай, отстав от Феклы, принялся как угорелый носиться по кочкам,
видимо, почуял мышей или какую-нибудь другую живность. Рыба ему тоже
приелась.
Фекла остановилась над обрывом. Море волновалось, плескалось внизу.
Холодные мелкие брызги иной раз долетали с ветром до ее лица. Прищурясь, она
остроглазо посмотрела вдоль берега. Кромка его уходила вдаль, в холодный
простор кипящих волн и неторопливо плывущих облаков. Древний беломорский
берег, неулыбчивый, однообразный! В этом его однообразии было что-то
величаво-многозначительное. Утром она видела, как над ним суетились
серебристые чайки. Посидев? белогрудой стаей на берегу, они вдруг срывались
с мест и бросались с обрыва, раскинув широкие сильные крылья, навстречу
ветру и волнам за добычей. Сейчас они куда-то попрятались, а быть может,
перелетели на другое место, и на берегу не осталось ни одной живой души.
Но вот возле кромки берега Фекла увидела одинокую птицу. Она покружилась
невысоко над землей и села на сухой и жесткий мох. Фекла присмотрелась к
этой одинокой чайке. Она была какая-то странная, даже диковинная. Таких
Фекла еще не видывала. Цвет оперения у нее был розовато-теплый, словно ее
облили лучи заходящего солнца, какое пылает у горизонта иной раз в ветреные
вечера. Фекла посмотрела в небо. Оно было неприступно-хмурым, затянутым
облачным пологом. Он надежно прятал солнце, которое стояло еще довольно
высоко, и таким розовым отблескам взяться тут сейчас было неоткуда. А чайка
выделялась живым розовым пятном среди блеклой зелени берега.
Фекла тихонько сделала к ней несколько шагов и замерла, опасаясь
вспугнуть. Приметила, что спинка у чайки сизая, грудка и бока нежно-розовые
и на шейке виднеется тонкий черный поясок, словно ожерелье. "Да это же
розовая чайка! - мелькнула у Феклы догадка. - Это про нее я в детстве
слышала от отца. Он говорил, что такие чайки в наших местах появляются
редко. Вместо того чтоб улетать на юг, они отправляются зимовать в Ледовитый
океан. Так и есть, залетная розовая чайка!"
И еще Фекла подумала, что с этой чайкой связано какое-то грустное
рыбацкое поверье, и стала вспоминать поговорки: "Чайки ходят по песку,
моряку сулят тоску...", "Если чайка лезет в воду - жди хорошую погоду...",
"Если чайка плывет над угором и крылом не махнет - хорошая погода придет..."
И так далее, но розовая, именно розовая чайка в них не упоминалась. Она
опять поглядела на птицу и тут еще вспомнила, что недавно Семен Дерябин
сказал о погибших моряках: "Души их переселились в розовых чаек..." Сказал,
когда прибоем вынесло на берег обломок шлюпки. А старики говорили, что если
души погибших моряков переселяются в чаек, то в розовых птиц перебираются
особенно добрые, правдивые и светлые души. И бывает, что розовая чайка своим
прилетом неожиданно подает скорбную весть родным и близким моряка...
Фекла не была особенно суеверна, однако все же подумала: "Не в этой ли
розовой чайке живет теперь светлая и правдивая душа Бориса Мальгина? Не мне
ли чайка принесла весть о его гибели на войне?"
Розовая чайка взмахнула крыльями, тяжело поднялась против ветра и
полетела к морю. Но вскоре опять вернулась на то же место, Фекла все не
уходила, наблюдая за ней. Ей, залетной, было, наверное, холодно и грустно
тут, на пустом берегу, ветер тормошил ее хвостовое оперение, и, чтобы
удержаться на месте, она часто переступала ногами...
Фекла назяблась и пошла к избушке. Сделав несколько шагов, оглянулась -
чайки не было.
Семен Дерябин сидел у окна. Несколько дней назад он нашел на берегу в
полосе прибоя обломок дубовой дощечки, принес его в избу, высушил. Дерево
было еще крепким, и он стал вырезать из него иглу для вязки сетей. Фекла и
застала его за этим занятием.
- Помнишь, ты говорил, что души погибших моряков переселяются в розовых
чаек? - спросила она, сев рядом.
- Ну, говорил...
- Так я сейчас видела такую чайку. Розовая, вся будто светится среди
темных кочек. А может, я ошиблась?
- А на шейке-то у нее есть темный поясок?
- Есть, есть! Видела поясок. Будто ожерельице.
- Ну, ежели поясок есть, так она. Розовые чайки сюда залетают редко.
Считай, что тебе повезло, раз ее увидела, - добродушно, с теплинкой в голосе
сказал Семен. - А между прочим, и я тоже видел такую птицу. Только давно.
Здесь, на Чебурае. - Семен взял точильный брусок, стал аккуратно править на
нем лезвие ножа. - И вот какая штука, - он перестал ширкать ножом по бруску,
- тогда ведь тоже была война... В четырнадцатом году. Помню, утром мы
осмотрели невода, поднялись на гору, - тогда другая изба была, меньше этой и
топилась по-черному. Мужики ушли чай пить, а я, уж и не помню зачем,
задержался на берегу. Иду вдоль обрыва, гляжу вниз и вижу: на поливном камне
чайка сидит и перышки чистит. Розовая. Я удивился что за птица такая?
Спросил у мужиков. Потом вернулся на берег - она улетела, и больше я ее не
видел. А может, и прилетала она без меня: через два дня я был забрит в
солдаты...
- Выходит, красивая птица приносит плохую весть? - сп
...Закладка в соц.сетях
