Жанр: История
Поморы 1-3.
...уже того, отнести его
куда-нибудь в сторону да выбросить на песок.
Когда поутихло и мутная, замусоренная прибоем вода отступила, невод
обсох. Рыбаки увидели, что колья покривились, торчали в разные стороны, и
удерживались на сетной дели, местами порванной, закиданной водорослями.
"Стенка" невода да и обвод были зелены от ламинарий. Долго возились со
снастью - забивали колья, чистили сеть от травы, вынося ее на берег
охапками. В "котле" невода, на песке лежали лишь толстобрюхие пинагоры,
судорожно хватающие ртами холодный воздух, да уснувшие камбалы. Семги не
попало.
Собрали рыбу, вернулись в избу, пообедали и занялись кто чем. Николай,
вытянув ноги в шерстяных носках к дверному косяку, лежал на спине и, судя по
всему, опять грустил о супруге, о чем свидетельствовали воздыхания,
доносившиеся с койки. Семен Дерябин шил новые ножны из желтой хрустящей
кожи. Борис Мальгин вышел на улицу поколоть дров. Фекла, прибрав на столе и
вымыв посуду, тоже вышла из избы.
Мальгин работал, как всегда, неторопливо и рассчитанно. Поленья из
тонкомерного леса-плавника, собранного по берегу, разлетались на плахи с
одного удара. Борис кидал их в кучу перед поленницей, прижавшейся к стене
избы. Ветер-побережник трепал русые волосы дровокола, и они дыбились
кудрявой шапкой. Лицо у Бориса розовокожее, обветренное, глаза синие,
спокойные. Вся фигура его выражала полную невозмутимость, которую ничто не
могло нарушить.
Фекла подошла тихонько, будто подкралась, и стала смотреть, как он
работает. Борис тоже искоса поглядывал на нее. Она встала совсем близко и
принялась укладывать дрова в поленницу.
- Помогу тебе, - сказала она.
Борис молча кивнул. Фекла принялась укладывать поленья быстро и ловко,
выравнивая их в поленнице мягкими ударами ладони, будто припечатывая к стене
избушки.
- Какой ты молчун! - мягко упрекнула она Бориса. - Раньше был вроде
разговорчивей.
Мальгин был, видимо, не в настроении. Он опустил руку с топором,
улыбнулся как-то отрешенно и пожал плечами, дескать, не пойму, что тебе
надо. Опять поднял руку и распластал надвое чурку.
- Скажи чего-нибудь, - попросила Фекла, потуже затянув концы тонкого
шерстяного платка.
- Чего говорить? - спросил он безразлично.
- О своей жизни рассказал бы...
- Чего рассказывать? Все на виду. Живу, как другие.
...Отец у Бориса умер рано, оставив его двенадцатилетннм подростком с
матерью. Та смолоду была слаба здоровьем и занималась только домашним
хозяйством. Когда Борис стал постарше да покрепче, рыбопромышленник и
судовладелец Вавила Ряхин взял его на работу в салотопню. Борис обрабатывал
тюленьи шкуры, вязал их в тюки, затаривал в бочки. А потом Ряхин перевел его
на склад грузчиком. Так и тянул лямку на купца Мальгин до самой
коллективизации.
Вавилу раскулачили, выслали из села. Мальгин стал работать в колхозе,
ловил с бригадой рыбаков сельдь. Скопил денег, решил жениться на
поглянувшейся ему рыбачке из Слободки. Но в семейной жизни ему не повезло.
Жена умерла во время родов, а ребенок жил не больше недели. Остался Борис
опять вдвоем с матерью. Он посуровел, стал несловоохотлив, замкнут. От беды,
заглянувшей в его избу, оправился не сразу.
- Женился бы снова, - советовали близкие знакомые. - Первый раз не
повезло, может, второй повезет...
Борис отмахивался:
- Куда спешить? Всему свое время.
Но время шло быстро, и подругу жизни надо было все же присматривать. Мать
стала сдавать, уже и пол в избе мыть не может, просит соседок.
- Неинтересная у меня жизнь, - сказал Борис Фекле. - И неудачная.
Она сочувственно вздохнула:
- Все от тебя самого зависит. Никто ведь не мешает снова устроить свою
судьбу...
- Так-то оно так, а и не совсем так, - ответил он вовсе уж непонятно и
надолго замолчал, бегло глянув на нее.
Синева его глаз, как тогда, у пекарни, опять взволновала ее и
растревожила.
Борис взял полено, поставил его на чурбан и попал топором прямо в
сердцевину. Фекле понравилось, как он ловко расколол чурку с одного удара.
- Глаз у тебя наметан. Рука верная, - одобрительно заметила она.
- Хм..
Феклу взяла досада: никак не может "разговорить" Бориса. Она сразу
охладела к работе и отошла, повернувшись к морю. К ногам ее сунулся Чебурай,
обнюхал пахнущие ворванью сапоги и фыркнул, ожесточенно помотав ушастой
головой. Он сел рядом и тоже стал смотреть на волны, бесконечно бегущие
внизу, под берегом.
- Что, Чебураюшко, скушно? - Фекла потрепала пса по густой шерсти на
загривке. Чебурай зажмурился от удовольствия, потянулся к ее руке, выставив
вверх остроносую морду.
Оставив собаку, Фекла тихонько пошла мимо Бориса, который все так же
старательно колол дрова, в пустынную неприветливую тундру, усеянную
кочкарником. Под ногами мягко пружинил подсохший перегной, шелестела мелкая
буроватая травка.
И - странное дело! Когда Фекла отошла, Борис почувствовал, что ее не
хватает. Он вонзил топор в чурбак, достал тонкие дешевые папиросы -
"гвоздики" и закурил, глядя вслед Фекле. Отойдя на почтительное расстояние,
она остановилась, глядя под ноги, склонилась, сорвала какую-то былинку и
позвала его:
- Иди-ко сюда!
Мальгин, приминая кочки тяжелыми бахилами, неторопливо подошел к ней.
- Глянь-ко, цветы, - удивленно сказала Фекла, протягивая ему стебелек с
распустившимся соцветием. Ветер чуть шевелил его нежные и мягкие, словно
ушки, лепестки. На желтоватых тычинках заметна была пыльца - Это белогор?
- Вроде белогор, - ответил он.
Фекла пошла дальше, все поглядывая себе под ноги, словно боясь что-нибудь
примять. Опять склонилась, сорвала мелколепестник, посмотрела на Мальгина
выжидательно. Он поравнялся с ней, думая о странностях Феклы, которой ни с
того ни с сего вдруг вздумалось собирать мелкие, невзрачные на вид тундровые
цветки.
- Ой, смотри, сколько очитка! - воскликнула Фекла в радостном изумлении,
оглядывая розовато-белый пушистый ковер перед собой. - Почему называется
очиток, ты знаешь?
- Где мне знать, - грубовато ответил он. - Я травками не занимаюсь. Мое
дело - рыбацкое.
- Однако же белогор ты знаешь!
- Так, наугад сказал...
- А я-то думала - тут ничегошеньки не растет. Ой-ой-ой! Цветет тундра!
Она пошла дальше, рассматривая скромную и неброскую пестроту под ногами.
Приметила морошечник с зеленоватыми завязями будущих ягод, сиреневые
колокольчики и еще другие цветы, мелкие, будто обиженные природой, которая
не позволяла им буйно идти в рост, цвести пышно, призывно. На суховатых
проплешинах росли мхи. Они мягко пружинили под ногами.
Борис из любопытства шел следом, а она, увлекшись цветением тундры, вроде
бы и забыла о нем. Получалось так, что цветы заманивали вдаль Феклу, а она -
Бориса, и все это происходило самой собой, случайно. Так бывает, когда
человек, идя по лесу, увлекается его красотами, чистотой и свежестью
воздуха, заходит далеко вглубь и останавливается, озираясь по сторонам: "А
где же обратный путь? Как выбраться отсюда?"
Далеко позади осталась избушка, и возле нее маленький силуэт одинокого
Чебурая. Фекла, приметив впереди сухой ложок, спустилась в него и села на
склоне на рыжеватый мох. Мальгин стоял неподалеку. Фекла, будто не замечая
его, складывала цветки в маленький букет. Борис, поколебавшись, сел чуть
поодаль. Она связала цветки стеблем и положила их рядом. Расстегнув пуговицы
ватника, вздохнула глубоко, всей грудью, с наслаждением, подняв загорелое,
смуглое лицо к небу, сплошь затянутому серыми бесплодными облаками, которые
не сулили ни дождя, ни снега. Ветер тоненько пел в ушах, под его ударами
покачивались одинокие среди мхов былинки. Фекла посмотрела на Бориса.
- Боишься, что ли, меня?
- Чего мне бояться? Ведь не укусишь, - с напускным спокойствием отозвался
Мальгин и далеко отбросил погасший окурок.
- А вдруг укушу?
Быстрым и гибким движением она подсела к нему, взяла мягкой рукой
подбородок Бориса и повернула его лицо к себе. Он, будто очарованный и
потерявший волю к сопротивлению, повиновался ей. Глаза Феклы - большие,
карие, глянули в синь его глаз жадно и многозначаще. Губы Феклы с темным
нежным пушком над уголками рта дрогнули и вдруг обожгли его жарким поцелуем.
Борис отстранился, уняв волнение, сказал:
- Это ты зря. На тоне грешить нельзя...
- Почему? - спросила Фекла, скинув платок и поправляя уложенные на голове
косы.
- Рыба в невод не пойдет. Старая примета есть...
- Ры-ы-ыба? - Фекла, запрокинув голову, захохотала, и в ее смехе
чувствовалось презрение, Рыба, говоришь? Так тоня-то вон где, далеко! - она
махнула рукой в сторону избушки. - Тут ничейная земля, божья... Пустыня
холодная, хоть и с цветами. Я думала - ты мужик, да, верно, ошиблась. - Она
накинула платок на голову, стала застегивать ватник, но Борис, не выдержав,
крепко обнял ее за талию, и Фекла, почувствовав его силу, подумала: "Не
вырвешься! Да и зачем вырываться?.." Своей щекой она ощутила тугую с
короткой щетинкой бороды щеку Бориса.
...В небе все так же стыли облака с сиреневыми размывами. Они были
неподвижны. Фекла не замечала их неподвижности и только подумала, что они
высокие, спокойные и чистые...
Борис лег на мох, сложив руки под подбородком, и долго смотрел на
карминово-розовый ковер очитка. Цветки были мелкие, чистые и радовали глаз
спокойной красотой своих оттенков.
Оглядев мох вокруг себя, Фекла отыскала букетик, взяла его и понюхала,
чуть пошевелив тонкими крыльями носа. Цветки ничем не пахли и начали
вянуть... Она хотела было смять их в кулаке и выбросить, но раздумала и
положила на землю подальше от себя.
Борис ощутил на затылке прикосновение ее мягкой, теплой руки. Высвободив
свою ладонь, он положил ее поверх Феклиной. Оба замерли, ощущая, как в жилах
кровь пульсирует быстрыми сильными толчками.
- Теперь уж ты мой... Навсегда, - сказала она. Голос ее дрогнул от
волнения. - Мой!
Он ненадолго закрыл глаза, потом открыл, и в них можно было уловить
иронию.
- Ишь ты... Откуда такая уверенность?
- Сердцем чую. Вы, мужики, больше разумом чувствуете, а мы, бабы,
сердцем. Разум иной раз и обманет, а сердце - нет!
- Все может быть, - сдержанно отозвался он. - Пора идти. Дрова-то не
колются... Еще искать нас вздумают... Во будет потеха! - он встал. - Я
пошел. Ты чуть попозже, ладно?
- Ладно уж...
После полудня облака расступились, открыв чистое с золотинкой небо, и над
водой обрадованно закружились чайки, то кидаясь вниз и чиркая крыльями по
волнам, то взмывая вверх. Вскоре с северо-запада стала надвигаться сизая
хмарь, и подул холодный, резкий ветер. Море нахмурилось, потемнело, и снова
по нему понеслись в быстром беге злые, пенные барашки.
Заметив перемену погоды, рыбаки, выйдя на обрыв, пытались угадать,
надолго ли она испортилась.
- Взводень лупит! - Николай безнадежно махнул рукой и в великой досаде
поглубже нахлобучил шапку на голову.
- Да-а-а, - протянул Дерябин, глядя вдаль помрачневшими, словно туча у
горизонта, глазами и обхватив толстыми пальцами поясной ремень. - Каждый
божий день что-нибудь да припрется с севера. Не везет!
Борис Мальгин подался вперед к самому обрыву, напряженно вгляделся в
кипенье волн. Рядом Фекла следила за морем из-под руки.
- Гляньте, братцы, дора! - сказал Борис.
- В самом деле. Вот чумные! По такой-то волне! - встревожился Дерябин. -
К нам вроде идут. Зачем? Продукты есть, рыбы нету, грузить нечего...
Дора летела будто на крыльях, кренясь на левый борт и то ныряя носом в
волны, то выбираясь на гребни. Уже стало слышно, как напряженно работает
двигатель. Подойдя к берегу и развернувшись носом к волне, дора стала на
якорь. С нее что-то кричали, но что - не разобрать из-за рева моря. Дерябин,
как старший на тоне, распорядился:
- Борис, Николай, к карбасу!
Мальгин мигом сбежал с обрыва, следом поспешил Николай. Они спустили на
воду карбас, сели в него. Карбас мотался на прибойной волне, рыбаки гребли
изо всей мочи и наконец отошли от берега.
Подплыли к доре, кинули конец. Рулевой доры ждал, прячась от резкого
ветра за рубкой.
- Что стряслось, Трофим? - спросили семужники. - Чего пришли в такой
штормину?
Трофим в отчаянии взмахнул рукой и сказал громко, почти крикнул:
- Война!
- Война-а? Да ты что... Какая война? С кем? - выкрикнул Борис, все еще
тяжело дыша от усиленной работы веслами, еще не веря в то, что он услышал от
Трофима.
- С Германией. С Гитлером... Фашисты напали... сегодня, на рассвете.
Мобилизация идет... Мне велено объехать тони и привезти тех, которые по
годам подлежат... мобилизации... Тебе, Борис, выпал жребий, и тебе, Николай.
Собирайтесь поскорее. Еще четыре тони надо обойти, а взводень! Вон налетел!
Давайте в избушку, соберите вещи, и на дору. Быстро!
Дору мотало на волне. Цепляясь за все, что попадется под руку, Борис
спустился в карбас, который тоже мотался вверх и вниз и бился бортом о бок
доры. Они с Николаем отчалили и стали выгребать к берегу. Сообщив
нерадостную весть Дерябину и Фекле, сбегали в избушку, собрали немудрые свои
пожитки и вышли прощаться. Дерябин все не верил, что началась война, и,
хватая Бориса за рукав, кричал:
- Он так и сказал - война? Так и сказал? Может, ошибка?..
- Нет ошибки. Мобилизация объявлена, - ответил Борис хотя и растерянно,
но утвердительно и, высвободив рукав из цепкой руки звеньевого, подошел к
Фекле.
- Прощай, Феня. Не знаю, свидимся ли?..
Он смотрел ей в глаза до крайности встревоженным взглядом, и в нем она
прочла боль, жгучую боль оттого, что так неожиданно им приходится
расстаться. Она кинулась к нему на грудь, повисла на нем, обняв крепкую
коричневую шею так, что он едва устоял,
- Боря-я-я! Да как же так?
Борис оглянулся на рыбаков, отчаянно махнул рукой и, крепко обняв Феклу,
поцеловал ее долгим прощальным поцелуем. Потом с усилием оторвал ее руки,
белые на запястьях, от своего ватника, схватил мешок и побежал вниз, крича:
- Прощай, Феня-я-я! Жди-и-и! Все прощайте!
- Проща-а-айте! - вторил ему Николай, торопливо оглядываясь и печатая
каблуками тяжелых резиновых сапог мокрый песок. - А ну, навалимся, - сказал
он Борису, взявшись за карбас.
- Погоди, - удержал Борис. - Надо ведь карбас-то обратно кому-то гнать.
Эй, Семе-е-ен!
Семен был настолько ошеломлен известием о войне, что совсем не подумал о
карбасе. Быстро он спустился вниз, а за ним - Фекла.
Дора, взяв на борт мобилизованных рыбаков, снялась с якоря и побежала
дальше вдоль побережья. Карбас вернулся к берегу, Семен и Фекла долго
возились с ним, вытягивая его на катках подальше на песок. Крепко обмотали
носовой цепью причальный столбик и стали подниматься на гору, к избушке.
Там, на обрыве, под которым еще лежал с зимы снег, на ветру, они долго
стояли и смотрели вслед удаляющемуся суденышку, пока оно не скрылось из
виду.
- Как же мы теперь двое-то? - озадаченно спросил Дерябин.
- Управимся как-нибудь, - отозвалась Фекла и, закрыв руками лицо,
заплакала.
Дерябин посмотрел на нее с недоумением: "Будто по мужу плачет". И вдруг
его осенила догадка: "Видно, любовь у них. Я, старый дурак, и не заметил
ничего!"
Он постоял рядом с Феклой, повздыхал сочувственно и пошел в избу. Фекла
долго маячила над обрывом на холодном пронизывающем ветру и глядела на море,
где разгуливал шальной взводень.
4
Дорофей с командой на мотоботе "Вьюн" дважды выходил в море миль за
двадцать от берега за треской и оба раза возвращался в Шойну с полными
трюмами.
В третий раз смоленый крутобокий "Вьюн" лег носом к волне, снова и снова
забрасывали невод и выбирали его с богатым уловом. Треска была отборной,
крупной. Команда не знала отдыха. Родион и Хват стояли у ручной лебедки, а у
штурвала бессменно - Дорофей. Команда невелика, дела всем хватало по
завязку, и на частые смены у руля рассчитывать не приходилось.
Все сильно уставали, после ужина валились на койки и спали до зари без
просыпу, без сновидений, а потом, наскоро позавтракав, снова шли на палубу.
На этот раз рыбакам не повезло: едва успели взять вторую тоню и спустить
улов в трюм, с Баренцева моря накатился взводень. Крепчал ветер. Дорофей
увидел из рубки потемневшее небо, пенные брызги у бортов. "Ни одного
просвета в тучах, - подумал он. - Кипит море, Придется штормовать".
Приоткрыл дверь рубки, крикнул в рупор:
- Палубу прибрать! Люки задраить!
Пока команда суетилась на палубе, прибирая снасти и наглухо закрывая люки
в трюм, ветер совсем рассвирепел. Дорофей повернул судно к берегу. С полчаса
летел "Вьюн", подгоняемый ветром и волнами к Шойне, и когда кормщик заметил
полоску берега, снова повернул судно носом к волне. К берегу подходить
нельзя, и на якоре не устоять. Бот могло выбросить на отмель, на подводные
камни и повредить. Дорофей решил держаться с работающим двигателем в виду
берега до тех пор, пока шторм не спадет.
...Рев моря, свист ветра, страшная болтанка. Двигатель стучит на малых
оборотах, и "Вьюн" почти стоит на месте, переваливаясь с кормы на нос.
Рыбаки, закрепив все на палубе, спустились в кубрик. В рубку к Дорофею
втиснулся Анисим, мокрый, озябший. Дорофей передал ему штурвал.
- Против волны держи, чтобы к берегу не сносило, - сказал он и вышел из
рубки.
Придерживаясь за леер1, Дорофей едва сохранял равновесие. Палуба из-под
ног проваливалась, в животе что-то обрывалось, и было муторно. Когда он
спускался в машинный отсек, то заметил скопившуюся в проходе воду, которая
грозила просочиться к двигателю. Дорофей постучал в дверь, Офоня, откинув
запор, впустил его.
- Как двигатель? - спросил Дорофей.
- Пока в норме.
- Палубу заливает. Дверь в машинное отделение надо бы крепче задраить.
- Надо. Попадет в машину вода - крышка. Забей-ка дверь снаружи. Есть
гвозди-то?
- Найдем. А вахту один выстоишь?
- Выстою. Не на век же шторм!
Дорофей принес топор, гвозди, наглухо заколотил дверь в машинный отсек.
Поднялся на палубу, позвал Григория и Родиона:
- Живо к помпе! Судно заливает.
Хват и Родион стали к ручному насосу, откачивать трюмную воду. Дорофей
протянул им концы, закрепленные за мачту, и велел обвязаться, чтобы не смыло
за борт.
Хват через голову надел петлю, затянул ее на поясе.
- На помочах теперь! - крикнул он, повернув к Дорофею мокрое, с оскалом
улыбки лицо.
Дорофей осмотрел всю палубу и только тогда вернулся к Анисиму в рубку.
- Отдохни, Дорофей. Я постою у руля, - сказал Анисим.
Дорофей попытался вздремнуть, но не смог. Усталые руки, ноги, спина - все
будто одеревенело. Прислушиваясь к работе двигателя, Дорофей думал о
заколоченном в машинном отсеке мотористе.
Афанасий Патокин, которого односельчане звали просто Офоней, с молодых
лет имел тяготение ко всяким "железным штукам". Некоторое время он помогал
деревенскому кузнецу изготовлять необходимые в мужицком обиходе поделки -
дверные навесы, засовы, витые кольца со щеколдами, топоры, ножи,
косы-горбуши, наконечники багров, гвозди и болты для шитья карбасов и ботов.
Приметив любовь парня к кузнечному ремеслу, Вавила, собиравшийся поставить
на свои суда вместо парусов двигатели, отправил его в Соломбалу, в
судоремонтные мастерские учиться моторному делу. Там, приставленный в
ученики к опытному механику, Офоня со свойственной ему пытливостью и
старательностью изучил десятисильный двигатель, познакомился и с другими
машинами, какие оказались под рукой. Когда судовладелец из Унды купил дизель
для своего бота "Семга", то отозвал уже преуспевшего в дизельном деле Офоню
с ученья и поручил ему установку мотора на судно. Патокин хорошо справился с
поручением Ряхина и с тех пор не расставался со своим ремеслом.
Плавая на боте при купце, а потом и в колхозе, он стал заправским
мотористом, равных которому в Унде не имелось.
Позже мотористов стала готовить моторно-рыболовная станция, и не только
Офоня стал знатоком дизельного дела. Однако в затруднительных случаях почти
все механики обращались к нему за советом и помощью, уважая его знания и
опыт.
Дизельный мотор на боте "Вьюн" Патокин знал до последней гайки: все в нем
было подшабрено, притерто, пригнано друг к другу его сухощавыми жилистыми
руками, чуткими к металлу. Не однажды он разбирал и собирал этот дизель во
время ремонтов и профилактики. Потому-то и работал дизель, как хорошие
выверенные часы. Ведь без надежного мотора рыбакам в море прямая гибель!
Старенький, не единожды побывавший в штормовых передрягах двигатель еще и
сейчас служил верно и безотказно, и потому "заколоченный" в машинном отсеке
Офоня не испытывал особого беспокойства за свое детище.
"Главное - чтобы бот был на плаву, не потерял управления, а мотор
вывезет!" - думал он, дежуря в своем отсеке.
Тускло поблескивали металлические части от смазки при свете двух
электрических лампочек. В отсеке тепло, сухо. Трюмную воду откачали, и то,
что просочилось в машинное через дверь до появления Дорофея, ушло через
стлань на днище. Офоня чувствовал себя уверенней. Он добавил в бак горючего,
в картер - масла, долго лазил вокруг дизеля с масленкой и ветошью, вытирая
до лоска горячие от работы узлы. Наведя идеальную чистоту, сел на широкий
топчан, на котором при случае можно было и вздремнуть, вынул из кармана
часы, посмотрел время - восемь вечера. Достал из навесного шкафчика сверток
с хлебом, налил в кружку воды из маленького жестяного бачка с латунным
краником и принялся за еду. Бот кидало из стороны в сторону, вода из кружки
расплескивалась, и Офоня поскорее отпил ее.
В машинном становилось очень душно. Иллюминаторы открыть было нельзя -
заплеснет вода. А между тем глаза у моториста начинали слезиться от едкой
гари. Выхлопной патрубок выходил на улицу, но часть газов все же оставалась
в помещении. Офоня все чаще поглядывал на задраенный люк над проходом между
мотором и бортом, но и его открыть не решался - волна гуляла по палубе.
"Ладно, потерплю пока", - решил моторист. Аккуратно завернул в узелок
остатки еды, спрятал в шкафчик, достал папиросу и закурил. Выхлопные газы
начисто отбивали вкус табака, и Офоня тут же погасил папиросу. Незаметно для
себя закрыл глаза. Дизель работал спокойно и ровно, он стал грохотать глуше,
будто уши у Офони заложило ватой... Он понял, что засыпает, и,
спохватившись, усилием воли прогнал сон. Дизель снова загремел во всю силу.
Чтобы не уснуть, Патокин принялся тихонько ходить взад-вперед в тесном
отсеке, пошатываясь от качки. И тут почувствовал тошноту и легкое
головокружение. "Угорел-таки, - подумал он. - Плохо! Ни струйки свежего
воздуха. Так можно и концы отдать. Что делать?"
Наверху ярились волны, бот кидало из стороны в сторону, пустое железное
ведро с бряканьем каталось по проходу. Офоня поднял его, повесил на гвоздь.
Шторм не стихал. Дверь - вот она... Стоит только взять ручник из-под топчана
и отбить ее одним-двумя взмахами. Но - нельзя. Офоня с трудом превозмог
себя, удержался.
Боясь потерять сознание, он все-таки решил открыть иллюминатор. Едва
хватило у него сил отвинтить фасонные с барашками гайки и скинуть с краев
иллюминаторной крышки. В отсек ворвался ветер с брызгами воды. Офоня стал
жадно хватать свежий ночной воздух. В лицо плескало волной, захватывало дух,
но моторист, когда волна опадала, снова и снова ловил воздух ртом.
Стало полегче. Перед глазами перестали мельтешить синие расплывчатые
пятна, сердце забилось ровнее. Офоня закрыл иллюминатор и подошел к
двигателю, проверил уровень масла, опять взялся за ветошь. Дизель работал
по-прежнему на малых оборотах: иной команды не было, Дорофей не подавал
через дверь условленных сигналов, и Офоня подумал, что судно все так же
борется со штормом вдали от берега.
Меж тем болтанка поулеглась. Завизжали, заскрежетали выдираемые гвозди.
Дорофей отворил дверь, шагнул в машинное.
- Ух ты! Не задохся? Живой?
- Живой пока, - ответил Офоня. - Мы, Патокины, двужильные. В иллюминатор
отпышкивался... Как там, наверху?
- Шторм стихает. Скоро пойдем к берегу. Отдохни маленько, да и прибавь
оборотов.
Офоня сел на порог у раскрытой двери. Достал часы, а они стоят: кончился
завод.
- Который час? - спросил у Дорофея.
- Седьмой утра. Знаешь, сколько ты сидел взаперти? Ровно двенадцать
часов!
- Ну, а мне показалось часа три... - Патокин озабоченно посмотрел на
двигатель. - Придется осенью мотор в капитальный ремонт. Совсем
разрегулировался. Неполное сгорание топлива... А я-то надеялся на него. Вот
что значит проверка непогодьем, да еще с забитой дверью...
- До осени-то поработает? - спросил Дорофей, подойдя к мотористу и
положив руку ему на плечо, на потную замасленную робу.
- До осени протянет, - невесело сказал Офоня, недовольный собой и своим
дизелем.
- Ладно. Спасибо тебе за эту трудную вахту. Молодец! Мотор у тебя не так
уж плох, как тебе кажется, - похвалил Дорофей приунывшего Офоню.
На море стало спокойнее. Волнение поулеглось. И только мокрая палуба бота
и остатки рваных, темных облаков, уползавших за горизонт, напоминали о
недавнем шторме. Судно подошло к причалу в устье реки Шойны. Дорофей пошел
на рыбоприемный пункт договориться о разгрузке "Вьюна". Едва он перешагнул
порог маленькой тесной конторки, заведующий
...Закладка в соц.сетях
