Жанр: История
Поморы 1-3.
...т тоски зеленой, встряхнет душу свежим штормом, развеет дурное
настроение.
Он уходил на Мурман, изменив свое прежнее решение ловить селедку в
Кандалакшской губе.
Кормщиком на шхуне теперь стал Анисим Родионов. Он во многом зависел от
Вавилы. Ряхин был сватом на его свадьбе. Сын Анисима в прошлом году женился
на племяннице купца, и тонкая, но довольно прочная родственная нить надолго
связала его с судовладельцем.
Но не только это удерживало Анисима возле Вавилы. При расчетах тайком от
всех Ряхин всегда давал артельному старосте дополнительный куш "за верную
службу". И потому в доме Анисима не выводился достаток.
"Поветерь" стояла на рейде. Внизу, под обрывом, Вавилу ожидала лодка с
двумя гребцами.
Ряхин шел по земле, поросшей чахлой приполярной травкой, неторопливо,
ступал твердо, уверенно, будто и не было у него никаких неудач. Отправляясь
в море, он словно пробовал прочность и упругость родной земли, с которой
расставался на длительный срок.
А не навсегда ли? В голове у него уже вынашивалось новое решение своей
судьбы. Только надо было все хорошенько обдумать...
Следом семенил Венька. Он зябко кутался в брезентовый плащишко и часто
шмыгал носом. Не удался сын в отца. Другой бы шел рядом, в ногу с батькой,
как подобает наследнику. Но Венька, забегая вперед для того, чтобы глянуть
батьке в лицо, после опять отставал.
Жене провожать его Ряхин не разрешил, ссылаясь на дурную примету, хотя
приметы такой не было: рыбацкие жены обычно провожали мужиков на промысел.
Но Вавилу всегда тянуло вырваться из-под надзора Меланьи. В последнее время
неприязнь меж ним и женой еще больше углубилась.
Перед тем как спуститься к лодке, Вавила остановился, посмотрел вдаль на
холодное небо с низкими неприветливыми облаками и подумал: "Быть ноне
шторму! Пусть... Теперь жизнь пошла так, что каждый день штормит. Привыкать
надо".
По берегу шел Родька. Увидев Ряхина с Венькой, он невольно замедлил шаг,
но решил все-таки идти прямо, не сворачивая, не опасаясь встречи с бывшим
хозяином.
Вавила приметил его краешком глаза, неторопливо повернул обнаженную
голову. Ветер лохматил на ней волосы, сметал на сторону бороду.
- Ну что, парень, как живем? В кооперативе-то?
- Живем как живем, - ответил Родька, замедлив шаг.
- Что делать ноне будете? Песни петь? В гляделки играть?
- Сети вяжем к осени, - сказал Родька. - С песнями веселей идет работа.
- То-то и есть! Однако на голодное брюхо недолго попоете. Ящик-то
железный в конторе пуст! Ни копейки. Панькин вроде с лица сдал. Видать,
жрать нечего, в кулак свистит!
- Они снова к тебе придут, батя, - угодливо сказал Венька, посмотрев на
Родьку с неприязнью.
Но отец оставил его слова без внимания.
- Ну живи! Прощевай, - сдержанно кивнул он Родьке.
И спустился к лодке. Венька - за ним. Ткнулся лицом в бороду, обслюнявил
отцову щеку, пустил слезу.
Вавила, обняв сына за худенькие плечи, прижал его к себе, погладил по
голове и с небывалой теплинкой в голосе сказал:
- Оставайся с богом! Матку слушайся. Не озорничай. Пойдешь в школу -
старайся, учись хорошенько. Ученому легче жить.
Помолчал, вздохнул и перешагнул через борт лодки. Гребцы оттолкнулись от
берега и взялись за весла. Сидя на банке, Вавила, не отрываясь, смотрел на
берег, на одинокую фигурку сына. В груди шевельнулась грусть...
Венька стоял неподвижно у самой воды. А наверху Родька не сводил глаз со
шхуны. За время плавания в Архангельск он как бы породнился с ней, и теперь
сердце заныло от тоски: "Поветерь" уходит, уходит без меня..."
Родька не думал о Ряхине. Думал о судне. Ему хотелось посмотреть, как на
шхуне поднимут паруса.
Лодка с Вавилон маленькой точкой подобралась к борту шхуны, слилась с
ней. А немного погодя отделилась от судна и пошла к берегу. Родьке казалось,
что в назойливом посвисте ветра он уловил знакомую команду, радостную и
властную:
- Поднять паруса!
Не отрываясь, смотрел он на фок-мачту, где недавно доказал насмешнице
Густе, на что способен настоящий зуек. И вот над палубой словно захлопали
серовато-белыми крыльями огромные лебеди. Потом крылья расправились и
превратились в паруса, которые наполнились ветром до дрожи. Родьке казалось,
что он слышит, как паруса поют под ветром. Поют о поморской силушке и
отваге.
- Прощай, "Поветерь"! - шепнул Родька.
- Прощай, батя! - горестно вздохнул Венька. Когда шхуна, чуть накренясь,
полетела вперед по зеленоватым со стальным отливом волнам, Родька и Венька
разошлись в разные стороны.
На другой, день Меланья уехала из Унды с сыном и своими вещами, забрав,
какие удалось, ценности и поручив приглядывать за домом Фекле.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Вавила ошибался: в железном ящике в конторе "Помора" еще до отхода купца
на Мурман появились деньги. Кооперация предоставила рыбакам товарно-денежный
кредит в половинном размере стоимости будущего улова. Панькин воспрянул
духом, еще более энергично занялся подготовкой к путине.
Теперь ожидали специальный пароход с продовольствием и промтоварами для
того, чтобы открыть в селе кооперативную торговлю. Помещение для магазина
рыбкоопа было уже готово.
К Панькину потянулись рыбаки, которые на собрании из осторожности не
вступили в артель, а теперь, видя, что кооператив - дело надежное, принесли
свои заявления.
Семья Мальгиных собиралась на покос на своем карбасе. Елисей содержал его
в порядке, и он был еще довольно крепок, хоть и невелик. За десять дней до
отъезда на луга Родька проконопатил его и осмолил.
Пошел он поглядеть, хорошо ли застыла смола и можно ли спускать карбас на
воду.
Дом Мальгиных стоял у берега, в северном конце деревни: крылечком - на
улицу села, а четырехоконным фасадом - к реке. Перед окнами - грядки с
картошкой. За ними - отлогий спуск к воде, затравеневший до приливной черты,
вымытый и глинистый дальше.
На травяном откосе карбас был опрокинут на плахах. Родька стал
осматривать его и прикидывать, как ловчее спустить посудину на воду.
Вечерело. На западе, под тучами, у самого горизонта небо светилось
тускловато, словно киноварь на старых иконах. Родька вспомнил о Густе.
Внезапно вспыхнуло неодолимое желание видеть ее, слышать, как она смеется,
шутит. Шутить она мастерица!
"Бывает, говорят, человек влюбляется. Неужели и я влюбился? И возможно ли
это?.. А ведь и она тогда вечером после собрания сказала: "Я буду тебя
любить".
Родька увидел Иеронима Пастухова, который шел по тропинке вдоль берега,
опираясь на посошок. На плечах - длинный, чуть ли не до колен, ватник, на
голове - цигейковая шапка, на ногах - шерстяные чулки с галошами.
- Чегой-то призадумался, добрый молодец? - спросил Иероним, поравнявшись
с Родькой. - А-а-а, вижу, карбас высмолил. Проверить приш„л? - он тихонько
поколупал ногтем заливку в пазах. - Добро осмолил. Да и вправду сказать, ты,
Родя, теперь мужик самостоятельный и член кооператива. Когда на покос-то?
- Дня через три, - ответил Родион. - А вы куда путь держите?
- Да вот пошел навестить Никифора Рындина. Чего-то он часто стал
прихварывать. - Иероним стал рядом с пареньком, посмотрел на устье Унды, на
низкие облака. - Годы, брат, свое берут. В молодости нам, Родионушко, не
сладко доставалось. Теперь, может, жизнь другая будет, полегче да получше. А
мы жили трудно...
Родион с вниманием слушал.
- А все же интересно было. Опасная наша морская жизнь, а красивая, И чем
красива? Морем! И холодное-то оно, и неприютное, и сердитое иной раз до
страху, а доброе! Около него - имей только голову да руки - с голода не
пропадешь. Не как в иных местах: земля не уродит - иди по миру. Поморы
отродясь по миру не хаживали и не пойдут! Только не ленись - пропитание
добудешь.
Оба стояли на косогоре плечом к плечу - старый и молодой, один уже почти
прожил жизнь, другой ее только начинал.
- Мно-о-го, Родионушко, надобно знать, чтобы в море-то ходить без опаски.
Возьми, к примеру, приливы... Течение воды при отливах и приливах разно
бывает. Вот, скажем, три часа идет в нашу сторону - на северо-восток, потом
под юго-запад три часа - и прибылая вода, и палая. От берега на Моржовец
направленье держим, в голомя7 - тогда вода компасит: два часа идет под
полуночник, потом под восток - три, потом под юг - около трех часов, а после
под запад - четыре часа... По компасу следим, по опыту знаем... Вот ежели
взять Послонку. Дак там хождение воды в ту или другую сторону кротче,
медленнее. В Кедах - по-среднему. А на Воронове - быстро. Там волна
бо-о-оль-шая! Ежели моря не знаешь - сам на себя не надейся, за людьми иди!
Установку морскую должен знать преотменно. Недаром старики говорили: "На
промысел поехал, надо знать течение воды и поворот земли".
Иероним опирался на посох обеими руками. Родька молча ждал, что он скажет
еще. Любо было ему слушать старого помора: у него целый короб знанья.
В устье реки из-за мыса выплыли паруса.
- Дедушко! Гляди-ко! Чье-то судно пришло.
- Чье бы! - Иероним всматривался в даль из-под руки. - Дак это же...
погоди, пусть ближе подойдет.
- "Поветерь"! - воскликнул Родька, рассмотрев знакомые очертания шхуны.
- "Поветерь", - подтвердил старик. - Теперь и я вижу. С чего бы это?
Только сутки прошли, как Вавила снялся с якоря. Уж не случилось ли чего?
Весь вечер Вавила не показывался на палубе, указав еще в Унде Анисиму,
заступившему на вахту у штурвала, курс на северо-восточную оконечность
Кольского полуострова, на мыс Орлов.
Только когда проходили Моржовец, хозяин постоял с обнаженной головой у
фальшборта, провожая остров взглядом. И если бы рыбаки могли видеть в эти
минуты его лицо, его глаза, то заметили бы во взгляде глубокую печаль.
Остров остался позади: Вавила, резко повернувшись, рванул дверь в каюту и
надолго там заперся. Лег на койку, заложил руки за голову.
Шхуна бежала бойко, пластая надвое волны носом при килевой качке. Вавила
закрыл глаза, и ему показалось, что он совсем маленький, лежит в зыбке на
очепе8, и бабка качает его. Очеп поскрипывает и бабкин голос тоже: "Спи,
усни, угомон тебя возьми..."
Да, раньше ему казалось, что никогда не покинет он родные места: прирос к
ним всем сердцем, привык. В Унде родился - там и покоиться на погосте. Но
теперь раздумья привели его к иному решению.
Ряхин понимал, что Советская власть окончательно отобьет у него мужика,
который годами работал на него, и не позволит ему ни торговать, ни
промышлять самостоятельно. А быть голытьбой, бессребреником, рядовым
рыбаком, как и все? Нет, это не для него. Он привык повелевать, не
повиноваться.
Первое оправдание в пользу бегства.
Семья... Да, у него семья. Но она ему приносит мало радости. Меланья в
трудную минуту покинет его - он еще не знал, что она уже уехала. Ведь она
рассчитывала на жизнь легкую, богатую, веселую. Такой жизни не будет. Да и
нет меж ними ни любви, ни согласия. Нужны были деньги, потому и женился на
ней...
Сына Веньку жаль. Все-таки своя кровь. Хотелось бы его взять с собой, но
неизвестно, какие испытания предстоят впереди. Потом - он его выпишет.
Венька подрастет, поумнеет, сам найдет дорогу к отцу, если захочет.
С женой они люди разные. Меланья и сейчас ядовита и сварлива. А что будет
под старость? Мука!
Второе оправдание.
И уж, конечно, за него обязательно возьмутся и наверняка накажут за связь
с белыми. Не у него ли квартировал поручик? Не Вавила ли снабдил его
продовольствием для успешного похода против красных?
Третье оправдание.
Три оправдания бегства за границу.
А команда? Она пока ничего не знает, но не такие уж дураки рыбаки, да и
Анисим, чтобы не заметить, что шхуна крадется вдоль пограничной полосы, в
чужое государство. А кордоны? Наши он, может, проскочит ночью без огней. Но
примут ли норвежцы? А вдруг поворотят обратно "Поветерь", не желая иметь
осложнений с Советами? Норвегия в интервенции не участвовала, той
враждебности, какая у англичан да американцев, к Советской России не
выказывает.
"А все же рискну. Команде ничего не будет, а мне все равно пропадать -
так или этак..."
В свои планы Вавила посвятил только одного Обросима, и то ввиду крайней
необходимости. Ряхин за десятую часть стоимости продал Обросиму склад и
лавки. Как ни прибеднялся Обросим, а сумел кое-что сберечь в кубышке. Кроме
десятины, правда, из него ничего выжать не удалось. Одно твердил: "И продать
твой товар не успею - торговлю прихлопнут. Станет на ноги государственная
торговля - весь этот нэп похоронят и заупокойную спеть не позволят". И он,
пожалуй, прав.
"Так. Только так, - окрепла решимость. - Курс на Норвегию. Есть там
знакомые по прежним делам рыбопромышленники. Помогут первое время. Шхуна еще
крепка, - думал Вавила. - Найму команду, буду ловить треску, сельдь. Куплю
дом либо усадьбу. Есть золотишко, оно везде в цене. Не то что бумажные
ассигнации".
Уходя, Вавила выгреб из тайников золотые монеты царской чеканки, кольца,
перстни и другие ювелирные изделия. То, что было в комнатах - в комоде да
шкатулке, оставил нетронутым, чтобы Меланья не заподозрила неладное.
Спустилась ночь. Качка усилилась, перешла в бортовую. Каюта заходила
ходуном. Вавила встал с койки, накинул дождевик и вышел на палубу. Там было
все в порядке. Горели сигнальные огни. В рубке у штурвала тенью шевелился
Анисим. Свет от фонаря падал на его лицо снизу.
Ветер дул с северо-востока - полуночник. По волнению, по характеру качки
Вавила определил: шхуна пересекает горло Белого моря.
Он не мешал Анисиму управлять судном, вернулся в каюту. Вавила рассчитал
время так, чтобы Орловский мыс пройти рано утром, когда маячная команда,
отстояв ночную вахту, погасит огонь и отправится на отдых, а дневные
дежурные только встанут ото сна. Он бывал на маяке и знал существовавший там
распорядок. Важно было поскорее пройти мыс незамеченным.
...Маяк остался позади. Шхуна со свежим ветром ходко огибала
северо-восточную оконечность Кольского полуострова. Справа по борту и
впереди раскинулись просторы Баренцева моря.
Вавила вышел из каюты, заглянул в рубку:
- Доброе утро, Анисим! Сменишься - зайди ко мне. Анисим молча кивнул.
Вскоре у руля встал второй кормщик - Николай Тимонин.
- Садись, Анисим, - Вавила показал на рундук, обтянутый брезентом, сам
расположился в кресле, у столика. - Устал, поди? Всю ночь стоял на вахте!
- Ничего, не привыкать, - Анисим снял картуз, с видимым облегчением
провел руками по утомленному лицу.
- Следующую ночь сам стану у руля. Ты будешь отдыхать.
Вавила замялся, видимо, не зная, с какой стороны подойти к самому
главному, хотя об этом "главном" думал всю ночь и, кажется, все учел и
предусмотрел. Анисим набил табаком трубку и вопросительно посмотрел на
хозяина.
- Кури, - разрешил Вавила. - Много лет ты служишь мне, Анисим, честно,
как и подобает истинному помору и мореходу. И поэтому я тебе во всем
доверяю. Думаю, что в это трудное время ты будешь со мной рядом. За
благодарностью моей дело не станет...
Анисим насторожился, кинул на хозяина удивленный взгляд. Но молчал.
- Обманывать тебя не стану, скажу прямо: я ухожу в Норвегу.
Брови Анисима изумленно поползли вверх. Он вынул изо рта трубку.
- Но ведь ты говорил - на Мурман, за селедкой. Команда ничего не знает. С
твоей стороны...
- С моей стороны, - прервал его Вавила, - нечестно скрывать от команды
истинный замысел. Однако, признаюсь тебе, надумал я это только сегодня
ночью.
- В Норвегу? За товаром? В конце концов это не так уж и худо. Не впервой
нам в Норвегу ходить. Только команду надобно предупредить да объяснить ей
причину перемены курса. Я сделаю это.
- Спасибо, Анисим. Но... видишь ли... дело в том, что в Норвегу я ухожу
навсегда. В Унду мне возврата нет. Судя по всему, купечеству приходит конец.
А я жить без своих судов, без торговли никак не мыслю. Лучше уж сразу в
гроб! Вот почему ухожу.
Анисим, помолчав, спросил:
- Только поэтому?
- Да. Но ведь это для меня главное. Цель жизни моей. Годами я копил
добро, своим горбом добывал в трудах великих. А теперь все это потерять?
- Ну, хорошо, - тихо сказал Анисим. - Понимаю тебя, Вавила Дмитрич. Но
ведь я-то да и команда в Норвегу уйти не можем, не хотим! Куда ж ты нас
денешь? И ведь один ты шхуной не управишь!
- В этом-то все дело. Давай думать вместе, как быть. Вы бы могли высадить
меня на норвежском берегу и повернуть домой, - сказал Вавила, размышляя
вслух. - Но что я буду делать там без судна? Один выход: придем в Норвегу -
я договорюсь с властями, чтобы вас отправили в Архангельск с первым же
идущим на Двину судном. Подмажу, где следует. Команде при расчете выдам по
двести, нет, по триста рублей, тебе - тысячу целковых. Идет?
- Рискованное дело, Вавила Дмитрич. Деньги одно, а совесть и жизнь -
другое. А ну как норвежцы нас не пустят обратно, заарестуют?
- Не беспокойся: золотишко вам откроет дорогу домой. И визы не
потребуется. Любой капитан спрячет в трюме...
- Думаешь, так просто? Не знаю... Ох, не знаю, Вавила. Нехорошо ты
задумал! Мужики ведь тебе доверяли. Да нас еще на границе задержат.
- Уйдем ночью без огней. Это я все обмозговал. Знаю место, где можно
будет проскочить. Соглашайся. Решил я твердо. К цели пойду напролом! На пути
не вставай!
- Грозишь?
- Нет. Но говорю прямо: мне надо уйти. У меня боле выхода нет.
- Ты о себе только думаешь.
- Нет. И о вас думаю. Договоримся: об этом знаешь ты один. Больше никому
ни слова. До самого перехода границы. Переходить будем ночью. Я стану к
рулю, ты заговоришь вахтенных.
- Так нельзя. Надо, чтобы мужики знали, на что идут.
- Узнают - не пойдут. Пустое говоришь.
Родионов вытряхнул пепел из трубки, набил ее снова. Угрюмо размышлял,
стараясь прятать взгляд от хозяина.
- Надо подумать, - наконец сказал он.
- Думать времени нет. Решай сейчас. - Вавила выдвинул ящик стола,
деловито достал наган и стал набивать барабан патронами. Латунь гильз тускло
поблескивала при слабом свете. - Не вздумай команду мутить. Помни: я хожу
прямо и наверняка.
- Ладно, - вздохнул Анисим. - Быть по-твоему.
- А без обмана? - недоверчиво спросил Вавила. - Что-то уж очень быстро ты
согласился!
- Дак как не согласишься-то? Выбора и у меня нет. Тем более что ты и
пугач показал...
- Это просто так. Не обижайся. Ну, по рукам?
Анисим не очень охотно протянул руку. Глаза его недобро блестели.
Проснулся Вавила уже днем и пошел на корму. Когда вышел оттуда, сзади
кто-то крепко обхватил его локтевым сгибом за шею - не продохнуть. Хозяин
рванулся, взмахнул руками - и руки схватили с двух сторон дюжие мужики.
- Вяжите его линьком! - спокойно сказал появившийся из-за рубки Анисим. -
Крепче, по рукам и ногам!
Хозяина вмиг растянули на палубе, спутали веревкой. Он бесновался,
изрыгал проклятия:
- Ах, гады! Хозяина-то эдак? Разбойники! Анисим! Это ты продал меня?
Паскуда! Прохвост! Забыл, сколько я для тебя добра делал? Ну, погоди же.
Анисима уже возле него не было. Взломав дверь каюты, он взял из ящика
стола револьвер. Мужики, словно больного, втащили Ряхина в каюту, положили
на койку. Привязали к ней крепко-накрепко морскими узлами. Заботливо
подложили под голову подушку, чтобы было удобнее лежать.
- Спи до дому. В целости-сохранности доставим. У Меланьи очухаешься,
чайку напьешься. Дурные мысли из головы выбросишь!
- Ах, гады, гады! Ах, разбойники! Хозяина-то эдак? - повторял Вавила.
- Молчи, а то рот законопатим паклей!
- Ах, супостаты!
Вавила рвался всем телом, пытаясь освободиться от пут, дергался, стонал,
говоря, что ему плохо, затекли руки-ноги. Но его стенания рыбаки пропускали
мимо ушей. Потом он заплакал. Слезы текли по щекам на подушку - слезы
бессильной ярости и злости.
Шхуна шла обратным курсом на Орловский мыс, а оттуда - на Моржовец.
В каюте хозяина поочередно дежурили матросы, передавая друг другу
вороненый ряхинский револьвер. Вавиле сказали:
- В Норвегу эдаким манером нам идти негоже. Коммерческим рейсом, законно
- пожалуйста. А так - нет!
В Унде рыбаки передали Вавилу с рук на руки Панькину, который приставил к
нему охрану, вооружив ее все тем же револьвером. Домашний арест на купца был
наложен по решению сельсовета.
Вскоре из Мезени на моторном боте прибыл следователь с двумя
милиционерами. Допросив Ряхина и свидетелей, следователь увез всех в Мезень.
Пришлось туда ехать и Анисиму. Он сначала не хотел давать показания,
ссылаясь на родственные связи с Вавилой, но его отказ во внимание не
приняли: надо было судебным порядком установить истину.
Пустующий дом Вавилы опечатали. Фекле наказали присматривать за скотиной.
По решению уездного исполкома, шхуну, бот, требующий ремонта, карбасы и
другое промысловое снаряжение Ряхина передали кооперативному товариществу
"Помор".
Сенокосная страда прошла быстро: спешили ундяне высушить и доставить
домой корм. Погода в этих краях изменчива. Бывает - зарядят дожди на неделю,
на две, а то и больше - пропало дело.
Семьи работали на лугах в верховьях реки от темна до темна, пока видно.
Год был урожайный на травы: они выросли высокие, густые, сочные, и сено
получилось хорошее, духмяное9.
Мальгины и Киндяковы косили вместе. Силы поровну: три мужика и три
женщины. Тишка, хоть и мал, а неутомим и напорист. От Густи в косьбе
отставал чуть-чуть.
Когда трава высохла, сгребли ее в кучи, сносили к берегу. Спарили вместе
карбаса Дорофея и Родьки и уложили на них, как на паром, сено, чтобы
сплавить его вниз по течению. Такие спаренные вместе карбаса с сеном
назывались стопaми. Ефросинья, Парасковья и Густя пошли домой берегом. А
Дорофей с Родькой сидели у руля, огибая мелкие и каменистые места. Тишка на
верху сенного вороха сделал себе ямку и угнездился в ней, словно кукушонок.
Прибыли в деревню - новая забота: сносить сено на повети.
Дул резкий холодный сиверко. Несмотря на конец июля, было зябко.
Деревянными вилами-тройчатками Родька сгружал сено в копешки на берег. Когда
он поднимал над головой ворох, тот парусил на ветру, и было очень трудно
удерживать его на весу. Немели плечи, мускулы напрягались до предела. В
ватнике становилось жарко - снимал его. Но тотчас же тело охватывало стужей.
И он снова, чертыхаясь, натягивал ватник на плечи.
Копешку укладывали на деревянные жерди-носилки. Когда набирался
порядочный ворох, Родька брался за передние концы носилок, а сзади сено
поднимала Парасковья. Нелегко было взбираться вверх по глинистому береговому
откосу. Старались идти в ногу, подбадривая друг друга. Заносили копну на
сеновал и, передохнув малость, снова спускались к карбасу.
Рядом так же переправляли сено к дому Дорофей с Густей.
Едва успел Киндяков закончить сенные дела - вызвали в контору.
- Ну, Дорофей! - весело сказал Панькпн, когда кормщик переступил порог. -
Принимай судно и - попутного тебе ветра!
- Это как понимать? - спросил Дорофей, догадываясь, о каком судне идет
речь, но не зная, куда предстоит идти.
- Пойдешь на "Поветери" в Кандалакшскую губу за сельдью. Так решило
правление. С тобой, правда, не советовались, но ты был на покосах.
- Ловить чем? - спросил Дорофей, зная, что у кооператива сельдяных
снастей нет.
- Вавила ходил на Мурман, то бишь в Норвегию с кошельковым неводом. Он в
целости и сохранности. Еще послужит.
"Вон как обернулось дело! - подумал Дорофей. - Вавилино судно теперь в
кооперативе. И как скоро! Нда-а-а..."
- А команда? - спросил он.
- Насчет команды давай обговорим. В рейс просятся те рыбаки, которые
ходили с Вавилой. Им, видишь ли, обидно, что плавали зря - и невод не
обмочили. Ничего не заработали, а время потеряли. Однако они сделали доброе
дело: не дали Ряхину смыться за кордон. Пожалуй, надо бы их взять в команду
вместе с Анисимом. Он мог бы стать тебе хорошим помощником. Согласен?
- Согласен, - сказал Дорофей, повеселев.
Он так истосковался по штурвалу! И уже потерял было всякую надежду. О
наважьем промысле зимой Киндяков вспоминал без особенного подъема: не привык
норить10 снасти. Ему больше по душе зыбкая палуба, свист ветра, упругий звон
такелажа да кипенье воды в шпигатах11.
- Хотелось бы взять Родьку Мальгина, - сказал Дорофей. - Грезит парень
морем! Подрос, окреп - будет ладный матрос.
- Родьку? Возьми, пожалуй, - согласился Панькин.
- Когда отплывать?
- А хоть завтра. Шхуна стоит на рейде в полной готовности. Дедко Пастухов
там кукует уж десятый день, охраняет...
Шхуна отплыла ранним утром. На берегу толпился народ. Уходила "Поветерь"
в море от нового хозяина. Явление небывалое и преудивительное. Как водится,
были пересуды:
- Ноне "Поветерь" стала общественной, как ящик с деньгами у Панькина в
кабинете!
- Да-а-а, времена! Суденышко у владельца отобрали, а самого хозяина бог
знает куда закатали!
- И поделом! От родных мест в Норвегу бежать затеял!
- Поплавал Вавила - и хватит. Пущай теперь мужики плавают.
Как весной, Родьку провожала мать с Тишкой. Уходил Родька полноправным
матросом. Тишка гордился братом: шел рядом, цепляясь за Родькин рукав, и
важно посматривал по сторонам, время от времени поправляя картузишко,
сползавший ему на глаза.
В толпе провожающих Родька заметил Густю. Она прощалась с отцом. На
Родьку, казалось, не обращала внимания или не видела его. Но едва он сел в
карбас,
...Закладка в соц.сетях
