Жанр: История
Поморы 1-3.
...а бессонница. Одна щека вспухла, голова повязана
жениным платком. Он гнусаво проговорил, сев на лавку:
- Расскажи, Ронюшка, што там было-то?
Дедко Иероним принялся рассказывать обстоятельно, со всеми подробностями,
а Никифор слушал, то и дело прикладываясь рукой к перевязанной щеке.
Закончив рассказ, Иероним посоветовал:
- И ты вступай в кооперативное товарищество. Пока не поздно. Я вступил.
- Дак ведь меня не примут. Здоровья нет...
- Примут! - уверенно сказал Иероним. - Я замолвлю словцо! Понял?
Дорофею не спалось. Да еще в постели подвернулся под бок какой-то жесткий
комок. Пух, которым набит матрас, собирал еще молодым покойный дед Трофим,
лазая по скалам на птичьем базаре на Новой Земле, и перина служила семье с
незапамятных времен. Давно собирался Дорофей сменить пух. Да где его
взять?..
И от того дурацкого комка мысли Дорофея неожиданно приняли новое
направление. Уже много лет не заглядывали ундяне ни на Новую Землю с ее
птичьими базарами, моржовыми да тюленьими лежбищами, ни на батюшку Грумант -
Шпицберген. Все плавали недалеко - возле Канина, Кольского полуострова.
Богачи вроде Вавилы знали еще торную дорогу в Норвегию. И ходили туда больше
как торговцы. Треску, основную промысловую рыбу, покупали у норвежцев,
перепродавая в Архангельске.
А ведь бывало - Дорофей знал об этом по рассказам стариков - на ильин
день из Архангельска отправлялись на Грумант лодьи с двумя-тремя десятками
поморов и, пользуясь маткой - самодельным компасом, месяца через два
высаживались на Шпицбергене. Строили избушку, ставили капканы на песцов,
охотились на оленей, тюленей, белых медведей. Зимовали долгую полярную ночь,
напевая у камелька свои грустные песни:
Остров Грумант - он страшон,
Он горами обвышон,
Кругом льдами обнесен
И зверями устрашон
Казалось, навсегда прошли времена, когда лодья Родиона Иванова, отважного
морехода, бороздила воды близ северной оконечности Новой Земли. Еще в 1690
году он добыл у Шараповых Кошек 40 пудов моржовых клыков. Преданы забвенью в
последние годы древние пути на Грумант, Вайгач и Колгуев, а о знаменитом
Мангазейском ходе молодежь узнавала только из бывальщин глубоких стариков,
которые в свою очередь слышали предания о походах за сибирскими соболями из
уст предков. Да, забыты и океанские ходы, и волока через Канин и Ямал. Не
бьют больше моржей мезенцы на далеких островах, не ходят на зимовках с
рогатиной на ошкуев - белых медведей, не охотятся на диких оленей.
Теперь и судов таких, какие шили старые мастера-корабельщики, нет, да и,
как видно, повывелись дерзкие и смелые люди, и больше заботились поморы о
хлебе насущном, чем о заманчивых до замирания сердца дальних морских
странствиях.
Об этом и думал Дорофей, вспомнив свою давнюю мечту сходить на Новую
Землю, конечно, не только ради новой пуховой постели.
"Может, при нынешней народной власти вспомнят ундяне, долгощелы и мезенцы
о дальних ходах, о том, что в их жилах течет кровь землепроходцев? Может,
кооператив и будет началом того, от чего изменится нынешнее скучное и
бесцветное житье-бытье?"
ГЛАВА ПЯТАЯ
Правильное начало - половина дела. Однако начинать было трудно.
Кооператив "Помор" не имел ничего, кроме названия да списка членов.
Правленцы обошли рыбаков, вступивших в артель, и взяли на заметку все,
что могло пригодиться. Около сотни рюж нашлось по сараям да поветям, но они
нуждались в починке. На лед могло выйти ловить навагу до сотни рыбаков, а по
опыту, проверенному годами, для успешного лова надо было иметь на каждого из
них хотя бы по две-три рюжи.
Панькин ждал помощи от промысловой кооперации: перед отъездом Григорьев
заключил с ундянами договор на промысел наваги.
Близился сенокос. Многие в деревне имели коров и овец и собирались на
приречные луга косить сено. Свободных рук останется совсем мало. На помощь
Панькину пришли пожилые рыбаки и рыбачки: взялись вязать сети.
За каких-нибудь полмесяца Панькин так убегался, измотался, организуя
сетевязальное дело, что даже во сне ему мерещились эти окаянные, как он
говорил, рюжи. Из них торчали то голова Ряхина, ехидно шипевшего:
"Кооператив тоже! Ни кола, ни двора!", то озабоченное с черной сыпью лицо
Григорьева, который твердил: "А навагу будем вывозить санным путем через
Несь". И Панькин отвечал ему: "Еще снастей нет, на дворе лето, а ты -
вывозить!"
Жена толкала Тихона локтем в бок и спросонья спрашивала:
- Тиша, с кем ты всю ночь воюешь? Спать не даешь! Угомонись!
Дорофей в глубокой задумчивости подошел к перевернутому карбасу и
обстукал его борта. Они гудели не очень весело: дерево уже кое-где подгнило,
потрескалось, швы разошлись, и кованые гвозди скалились, как ржавые зубы.
"На такой посудине только топиться", - вздохнул Дорофей.
Давно забыл он свой карбас, плавая все время в море на шхуне, а теперь,
видно, надо все же его чинить. Новый шить не из чего, да и некогда: косы
приготовлены, стоят в сенях, отточенные по всем правилам - скоро им звенеть
на лугах. А без карбаса сенокос немыслим: сено надо плавить домой по воде из
далеких глухих урочищ.
Прежде семья пользовалась в сенокос лодками Вавилы...
А Вавила - вот он. Подошел неслышно: берег в этом месте мягок, торфянист.
- Каковы дела, Дорофей? - спросил не очень ласково. - Какая дума тебя
согнула эдак-то? Раньше, бывало, глядел орлом!
Прислонился к промытому дождями днищу киндяковской развалины, метнул на
кормщика пытливый взгляд. В бороде прячется усмешка.
Дорофей посмотрел сурово, не заискивая:
- Карбас собираюсь чинить к покосу.
- Пришел бы ко мне - дал бы. И латать не надо экое корыто! Дрова из него
будут смолевые, жаркие! Только не придешь ведь. Гордость обуяла, к товарищам
ноне причалил. Старых друзей побоку. Так или не так?
- Я друзьями не кидаюсь. Только ты, Вавила Дмитрич, другом не был мне.
- А кем же был?
- Ты - хозяин. Я - работник. Вот и все.
Вавила долго стоял молча, потом заговорил с обидой в голосе:
- Вот меня нынче зовут кулаком, эксплуататором. Будто я кому-то жить
мешаю. Несправедливо это. Какой же я эксплуататор? С одной-то шхуной! Ежели
бы флот имел. Ежели бы у меня тысячи рыбаков были! Хозяин... это ты верно
сказал. Я - настоящий хозяин и этим горжусь. Вот ты подумай, с чего я начал
жить? Ведь ничего у меня не было. Когда стукнуло двадцать годков, сшил
первый карбас. Покойный Новик мне помог, царствие ему небесное. Добрый был
мастер. Ну, сшил я карбас, связал поплавь на семгу, стал ловить с покойной
матерью. Повезло в тот год. Семужки попало порядочно. Продал мезенскому
купцу Плужникову. Появилась деньга. Завел два ставных невода. Шестерых
мужиков подрядил семгу ловить, платил им по совести, а остальное - в
кубышку. Понимаешь, в том-то и есть достоинство хозяина, чтобы бережливым
быть, деньги копить, дело расширять. Рублик к рублику! Не как иные:
появилась копейка - пропьют, прокутят с бабами... Да ежели знаешь, я и в
пище был экономен, одну обувку-одежку по два года с плеч не снимал...
Заплата на заплате! Ведь помнишь это?
Дорофей молчал, отдирая засохшую корочку старой смолы от борта карбаса.
Но смола не поддавалась усилию, прикипела к дереву, казалось, навсегда.
- Ну вот, - не дождавшись ответа, продолжал Вавила, - на свои сбережения
я приобрел зверобойные лодки-шестерники, две винтовки, подрядил мужиков
пойти бить тюленя. А тем временем салотопню стал строить. Опять же своими
руками. Во какие бугры были от топора на ладонях! А в мечтах была шхуна. Уж
так мне хотелось свое судно иметь, в море ходить! И добился своего. А чем?
Бережением да расчетом. Без этого, брат, никуда. Вот те и кулак, вот те и
эксплуататор! А в голодное время кто давал мужикам провиант? Да ты и сам не
раз приходил ко мне. У тебя нет, а у меня есть. Потому что я хозяин. А у
тебя характер другой. Ты душой предан морю, а хозяйствовать по-настоящему
тебе не дано. Вот и раскинь мозгами: эксплуататор ли я?
- Все вроде так, Вавила Дмитрич, - покачал головой Дорофей. - Об одном ты
только забыл сказать.
- Это о чем же? - насторожился Ряхин.
- О том, что две трети заработка рыбаков ты присваивал себе, а им отдавал
лишь единую треть. Вот откуда твои доходы. И одной, как ты говоришь,
бережливостью капитала тебе никак бы не сколотить. У рыбаков выхода не было
- шли к тебе. А ты этим пользовался. Вот в чем суть.
- Выхода у них не было, верно. А я-то при чем? И опять пораскинь мозгами:
если бы я не создал крепкое хозяйство, то рыбакам и вовсе бы трудно было. Ты
пойми одно: в каждой деревне должен быть крепкий хозяин... Теперь хозяином у
вас будет кооператив. Но что-то сомнение берет меня: сможете ли управлять.
Ну а я, видно, как эксплуататор, нонче должен бедствовать. Думку таю,
Дорофей, уйти от вас, потому что нет мне теперь жизни в родном селе.
- Куда же ты уйдешь?
- А куда-нибудь, - Вавила помедлил, подумал, что не в меру
разоткровенничался с Дорофеем. - Уйду в город, наймусь в какую-нито артель.
Сапожником стану...
- Чегой-то ты хитришь, Вавила Дмитрич.
- Нечего мне хитрить. Лавки отберете, суда - тоже. Что мне здесь делать?
Рюжи под лед затягивать - не мое дело. Не привык, да и возраст не тот.
- Умеешь ли сапоги-то шить? - усмехнулся Дорофей.
- Научусь. Дело нехитрое.
Опять помолчали. Ветер тянул с реки - холодный, широкий. Вавила спросил:
- Я тебя чем-нибудь обидел? Скажи начистоту.
- Обид не было. Относился по-доброму.
- Так почему же все-таки ты перекинулся в кооператив?
Дорофей вздохнул:
- Плавал я у тебя долго и вот с чем остался, - он кивнул на карбас.
- Я бы мог для тебя заказать новый.
- С протянутой рукой я не обучен ходить. Ты это знаешь.
- Знаю. - Вавила насупился, посмотрел на носки крепких добротных сапог,
сшитых надолго, с голенищами-крюками. - Хитер ты, брат, и неискренен.
- Перед кем?
- А хошь бы передо мной.
- В чем?
- Когда уловил нутром, что дела мои плохи, - оставил. К другим
переметнулся. Гибель мою почуял?
Дорофей посмотрел ему в глаза отчужденно:
- Не то говоришь. Новую жизнь чую. Мне с ней по пути.
- Может, сходишь, со мной на сельдяной промысел? Хотя бы в последний раз?
Плату положу хорошую.
- Нет, не пойду. Теперь уж поздно. Пятиться назад не умею.
Вавила, сутулясь, пошел прочь, уже на ходу бросив:
- Ну и оставайся у разбитого корыта. Наголодуетесь с Панькиным.
Дорофей с досадой махнул рукой. Когда Ряхин ушел, он присел на днище и
задумался, глядя вслед купцу:
"Нет, Вавила, сапожником ты не станешь. Не та стать, не тот характер..."
Конечно, Вавила никогда бы не стал мастеровщиной-сапожником. Дорофею он
сказал об этом ради красного словца, чтобы понятнее и убедительнее выразить
неприязнь к соседу и ко всему, что теперь происходило в Унде.
В этой жизни, которая, подобно шторму, налетела на тихое рыбацкое село и
все поставила с ног на голову, взломав вековые устои и усложнив
взаимоотношения людей и многие привычные понятия, Вавиле надо было нащупать
безопасный фарватер. Вести промыслы самостоятельно и независимо стало
трудно. Добровольно отказаться от нажитого имущества, передать его бедноте,
уступить ей главенствующее положение в промыслах он не мог.
Но где же этот фарватер? Никто не обставил его ни буями, ни бакенами, и в
глубине таятся подводные камни и перекаты. Только сделай неверный маневр
парусами и рулем, и вдребезги разобьется твоя ладья...
И тут народная мудрость подсказала Вавиле выход из создавшегося
положения. Смысл ее заключался в трех словах: "Клин клином вышибают!"
Надо создать, другой кооператив. Чего же проще, и как это он не додумался
сразу! В этот, не панькинский, а ряхинский кооператив следует вовлечь
зажиточных рыбаков, которые работают единолично, и на собрании в артель
Панькина не вступили.
Вавила заперся в комнате и весь вечер обдумывал все, писал, щелкал на
счетах, а рано утром поспешил к Обросиму.
Обросим, несмотря на летнюю пору, подшивал старые валенки. Ряхин
удивился, застав его за таким занятием.
- Не по сезону работенка! - пренебрежительно заметил он, садясь.
- По известной пословице, Вавила Дмитрич: "Готовь сани летом..." -
возразил Обросим, невозмутимо ковыряя шилом.
Вавила положил ему руку на плечо.
- Бросай свои валенки. Есть дела поважнее.
Обросим посмотрел на него, приметил нездоровую бледность лица и какой-то
лихорадочный сухой блеск в глазах и покачал головой: "Не спал, видно, ночь".
- А говорили, Вавила Дмитрич, что ты уже подался за селедкой. Что за дело
такое? Чего придумал? - Обросим сунул валенки под лавку, смахнул со стола
обрезки войлока и снял фартук.
- Не придумал. Жизнь заставила, - Вавила достал из кармана несколько
листков бумаги, исписанной, испещренной цифрами. - Вот гляди. Тут все
расчеты. - Он положил бумаги перед хозяином.
Обросим, достав очки из кожаного потертого, лоснящегося футляра, долго
разбирал неровный и корявый почерк, но ничего уразуметь не мог.
- Экая филькина грамота. Растолкуй, что к чему.
- Слушай. Тут, на этих листках, планы нашей новой жизни. Я задумал
организовать в пику панькинскому кооперативу другой, наш кооператив.
- Вот как! - Обросим сначала обрадовался, но тут же засомневался. - А
какой в этом резон? И разрешат ли?
- Почему не разрешат? Мы, как сознательное советское купечество, - Вавила
улыбнулся при этом, - и зажиточные, тоже сознательные рыбаки, создадим на
паях товарищество. Имеем на это право? Имеем!
- И тогда что же, в Унде образуются два кооператива?
- А хоть десять. Был бы толк.
- Ну голова-а-а, - Обросим удивился такому озарению, что пришло в голову
Вавиле. - И как же ты будешь сколачивать эту артель?
- Не я, а мы. Дело кол-лек-тив-ное!
- Дак ведь главным-то закоперщиком, по-нонешнему председателем, будешь
ты?
- Не обязательно. Кого изберем.
- А паи какие вносить будем?
У Вавилы было и это предусмотрено.
- В панькинской артели мужики вносят по двадцать целковых. Разве это паи?
Курам на смех! Медная у них артель, на гроши сработана, на живую нитку. А у
нас будет золотая.
- Да ну-у?
- Мы станем вносить... ну, скажем, по шестьдесят рублей с носа. У кого
денег нет, к нам не сунется. Но кто уж придет, тот внесет деньги, и
оборотный капитал у нас будет много больше. У Панькина вступили в
товарищество сто двадцать рыбаков, а насобирают они паев от силы тысячи
полторы-две. Ведь у многих денег еще нет, их надо заработать. Ну а мы, ежели
запишутся в наш кооператив человек шестьдесят, соберем три тысячи шестьсот
рубликов. Видишь? Теперь прикинем, какое у них есть промысловое имущество.
Окромя рваных рюж, дырявых карбасов да лодок ничего боле. У нас же - шхуна,
бот, тресковые елы, карбаса, ставные невода, твой засольный пункт, мой
завод. Его я им в аренду не дам, передумал теперь. Вот и прикинь, как будет
выглядеть наша золотая артель против ихней медной! Понял?
- Понял. Ну, голова! - похвалил Обросим.
- Кто побогаче да покрепче, может внести не один пай. И средства промысла
- суда, снасти и все другое, тоже перечтем на паи. У каждого в деле будет
своя доля.
- Понятно, - Обросим оживился, глаза у него заблестели, забегали. - Но
ведь ты, Вавила Дмитрич, опять всех обойдешь, как рысак без упряжки.
Ряхин насторожился:
- Как так?
- Да так. Ты наверняка внесешь не один пай, да еще шхуна, бот, снасти,
салотопня и все прочее - твое. Сколько же ты паев тогда наберешь? Все доходы
у своего кооперативного товарищества ополовинишь.
- Ну это ты преувеличиваешь. Однако скажу начистоту: есть закон
коммерции. Он говорит: прибыль получают на вложенный капитал. Больше капитал
- больше и проценты. Это тебе должно быть понятно. И ты получишь доход при
распределении прибылей. У тебя ведь тоже кое-что имеется. Тебя не обидим.
Панькин для своей медной артели будет просить ссуду у государства, а мы без
нее обойдемся. У нас есть чем ловить рыбу и зверя бить. В долги влезать нам
ни к чему.
Обросим некоторое время молчал, видимо, прикидывал, какие выгоды может
принести "золотая" артель лично ему. Наконец он согласился.
- Дело, как видно, стоящее.
- Конечно, стоящее! И, между нами говоря, - продолжал Вавила, - это будет
объединение крепких, зажиточных хозяев. А у Панькина кто? Голь перекатная!
Все бывшие покрученники. Мы за год-два приберем к рукам все промыслы, и
тогда они взвоют. К нам же и придут. А мы тогда посмотрим, что с ними
делать.
- Задумано не худо, Вавила Дмитрич. А ты уверен, что крепкие хозяева
пойдут с нами?
- А что им останется делать? Половина села объединилась, кооператив
займет хорошие ловецкие угодья. Ему все привилегии, все льготы.
Единоличникам теперь придется и вовсе туго - и с ловом рыбы и со сбытом. Я
на себе испытал, каково теперь промышлять только своими силами. В
Архангельске, куда ни сунь нос - везде кооперация, на нашего брата и
смотреть не хотят. Стало быть, нам надо железным клином вбиваться в нонешние
порядки. И я тебя попрошу: будь моим помощником в этом деле. Сегодня соберем
мужиков, все обмозгуем, да и решим.
- Ладно. На меня можешь положиться, - охотно согласился Обросим. - Надо
бы прикидку сделать, кого звать на собрание.
- Давай прикинем.
Оба склонились над столом, составляя список членов предполагаемой
"золотой" артели.
В конторе кооператива "Помор" у Панькина висел отпечатанный в типографии
красочный плакат:
ЧЕРЕЗ КООПЕРАЦИЮ - К СОЦИАЛИЗМУ!
На плакате крестьянин со снопом спелой пшеницы стоял на крыльце дома с
вывеской: "Товарищество по совместной обработке земли". Широким жестом
крестьянин призывал всех желающих приобщиться к ТОЗу. На дальнем плане
трактор "фордзон" перепахивал поле.
Перед собранием единомышленников Вавила тоже позаботился о плакате.
Венька, расстелив на полу широкую полосу из склеенных листов бумаги,
старательно выводил крупными буквами:
ДА ЗДРАВСТВУЕТ КООПЕРАТИВ!
Рисовать крестьян Венька не научился, буквы получились неровными, но отец
все же одобрил старания сына. Лозунг вывесили в самой большой комнате -
столовой. Сюда собрали со всего дома скамейки и стулья, и к приходу рыбаков
обеденный зал выглядел, пожалуй, не менее официально, чем клубный.
Сюда пришли Григорий Патокин, бывший приказчик Вавилы, разбогатевший на
зверобойке, Демид Живарев и еще много других, - все "самостоятельные"
хозяева, люди расчетливые и осторожные. Они воздержались от вступления в
товарищество "Помор", потому что не очень верили в его основательность и
жизненность. Большинство их добывало рыбу и зверя силами своих семей, не
нанимаясь в покрут. Они имели морские карбаса, моторные и парусные елы,
снасти, ловецкие угодья и. Добывая себе хлеб насущный, жили в достатке.
Кое-кто в страдную пору использовал и наемный труд, брал поморских батраков
- "казаков" и "казачек". Вкладывать в кооператив "Помор" деньги и
промысловое имущество им не было расчета, потому что туда вступила в
основном беднота, не имевшая ничего, кроме рук.
И вот теперь Вавила предлагал объединиться на паях в свою особую артель.
Перед началом собрания, увидев плакат, Григорий Патокин, насмешливо
прищурясь, не без ехидства спросил:
- Ты чего, Вавила, перекрасился?
- Почему перекрасился? Что за намек? - Вавила побурел от возмущения, если
и не вполне искреннего, так, во всяком случае, откровенного. - Мы - люди
равноправные, и понимаем, что для государства теперь кооперация - дело
главное. Нас никто уж больше не может упрекнуть: вот, дескать, вы - кулаки,
мироеды и такие-разэдакие эксплуататоры. Теперь мы станем красными
советскими кооператорами!
- Вот, вот! Я и говорю: перекрасился, - перебил Вавилу злоязычный
Патокин, и мужики запересмеивались сдержанно, так, чтобы купец не обиделся.
Вавила поднял руку, призывая к порядку. Выкладывая свои планы и расчеты,
он, между прочим, сообщил, что, если "золотая" артель будет организована, он
передаст в нее свои суда, снасти, зверобойные лодки с винтовками и
боеприпасами. Рыбаки восприняли это молча: соображали, что к чему. Потом
стали спрашивать:
- Кто будет плавать на судах?
- Ведь прежде ты, Вавила, нанимал команду!
- Управимся ли своими силами?
Обросим не очень уверенно сказал:
- Может, и придется нанять в путину кое-кого из тех, кто не пошел к
Панькину... Опять все призадумались.
- Нанимать нельзя. Скажут тогда, что кооперативные мироеды эксплуатируют
неимущих рыбаков, - неторопливо и рассудительно заметил Живарев.
Широкоплечий, плотный, с выпуклой грудью, он имел сильный, басовитый голос.
- Никого не будем нанимать. Сами управимся, - поспешил Вавила рассеять
сомнения.
Долго рассуждали о распределении предполагаемых доходов. Вавила настаивал
на том, чтобы делить их соответственно средствам, вложенным в дело в виде
денег и промыслового оборудования. Ему это было выгодно. Другие предлагали
делить доходы по "едокам", а третьи - по трудовому участию. В разгар споров
Патокин, на вид тихий и благообразный, а на самом деле ехидный и
непокладистый, неожиданно смешал все расчеты Ряхина:
- Вавила Дмитрич! В кооперативах-то средства-то промысла обобществляют!
Так в газетах пишут, да и в панькинской артели так делают. Суденышки, невода
и все прочее рыбаки жертвуют на общее дело и никакой платы взамен не
требуют. Такой у них устав. А ты хошь, чтобы при дележе доходов получить
плату за эту, как ее... мортизацию? Тогда ты приберешь к рукам общественный
капитал. Выходит, тебе - мясо, а нам кость?
- Я уже говорил ему, что он ополовинит доходы, - не выдержал Обросим,
хотя и обещал вчера Вавиле полную поддержку. Ряхин зыркнул на него, и он
испуганно умолк.
- Патокин говорит дело, - опять как из бочки загудел Живарев. - Ты,
Вавила Дмитрич, предлагаешь создать что-то вроде акционерного общества или
старопрежнего купеческого товарищества. Нам с тобой не тягаться, потому как
мы в купечество рылом не вышли. Тут мы подуем не в ту дудку, и Советская
власть нас прихлопнет. Получится, если у тебя доля вложена будет большая,
так тебе и доход больше, а у меня она маленькая, так я и получу шиш? Эдак ты
верхом на своем кооперативе в социализм-от въедешь? Нет, доходы делить надо
по паям и по работе. Сколько заробил - столько и получи. Суда и снасти не в
счет.
Вавила озадаченно умолк. Такой неожиданный оборот дела привел его в
замешательство. Но, подумав, он все-таки согласился.
- Ну ладно. Раз кооперативный устав требует безвозмездной передачи судов,
я что же... я не против. Отдам все, кроме шхуны.
- Вот те и на! - воскликнул Патокин. - А шхуну что, жалко? Тогда и у меня
берите ставные невода, а парусную елу я зажму. Пускай она сохнет на берегу,
так?
- Нет, брат, отдавать - так уж все. Или вовсе ничего, - возразил Живарев.
Если в начале собрания Вавила, призвав на помощь все свое красноречие,
все доводы, старался убедить рыбаков в необходимости создать кооператив для
того, чтобы бороться с беднотой, то теперь мужики уговаривали его, чтобы он
передал в артель безвозмездно все промысловое имущество. Купец оказался на
поводке у всех присутствующих и был растерян и даже жалок. Он видел, что от
него ускользает возможность занимать в кооперативе главенствующее положение
и извлекать из этого для себя выгоды. Но наконец он все-таки сдался:
- Ладно. Отдам вам суда и снасти. Только не лавки.
- Пускай лавки остаются при тебе, - добродушно махнул рукой Живарев. -
Они промысла не касаются...
- Как так не касаются? - встрепенулся Патокин, будто кто-то его ткнул
шилом в неподобающее место. - Лавки имеют к промыслу прямое отношение.
Снабжать нас кто будет? Панькинский кооператив? Да ни в жисть! О снабжении
мы должны думать сами. Тут лавки Вавилы и пригодятся. Их тоже надо в общий
кошель.
- Ты што, хошь меня ободрать, как липку? - запальчиво крикнул Вавила. -
Работник я в семье один. Да мне и жену-то тогда не прокормить!
- Прокормишь. А приказчикам да Фекле дай вольную, - опять съехидничал
Патокин.
Он не мог Вавиле простить того, что во время зверобойки тот отбивал у
него лучших промысловиков.
- А это ты видал? - Вавила, уже совсем потеряв душевное равновесие,
показал Патокину кукиш.
- Да вида-а-ал, - спокойно отозвался Патокин. - Значит, с кооперативом у
нас дело не выйдет.
Стало тихо, как при покойнике. Мужики сидели, потупясь.
- Да, брат, сплоховали, - нарушил молчание Живарев. - Засмеют теперь нас,
если узнают...
- Кому какое дело? - со злостью бросил Вавила, пряча свои бумаги. -
Меньше болтайте. И подумайте, мужики. Может, еще соберемся... Иного пути у
нас нету.
Все заторопились к выходу, избегая глядеть в глаза друг другу. "Золотая"
артель не состоялась.
Панькин, узнав о собрании в доме Вавилы, сказал Дорофею:
- Собрались волки делить оленя. Хорошо еще, что друг друга не слопали...
То злополучное собрание в доме Вавилы надолго оставило у него в душе
неприятный осадок, тяжелый, словно свинчатка. После этого ему ничего не
оставалось, как жить по-старому. Выбора больше не было. Вавила разозлился на
всех - на мужиков, которые не подчинились его воле, на Обросима, мелкого и
недалекого скрягу, на Патокина, ехидничавшего и ставившего ему палки в
колеса весь вечер, и на себя - за то, что так опрометчиво собрал мужиков и
опозорился.
Махнув на все рукой, Вавила решил уйти подальше от всего в море. Оно
вылечит о
...Закладка в соц.сетях
