Жанр: История
Похвала Сергию
... в
прямое высокое кресло с узорной спинкою, и тоже бормочет что-то свое в
сгущающейся темноте.
- Союз Господа с дьяволом я принять не могу! - громко возражает
Варфоломей.
- А по учению блаженного Августина, - подсказывает Стефан, кивая с кривою
усмешкой на неподвижного фрязина, - каждому человеку заранее начертано
Богом: погибнуть или спастись. Заранее! Еще до рождения на свет!
Он тоже был манихеем в молодости, Августин блаженный! Есть темные души,
уготованные гибели, и есть те, кого Господь прежде век назначил ко спасению.
И переменить своей судьбины не можно никому! (Фрязин важно склонил голову в
своем смешном широком колпаке) - Вот почему они и сошлись. - Стефан, не
оборачиваясь, кивнул в сторону призрачных иудея с фрязином. - На
предопределении!
Пелагий возражал Августину, так Пелагия прокляли! Никто не хотел в
тогдашнем Риме исправлять самого себя по заповедям Христовым! Всех
устраивала судьба, заданная до рождения, да еще к ней купленные у Папы
индульгенции!
Думаешь, почему мы с католиками теперь не в одно?!. Из-за символа веры
только? Из-за "filioque" пресловутого? Как бы не так! Это древний спор, с
самых ветхозаветных времен! Спор о предопределении! Спор о заповедях
Христовых! О свободе воли и о том. Бог или сам человек должен отвечивать за
злые поступки свои! Наша православная церковь каждому дает надежду спасения,
но и каждого предупреждает: не споткнись!
Варфоломей молча склоняет голову. Об этом они с братом толковали досыти,
и не раз. И пусть ученый фрязин, окутанный темнотою ночи, изрекает свои
непреложные истины, пусть ропщет иудей и отрешенно молчит мертвоглазый
болгарин, для коего весь мир - греховное порождение сатаны.
Бог добр, премудр, вездесущ и всесилен!
- И все-таки ты не ответил мне, Стефан, откуда же зло в мире?
- Есть и еще одно учение, - отвечает голос Стефана из темноты, - что зла
в мире и нету совсем. Попросту мы не понимаем всего, предначертанного
Господом, и за зло принимаем необходимое в жизни, то, что ведет к далекому
благу! "Горек корень болезни лечит". Вот как, словно в споре Москвы и Твери
о княжении великом. Может, убийства Александра с Федором и тут ко благу
грядущего объединения Руси?
- "Отыди от меня, сатана!" - возражает Варфоломей предательскому темному
голосу, - ты ли это говоришь, Стефан? Зло есть зло, и всякое зло, раньше или
позже, потребует искупления! И в молитве Господней речено:
"Избави нас от лукавого!" Выходит, однако, дьявол постоянно разрушает
всемогущество Божие? Как это может быть, Стефан? Я должен знать, с чем мне
иметь дело в мире и против чего бороться!
Правда ли, что, не явись Христос на землю, люди уже давно погибли бы от
козней дьявольских, злобы и ненависти друг ко другу?
И почему не погибнет сам дьявол, творец и источник зла, ежели он есть?
Как помирить необходимость зла с всемогуществом божьим?!
- А как помирить свободу воли с вмешательством Божиим в дела земные?!
- отвечает Стефан вопросом на вопрос. - Думаешь, так уж глуп был Августин
со своим предопределением? Не-е-ет, не глуп! Надо допустить одно из двух,
или свободу воли, или... всемогущество Божие!
- Стефан, ты смеешь противопоставить Творца творению своему?
- Пойми! Создав пространство вне себя, Бог сам себя и ограничил, ибо
находится вне, снаружи. Следовательно, Он не вездесущ.
- Стефан, я чую в мире присутствие Божие везде, и всегда и всюду!
- Чуешь "присутствие в мире", - вот ты сам и ответил себе Варфоломей!
Но дальше. Создав необратимое время. Господь не может уже содеять бывшего
небывшим. Следовательно, Он не всемогущ.
- Ты искушаешь меня, Стефан!
- Создав души, наделенные свободной волей, Он не может, не должен мочь
предугадывать их поступки! Следовательно, Он и не всеведущ!
- Стефан, что же ты тогда оставляешь от величия Божия?!
- Любовь! - звучит голос Стефана из темноты, как последний призыв,
последняя надежда к спасению.
- Любовь! - яростно повторяет Стефан. - Это так, именно потому, что Он
добр! Ибо ежели бы Он был вездесущ, то Он был бы и в зле, и в грехе, а этого
нет!
- Этого нет... - эхом откликается Варфоломей, начиная соглашаться с
братом.
- Это так, потому что Он милостив! - возвышает голос Стефан, - ибо если
бы Он был всемогущ и не исправил бы зла мира, то это было бы не сострадание,
а лицемерие!
- Это так, - кричит Стефан, - потому что если бы Он был всеведущ, то Он
знал бы и злые наши помыслы, и люди не могли бы поступить иначе, дабы не
нарушить воли Его! Понимаешь?! Но тогда за все преступления должен был бы
отвечать Господь, а не люди, которые всего лишь исполнители воли Творца!
Бог добр, следовательно, не повинен в зле мира сего, а источник зла
сатана! - Стефан, чуть видный в темноте, отирает лицо рукавом. Он весь в
холодной испарине.
- Значит, - медленно спрашивает Варфоломей, - ты признаешь силу сатаны,
Стефан?!
- Да!
("Да!" - эхом повторяет болгарин-богумил. "Да!" - гортанно вторит ему
иудей. - "Нет!" - произносит ученый фрязин:
- "Сатана подчинен Господу!") - Да! - продолжает Стефан. - Но ежели
сатана сотворен Богом, то вновь и опять вина за его деяния - на Господе.
- Этого не должно быть! - твердо возражает Варфоломей призрачным
собеседникам.
- Да, этого и не может быть! - подтверждает Стефан. - И, значит, сатана
не тварь, а порождение небытия, и сам - небытие, нежить! Я это понял давно,
тогда еще... "Эйнсоф" - тайное имя бога каббалы, он же и есть дьявол, или
сатана. Но "эйнсоф" означает пустоту, бездну, ничто!
- Сатана действует! - возражает Варфоломей. - Может ли несущее сущее быть
бытийным, действенным? Я не спорю с тобою, Стефан, я просто спрашиваю: как
это можно понять?
- Да, сатана действует. И, значит, небытие может быть действенным,
бытийным... Погоди! Но не само по себе! Небытие незримо влияет на нашу
свободную волю, как... ну, как пропасть, как боязнь высоты, что ли!
Использует необратимость времени (страх смерти!), сочится через разрывы в
тварном пространстве; короче, находит пути именно там, где Господь
добровольно ограничил себя.
Те люди, животные или демоны, кто свободною волей своею принял закон
сатаны, становятся нежитью и теряют высшее благо - смерти и воскресения на
Страшном суде. Ибо тот, кто не живет, не может ни умереть, ни воскреснуть.
Смерть сама по себе не зло, ибо за нею идет новая жизнь. Зло и ужас
вечное жаждание, вечная неудовлетворенность, без надежды на конец. Это и
есть царство сатаны!
- Но мог же Господь предвидеть... заполнить... или и вовсе уничтожить
пустоту?
- Да, а как ты без пустоты представишь движение?
Он и уничтожит. На Страшном суде. И тогда наступит полный покой.
Конец времени.
- Значит, пока жива земля, всегда будет зло, и всегда, непрестанно и
неустанно надобно побарывать лукавого?
- Всегда!
- Любовью и верой?
- Правдою. Сила зла только во лжи! - восклицает Стефан со страстною
силой. - Ложью можно преодолеть ход времени - не того, Господом данного
прежде всяких век, а времени в нас, в нашем разумении! Ложью можно доказать,
что и прошлое было не таким, каким оно сохранилось в памяти и хартиях
летописцев! Оболгать святых и опозорить мертвых героев; внушить, что те, кто
отдавал душу за други своя, искал в жизни лишь низкой корысти... Даже
доказать, что бывшего как бы и не было совсем!
Ложью легко обратить свободную волю в несвободную, подчиненную маре,
мечтам, утехам плоти и прочим прелестям змиевым... Да попросту внушить
смертному, что все совершается помимо воли его, по непреложным законам
предопределения!
Ложь созиждит великое малым, а малое содеет великим; ложь сотворяет
бывшее небывшим, а небывшее награждает призрачным бытием на пагубу всему
живущему!
Знай, что наивысший святой сатаны - Иуда, предавший учителя! Тот, кто
следует примеру Иуды, свободен даже и от греха, ибо все, что он творит, надо
звать благом. Эти люди пребывают по ту сторону добра и зла. Им позволено
все, кроме правдивости и милосердия! И они долго живут... Здесь на земле. У
них ведь нет вечной жизни!
- Меня сейчас посетила ужасная мысль, Стефан! Не мнишь ли ты, что наш
князь Иван Данилыч тоже...
- Ты хочешь, чтобы я здесь, сидючи в этом лесу, приговорил к смерти или
жизни вечной великого князя московского? - невесело усмехнулся Стефан.
- Нет, Олфоромей, не мыслю! - подумав, ответил он. - Мнится мне, князь
Иван строго верует в Господа и, творя зло, ведает, что творит. Надеюсь на
то. Верую!
- Веришь ли ты тогда, что покаянием можно снять с души любое бремя и
избегнуть возмездия за злые дела на Страшном суде?
- Об этом знает только Господь! Не в воле смертных подменять собою высший
суд и выносить решения прежде Господа... В сем, брате, еще одно наше
расхождение с латынскою ересью!
И запомни, Олфоромей, дьявол всегда упрощает! Он сводит духовное к
тварному (мол, тварное важнее, первее духовного, да и вовсе оно одно
существует на свете), сложное к простому, живое к мертвому, мертвое к
косному, косное раздробляет в незримые частицы, и те исчезают в "эйнсофе", в
бездне, в пустоте небытия!
Только силою пречестного креста спасена земля от уничтожения злом и ныне
готовится к встрече Параклета, утешителя, который идет к нам сквозь
пространство, время и злобность душ людских, идет и вечно приходит, и вечно
с нами, и все же мы чаем его повседневно и зовем в молитвах своих!
Это тайна, не открытая нашему скудному разуму.
Стефан кончил, как отрубил. Наступила звенящая тишина.
- Стефан, ежели ты прав, - медленно отвечает Варфоломей, - и я правильно
понял тебя, то борьба со злом заключена в вечном усилии естества, в вечном
духовном творчестве, ежели хочешь, да и в вечном борении с собою? И еще
все-таки в любви, в сострадании ко всему живущему!
Иначе, без любви, я не могу помыслить себе духовного подвига. И еще,
наверно, в неложной памяти о прошлом... Так я понимаю твои слова о правде и
лжи?
Но ты так и не сказал мне твердо, брат мой! Зло первее всего от нашей
свободной воли или от сатаны? Должно ли прежде укреплять себя в Господе?
Или, прежде всего, молитвами отгонять нечистого?
- Ты хочешь спросить, прав ли, что собираешься в монастырь?
- Я не об этом хочу спросить тебя, Стефан! - с упреком перебивает
Варфоломей. - Путь мой давно означен! Мне вот здесь, теперь, сидя в этом
лесу и на этом древе, перед ликом всего того срама, что ныне творится на
русской земле, надо понять, виноваты ли прежде всего люди, сами русичи, в
зле мира? И не только теперь, а и через века и века, на кого ляжет вина в
бедствиях родимой земли? Ведь ежели зло, это действенное "ничто", как ты
говоришь, то только от смертного зависит не дать ему воли!
Стефан медлит. И лес молчит и тоже ждет, что скажет старший на заданный
младшим вечный и роковой вопрос.
- Да, виновны! - глухо отвечает наконец Стефан. - Ежели ты так требуешь
ответа... Но, Господи! - роняет он с болью, закрывая лицо руками.
- Пощади соплеменников моих! Так хочется найти причину зла вовне самого
себя!
В этот-то миг громко хрустнула ветка под чужою ногою. Оба брата враз и
безотчетно вздрогнули. Незнакомец, фрязин по виду, - верно, из купеческого
каравана, давеча заночевавшего в городке, легко перешагнул поваленное
дерево, выступив сквозь призрачную фигуру иудея, и уселся на коряге,
напротив них, прямо на колена растаявшего богумила, усмешливо и быстро
оглядев того и другого спорящих русичей.
Непрошеный гость был высок, худ, с длинным большелобым лицом и слегка
козлиною, похотною складкою рта. Темную, поблескивающую одежду незнакомца
нельзя было рассмотреть в сумерках.
- Достойные молодые люди! - воскликнул он высоким скрипучим голосом.
- Вы так шумите, что я, неволею, выслушал все ваши ученые рассуждения и
решил присоединиться к беседе. Вы! И вы также! - он слегка, не вставая,
поклонился братьям, каждому в особину, - говорили тут о-о-очень много
любопытного! Но, увы! Должен и огорчить, и успокоить вас обоих! Дьявола
вовсе нет!
(Только после подумалось Варфоломею, почему ни он, ни Стефан не вопросили
незнакомца: кто он и откуда, и почему так хорошо понимает русскую молвь, и
как очутился в лесу, в отдалении от Радонежа? Теперь же оба невольно и
безвольно заслушались диковинного гостя своего.) - Я попытаюсь примирить
ваши недоумения! - начал незнакомец. - Вам, конечно, неведомо учение
божественного Эригены? Да, да! Британского мниха, - кстати, соплеменника
любезного вашим сердцам Пелагия, - изложенное им в сочинении: "De divisione
Nature" - "О разделении природы". Неизвестно? Так вот, Эригена утверждает,
как и вы, молодой человек, что Бог создал мир из самого себя. Но Бог слишком
огромен! Это сама вселенная! Божественный мрак! Он, если хотите, кхе-кхе -
потеет творением своим! И, конечно, вовсе не подозревает о созданном им
мире! Возможно даже, будучи бесконечен, не имея ни начала, ни конца он не
ведает и о своем собственном существовании!
Люди же, сотворенные Богом, и сами творят из разума своего виденья, мысли
и - образы! (Гость повел руками округло, и Варфоломей подивился тому, какие
у незнакомца долгие персты, и какие длинные ногти: верно, не работал ни
разу!) - Вы сами, молодые люди, только что весьма приятно сочиняли, или
создавали! - поправился он, - мысленный мир. Из тварного и временного
производили духовное и вечное! Ибо идеи, "образы вещей", как говорил великий
Платон, вечны! Да, да! Идеи, они суть ваши создания! А весь окружающий нас
мир, увы, ничего не творит, а лишь ждет приложения сил человека! Каковое
приложение сил и порождает иногда, гм-гм! некоторые неудобства, или даже
жестокости, или то самое "зло", причина которого так заинтересовала вашего
братца, кажется, если не ошибаюсь? И вы, достойные молодые люди, я вижу, не
тратили тут времени даром, а создавали... Гм! Ну, не создавали, а рубили,
рушили, то есть творчески изменяли окружающий вас мир, - "сотворенное и
нетворящее", как говорит Эригена!
Вопросите себя: зло ли вы приносили миру или пользу? Быть может, лес
станет еще гуще расти на этом месте сто лет спустя? А быть может, тут
образуется с годами зловонное болото? Во всяком случае, лес вам необходим, а
значит, была причина, из которой проистекает следствие, а из него новая
причина и так далее. Все обусловлено в мире, молодые люди! Все имеет
необходимую причину свою! Зачем же вмешивать кого-то. Бога или Дьявола, или
возлагать ответственность на самого человека за то, чему причиною неизбежные
и вечные законы бытия? Не надо казнить себя и отыскивать какое-то
действенное зло в мировых событиях, молодые люди! Не надо! Лучшее лекарство
от ваших бед - полное спокойствие совести! Произнесите только:
"сие от меня не зависит", - и вы почуете сразу, как вам приятно и просто
станет жить!
И последнее! - незнакомец наклонился к ним и понизил голос до шепота:
- Последнее, что называет удивительный Эригена в ряду четырех стихий,
образующих мир, это души покойников "несотворенное и нетворящее", по вашим
словам "нежить", а точнее мертвецы, уходящие назад, в божественный мрак, и
особенно любезные Господу! Ибо нет ни рая, ни ада, ничего нет, и нет
никакого Дьявола и мире, ибо Бог, как вы сами недавно изволили заметить,
злого не творит! Ха! Ха! Ха! Ха! Ха! - Раскатился он довольным хохотом,
окончив свою речь и видя смятенное недоумение обоих братьев. И тотчас,
словно большая птица с криком и тяжелым хлопаньем крыльев, ломая ветви,
пронеслась по темному лесу и исчезла во тьме. Только замогильный мяукающий
крик филина жалобно прозвучал в отдалении.
- Стефан! - воскликнул Варфоломей, первым пришедши в себя. - Что это?
Кто это был, Стефан? - требовательно вопросил он.
Но мрачен и дик был взгляд Стефана, и ничего не ответил он на братний
призыв. Варфоломея словно облило всего загробным холодом. Вздрогнув, он
прошептал:
- Господи, воля твоя!
Рука, которую он поднял, чтобы перекреститься, словно налилась свинцом, и
ему с трудом удалось сотворить крестное знамение.
Мрак уже вовсе сгустился. И деревья стояли тяжелые и сумрачные, сурово и
недобро остолпляя вечных губителей своих.
- Стефан! - позвал Варфоломей в темноту. - Почему ты не сказал ему сразу:
"Отойди от меня, сатана"?!
Глава 9
Так и не удалось Кириллу на новом месте поправить свои дела господарские.
Семья все больше опрощалась. Да и Тормосовы, да и Юрий, сын протопопов, и
сам Онисим, некода думный боярин ростовский, все они стали тут, в Радонеже,
простыми вотчинниками, рядовыми держателями земли. Все прочее зависело от
рабочих рук, деловой сметки, въедливости в труде. Этими добродетелями, слава
Господу, сыновья Кирилловы обижены не были. Трудились все, ежегодно подымали
новые росчисти, и по труду в доме есть и достаток, и хлебный запас.
Чередою проходят Рождество, Святки, Масленая, Пасха, Троица с качелями и
хороводами, пахота, сев, покос, жатва хлебов. А годы идут, и та самая
Протопопова внучка, Нюша, что с озорными смешинками в глазах почасту
забегает в Кириллов терем и теребит Варфоломея, то упрашивая его что-нибудь
сделать ей, то выманивая на улицу, начинает чиниться, не бегает вприпрыжку
уже, а плавно выступает, трепетно опуская ресницы, и хорошеет день ото дня.
Стефан начинает вдруг невесть с чего хмурить чело при Нюшиных приходах,
безотчетно строжеть, а затем - тяжко и молча гневать на себя за что-то,
непонятное Варфоломею. Старшие словно и не замечают ничего. Не замечает, не
понимает ничего и Варфоломей. Он так сроднился, так сжился с их общим, как
думалось ему, ладным согласием: дружбою с Нюшей и общим со Стефаном решением
о пустынножительстве, что ничто мирское, казалось ему, уже не должно бы было
коснуться ни его, ни Нюши, ни тем паче брата Стефана. Прозрение пришло к
нему нежданно, в один летний вечер, и потрясло Варфоломея до самой глубины
естества, до тяжкого, неисходного отчаяния.
Он возвращался с корзиной из лесу. Низилось солнце. Уже багряные, схожие
со старинным золотом столбы вечерних лучей, пробившись понизу сквозь
мохнатый заплот могучих елей, легли на черничник и травы.
Пламенно-темные стояли на закате стволы дерев. Варфоломей невольно
замедлил шаги, следя тот миг, когда алые светы, багрец и черлень угаснут и
сиреневый холод, легчая, обоймет небеса и наполнит туманом кусты. На опушке,
прямь заката, стояли двое, и Варфоломей не сразу узнал Стефана с Нюшею, а
признав, остоялся растерянно и застыл.
Стефан стоял высокий, тонкий в закатном огне, непривычно-неуверенный,
круто склонив чело и судорожно комкая пальцами кожаные завязки плетеного
пояса, а Нюша - в вечной позе всех любимых, чуть наклонившая голову,
покорная и загадочно-недоступная, с цветком в рассеянных и чутких пальцах,
слегка отклонив задумчивое лицо от закатных лучей, вся уже словно овеянная
бархатною лиловою голубизною наступающей ночи.
Варфоломей глядел, выпустив корзину из рук, и не шевелился. В нем не
пробудилось ревности (это чувство было еще и чуждо ему), но зато поднялась
глубокая обида на брата, что предал то высокое, о коем говорил он сам и о
чем Варфоломей мыслит теперь самой глубиною души. Обида и горечь, горечь
одиночества захлестнули его, словно волною. Он отступил, еще отступил,
стараясь не хрустнуть веткою, не выдать ничем своего невольного присутствия
тем двоим, на закате. Отступил еще и еще, и, поворотясь, пустился бежать
стремглав прочь, в лесную глухомань, с ослепшими от слез глазами, не
разбирая уже ни дороги, ни преград на пути...
Варфоломей бежал по лесу, и ветки хлестали его по лицу. Бежал отчаянно,
надеясь хотя устать, но сильное сердце не давало одышливости, и чуть только
он останавливался, застывал, внимая красному гаснущему пламени заката меж
еловых стволов, как тотчас перед его мысленным взором вставали те двое: брат
с опущенной долу головою и Нюша в задумчивом ожидании, с забытым цветком в
руке... И в нем тотчас подымалось волною отчаяние на измену брата и Нюши, и
он опять пускался бежать через корни, коряги, кочки и водомоины, спотыкаясь,
падая, обрывая рубаху и лицо о колючие ветви, сбивая пышные, с болотным
запахом, папоротники, и с надрывным отчаянием чуял, что беда бежит вместе с
ним, не отступая ни на шаг. Смеркалось. Уже угасли последние потоки
расплавленного дневного светила, уже мохнатые руки туманов поднялись из
болот, и глухо вдалеке ухнул филин, и он все бежал и шел, шатаясь от горя и
усталости, и снова бежал, неведомо куда и зачем.
Наконец сами ноги привели его на высоту, на сухую горушку, и тут, упав в
жесткий брусничник и белый мох, он затрясся, исходя звучными в ночной тишине
одинокими рыданиями. Неведомо почему, безотчетно, русич даже и так вот,
чтобы упасть и завыть от горя, выберет место высокое, "красное" место из
тех, которые исстари зовут "ярами", в честь древнего славянского бога-солнца
Ярилы, выберет высоту и выйдет на высоту. Не память ли то о гористой
прародине далеких пращуров, с которой, разойдясь широким разливом по
равнинам Руси, все равно выбирали русичи для поклонения солнцу (и выбирали,
и насыпали сами!) высокие крутые горушки, где и водили хороводы в Ярилину
честь? И позже хороводы водили всегда на "горках", и любовь к высоте
осталась, хотя и в том, что церкви Божии ставили на местах высоких, красных,
на холмах и крутоярах великих русских рек. Да и селились на высоте,
предпочитая ходить вниз к реке за водою, лишь бы оку была открыта неоглядная
ширь земли и небес.
На таком вот пригорке, с коего, верно, открывалась днем замкнутая чередою
лесов уединенная долина, а теперь лишь сквозистая тьма облегала окрест, и
лежал Варфоломей, затихая в рыданиях, лежал и думал, успокаиваясь понемногу
и начиная смутно понимать, что потеряно далеко не все, что измена брата еще
ничего не изменила в его, Варфоломеевой, судьбе, и от мыслей о Стефане и
Нюше, он, невестимо, обратился к тому, чей великий пример всегда и во всем
предстоит мысленным очам христианина.
Исус ведь был, хотя и сын Божий, в земном бытии своем такой же, как и
все, человек. И как человек сомневался в назначении своем, страдал, мучился
(наверное, как и я сейчас!). И молил даже: "да минет меня чаша сия!" - в
последнюю ночь, оброшенный (ученики и те заснули, несмотря на просьбу
учителя!). И муку принял один... Словно знак, завещанный грядущему! Что же,
значит, и всякий смертный может повторить путь Спасителя от начала и до
крестного конца? Может и - значит - должен? И вот зачем и почему Христос и
вочеловечился, родился, страдал, молил и погиб на кресте! И поэтому можно! -
Он даже приподнял голову, ослепленный вспыхнувшей мыслью, безотчетно
вперяясь в окрестный мрак. - Можно и должно! Должно быть равным Христу, это
не гордыня, а требование Божие!
Быть равным Господу! В трудах, в скорбях (не в чудесах, конечно, то уже
была бы гордыня!), в повторении - вечном, как таинство святого причастия, в
вечном повторении крестного пути!
Теперь он увидал и широту ночного окоема, и игольчатую бахрому лесов на
закатной, охристо-желтой полосе, поразился тому, как близко увиденное сейчас
к тому, что не по-раз снилось ему ночами. Вот, в такой же лесной пустыне, на
таком же холме! И пусть Стефан... Только поможет ему... Пусть он будет для
него Варфоломея, словно Иоанн Предтеча. А Нюшу он будет любить. И беречь,
раз ее любит Стефан! Она ведь не виновата ни в чем!
Снова прокричало в отдалении. Сизые руки туманов тянулись уже к вершинам
елей, и бледно-желтое мертвенное сияние осеребрило вершины.
Всходила луна.
До самой свадьбы Стефана Варфоломей виделся с Нюшею с глазу на глаз всего
один раз. На людях она то гордо проминовывала его глазами, то хохотала,
начинала дурачиться, словно девочка... То вдруг замирала, испуганно глядя в
пустоту.
И уже не становилось тайною, что дело идет к свадьбе, и уже пересылались
родичи, - только бы уже стало и помолвку объявить в церкви, и заваривать
пиво...
Варфоломей шел по заулку над речкой с удочкой в руках и связкой ивовых
прутьев, и тут нежданно повстречал Нюшу. Оба стали враз, как вкопанные.
Словно и не видели доселева один другого, словно сегодняшним еще утром не
пробегала Нюша мимо него по-за церковью, даже не поглядев на Варфоломея, не
выделив его из негустой толпы парней... А тут, как нарочно, и вокруг никого
не случилось, и - не пройти, не пробежать, гордо задрав нос, и дышится уже
неровно и жарко, как после игры в горелки... Что содеять и что сказать? Как
бы лучше было им и вовсе никогда не встречаться!
Она дернулась, хотела пройти - и остоялась, совсем рядом - вот, только бы
за руки взять. Варфоломей, Стефан - оба они сейчас сплелись, перемешались,
перепутались у нее в голове.
- Здравствуй! - тихо промолвил он, лишь бы что-то сказать, и чуя, как у
него сохнет во рту и ноги наливает мутная слабость.
- Ты... - начала было Нюша, подняла на Варфоломея ждущие глаза,
потупилась снова и вновь подняла (да не молчи ты, не молчи, когда кричать в
пору!). Он же - только смотрел на нее, словно бы издалека-издалека, с
дальнего берега.
- Ты... - спросила Нюша с отчаяньем в голосе. - Ты... правда... во мнихи
пойдешь? И не женисси никогда?
- Да. - И торопливо, чтобы она не сказала чего лишнего, договорил: Я все
знаю, Нюша. И желаю тебе сча
...Закладка в соц.сетях
