Жанр: История
Похвала Сергию
...ти. Со ссор между своими. С распада, ослабления кровных
связей, когда в единой доселе семье начинаются свары, дележ накопленного
предками вместо новых приращений, взаимное нелюбие вместо взаимопомощи...
И вот свои становятся дальше, чем чужие, и уже оборотистые дельцы из иных
земель облепляют позабывшего о подданных своих князя, уже братья вручают
родовое добро черт знает кому, лишь бы не досталось своим.
Единство - семьи, сообщества, племени, - вот то, что держит и съединяет и
пасет языки и народы. Единство древних монгол позволило им с ничтожными
силами покорить едва не весь мир. И не потому была спасена Европа, что ее
закрыла собой "издыхающая Россия", или горы Карпатские, или мужество горцев,
а потому, что двоюродные братья Батыя насмерть рассорились с ним и увели
свои тумены назад, в монгольскую степь. И не варвары с громом опрокинули
Римскую империю, а сами последние римляне в дикой междоусобной борьбе
вырезали друг друга. Подобно тому и Византия погибла в спорах и раздорах
своих басилевсов, не оставивших сил для обороны от внешнего врага.
Да что там Византия и римляне! Сравни, в простой крестьянской семье, как
дружно, помочью, строят дом своему родичу, пашут поле или секут лес, и как,
в иную пору, озлобленные родичи делят половины и четверти того дома, судятся
за колодец и три яблони в саду, растрачивая при этом талант и силы, коих
хватило бы с избытком на возведение заново не одной, а трех подобных же
усадеб!
Сами себя! Всегда сами себя! Народ, единый в массе своей, неодолим.
Или уж навалит вражьей силы тысячу на одного, да и тогда единый в себе
народ найдет силы выстоять и устоять. Не в таком ли числе: "един с тысячью и
два с тьмою", схватывались древние хунны с Китаем, и - побеждали!
Уважают ли, чтят ли дети отца и матерь своих? Дружно ли собираются родичи
на помочь своему кровнику? Продолжают ли потомки дело отцов?
Продолжают, помогают, держат - тогда жив народ и все сущее в нем. А с
малого, с развала семьи, распадается и племя, породившее эту семью и людей
этих...
Глава 3
Виноват ли был боярин Кирилл, что в тщетном стремлении поддержать
ростовскую княжескую династию он рушился вместе с нею? Что, упрямо спасая
Константина Борисовича, не считал имения своего, что, приняв буквально на
руки Василия Константиновича, он видел от того один лишь раззор и
неблагодарность. Не слушая своего боярина, Василий Константинович
переметнулся было от Михайлы Тверского к Юрию Московскому, и приведенные
Юрием послы ордынские, Казанчий с Сабанчием, жестоко пограбили Ростов, а с
Ростовом заодно и загородное имение Кирилла.
Василий Константинович умер на двадцать пятом году жизни от морской
болезни, запутав донельзя свои и Кирилловы дела, и тут на ростовский стол
сел углицкий двоюродник, Юрий Александрович, пятнадцатилетний мальчик, и
именно при нем в 1318 году явился "посол лют именем Кочка", ограбил Ростов,
разорил и ободрал Успенскую церковь, пожег монастыри и окрестные села,
спалив дотла усадьбу Кирилла, из которой татары подчистую вывезли все добро
и скот, оставив одно погорелое место.
Мы сейчас почти не понимаем, что значили богатство и богатый человек в те
века, ибо о богатстве судим по условиям дня нынешнего, когда деньги приходят
в виде зарплаты или лежат на книжке, то есть поддержаны и обеспечены
могущественным аппаратом государства, устроением, начала и концы коего
неизвестны для нас, так, будто уже оно и само по себе существует. В лучшем
случае мы представляем богатство по условиям дворянской жизни XIX столетия,
той, с картами, псовою охотой и проматыванием имений... И великая истина,
что богатство создается трудом и что чем больше человек работает, тем он
богаче, и наоборот, чем он больше имеет богатства, добра, "собины", тем
больше обязан работать, чтобы его сохранить, - великая эта истина, верная, в
глубинной сути своей, несмотря на все иллюзорные ее искажения, для всех
времен и народов, почти недоступна уже нашему сознанию. К слову сказать,
получив от Екатерины указ "о вольности дворянства", то есть о праве жить, не
служа в армии, а значит, не работая, дворяне наши, несмотря на отчаянные
усилия лучших своих представителей, за полвека прожили, промотали и утеряли
все нажитое их предками за шесть предшествующих столетий, и реформа 1861
года, по сути, покончила с дворянством, разрушив саму систему поместий,
"земель со крестьяны"... Ну, а как купеческие сынки умели за считанные годы
спускать миллионные отцовские состояния, мы знаем из литературы того же ХIХ
века достаточно хорошо.
В те же, далекие от нас века, когда всеохватывающей бюрократической
государственной системы еще вообще не существовало, в те века отнюдь не
просто было быть богатым и удерживать, и передавать детям богатства свои.
Боярин Кирилл был "нарочит", великий муж в Ростовской земле. Но что это
значило? В чем состояло оно, это богатство? В родовых именьях (напомним, без
крепостного права!), в оружии, стадах, портах и прочей "рухляди", в дружине,
наконец. Но за стадами нужен уход, оружие имеет силу только в руках
ратников, а ратных, дружину, нужно кормить, и кормить хорошо. Чем
значительнее был боярин, тем большее число зависимых от него людей кормилось
от его стола. И выгнать, уменьшить число их было подчас просто невозможно. А
служба князю? Она заключалась в делах посольских (а ездили за свой кошт!), в
военной помочи (а приводили своих ратных, и оборужали их сами!), в
управлении - ну, тут, на "кормлении", то есть управлении какой-то областью,
можно было получить причитающиеся по закону "кормы", которые опять же шли наГлава 4
Юрий Александрович, очередной князь-малолеток, наделавший новой беды
Кириллу, умер в лето 1320-е, на восемнадцатом году жизни, освободив стол для
малолетних детей Василия Константиновича... И вот город, сделавшийся столпом
учености Владимирской Руси, погибал. Погибал без бою и славы, в которах
князей и боярских несогласиях, в наездах послов, в оскудении, причины коего
- увы! - гнездились прежде всего в самих князьях ростовских, что "мальчали и
исшаивали", когда рядом слагались княжества и росли, бурля и
перераспределяясь, глубинные силы новой Руси.
За сварами и ссорами не разглядели, не учуяли князья, да и бояре
ростовские, того, грозного, что творилось на Руси и в Орде в эту пору.
Сыновья Невского, Дмитрий с Андреем, заливали землю кровью, но спор шел
не о малом. Великое княжение, а с ним вся северная Русь, лежали на чаше
весов и должны были достаться победителю. Дети Невского властно простирали
руки к Великому Новгороду, налагали длань на целые княжества, приобретали,
захватывали, но не делили! Ростовские князья ссорились по-мелкому и не
увидели, как с принятием мусульманства Узбеком, с победою "бесермен",
страшно закачались русско-ордынские весы. Не поняли трагической сути падения
Михаила Тверского. Не учуяли, что дело шло к Куликову полю - к Куликову полю
дело шло! Этого не увидели, не поняли в Ростове, хотя тут-то и должны бы
были и обязаны были понять прежде прочих!
И потому, век приспособляясь, даже и приспособиться не смогли к тому
новому, что начало наползать на Русь с воцареньем Узбековым.
Кирилл был в числе немногих, понимавших, - потому и настаивал, чтобы
Ростов держался Твери и великого князя Михаила, - но что он один мог?!
Прочим, казалось, пример Федора Чермного, - едва не захватившего, вместе
с Ярославлем, Смоленское и Переяславское княжества, - навечно вскружил
головы. Изо всех сил подружиться, покумиться с Ордой! Вопреки своему же
народу! Милостью хана усидеть на столе! И не узрели, что даже у покойного
Федора Чермного не получилось, да и получиться не могло, ибо вне морали нет
и не может быть успешной политики на Руси! И не видели, не ведали, что Орда
уже не та совсем, и союз с ханом, премудро устроенный некогда Александром
Невским, перестал быть возможен теперь, когда победили воинствующие
бесермены, объявившие Русь "райей", податным бесправным скотом, обреченным
на позор и уничтожение. И начались "послы"...
А было допрежь того так: сидел в каждом городе баскак татарский, без
войска и особых прав, и надзирал за князем - исправно ли тот вносит дань
татарскую, не злоумышляет ли чего? А князь дарил баскака подарками, а мог и
нажаловаться на него в Орду. И баскак предпочитал не ссориться с князем, на
иное закрывал глаза сам, на другое закрывал ему глаза князь дареными
соболями... А тут не стало баскаков, начались "послы".
Посол приходил лишь раз, он был чужой князю и был заинтересован в одном -
взять! Взять так, чтобы другим не досталось. Жаловаться не будут, а и будут
- попусту: "райя", скот! И поступать можно как со скотом. И каждый посол
свирепствовал, как мог, и наживался, как мог. Летопись сохранила нам от тех
лет, с 1314 года начиная, целый мортиролог ограбленных и сожженных городов,
сожженных не ратным нахождением, а послами! В лучшем случае обходились без
огня, а так: приходил в 1321 году из Орды в Кашин посол, "татарин Таянчар с
жидовином должником, и много тягости учинил Кашину". А Кашин был город
немалый, второй по значению в тверской земле, и учинить ему многую тягость,
значило - разграбить дочиста.
И так уж получалось, что сильные князья умели, задаривая хана, отделаться
от послов, и потому разорялись послами грады поменьше и княжества послабее.
А те, кто умел ладить с Ордою, как Юрий Московский, еще и сводили руками
послов счеты с соперниками своими.
И явно, не без чужого наущения посол Ахмыл, в 1322 году пришедший из Орды
с московским князем Иваном Данилычем, взял и сжег Ярославль, после чего
готовил такую же участь Ростовской земле и граду Ростову Город спасло
прошлое, опять прошлое! Спасли нити традиций, которые рвутся далеко не сразу
и не вдруг даже и в величайших катаклизмах истории.
Райя райей, а старинные связи было порушить не просто и татарскому послу.
Русская церковь все еще внушала опасливое уважение ордынцам. Давно ли
православные епископы в Сарае председательствовали на ханских советах?!
Некогда, еще при Менгу-Тимуре, один из царевичей-чингизидов, придя на
Русь, крестился под именем Петра и основал монастырь в Ростовской земле.
Этот "ордынский царевич Петр" был посмертно канонизирован, не без
дальнего загляду: была надежда (несбывшаяся) на скорое обращение всей Орды в
православие. И жил в Ростове правнук святого царевича Петра, Игнатий,
уговоривший владыку Ростовского, Прохора, встретить Ахмыла крестным ходом,
поднеся ему "тешь царскую": кречетов, соколов, шубы и прочие дары. Да тут
еще сын Ахмылов заболел глазами на Ярославле, и владыке ростовскому удалось
его исцелить. И Ахмыл, послушавши Игнатия, - как он сам сказал:
"цареву кость, татарское племя", - укротил нрав, остановил грабежи
ростовской волости и не тронул, не стал жечь самого города...
Это-то и была та самая "Ахмылова рать", память о которой связалась с
рождением отрока Варфоломея.
И вот первое, во что я, человек двадцатого века, смущаюсь поверить: чудо,
бывшее еще до рождения Сергия. Когда в церкви, во время литургии, троекратно
послышался детский крик из материнской утробы, крик ребенка, еще не
рожденного, будущего Варфоломея, в иночестве Сергия, по месту исхода его
прозванного Радонежским.
Крик является с дыханием, младенец же в утробе матери еще не дышит,
следовательно, не может и закричать. В это-то противоречие и утыкается мой
слабый ум. Было? Не было? Но ведь было! Ибо не легенда, сочиненная позже, а
настойчиво повторяемый, во всю жизнь Сергия, рассказ. Событие, доставившее
много беспокойства и родителям его, заботно, не раз и не два и у разных
людей выспрашивавших - к чему такое? И что означает, и о чем повествует, не
к худу ли? И каков будет этот ребенок, какой судьбой наградит его Господь?
И вот я стремлюсь найти "научное", то есть современное объяснение... о,
суета сует! Да разве научное объяснение что-нибудь изменит в его жизни, в
том, что было, о чем говорили и во что верили люди той поры... Да и вообще,
что значит "было"? Был крик, троекратный детский крик из утробы беременной,
возможно, на последнем месяцу, боярыни, крик в церкви во время литургии, и
бабам, обступившим ее после службы, отвечено было со стеснением и опусканием
очей, что младенца нигде не прячет, что он еще там, во чреве... А я буду
сейчас добиваться - мог ли нерожденный прокричать? Да разве в этом дело? И -
дадим уж себе волю и на это, дадим волю на "объяснение", ибо без того не
можем, не умеем помыслить иначе. Мог же быть любой непроизвольный "чревный"
крик у женщины на сносях, в полной народу церкви, да на последнем месяцу, да
после двух-трехчасового стояния, да, возможно, в духоте, в полуобморочном
состоянии, возможно, в состоянии полубредовом, экстатическом, когда самой
уже кажется, что то кричит ребенок во чреве... Ну, хоть так объясним! Хотя -
зачем? Зачем нам всегда эти научные объяснения или опровержения чудес? Верим
же мы без объяснений и без опыта, и не понимая того совершенно, в чудеса
современной механической цивилизации, и довольно нам, что кто-то там видел,
кто-то понял и объяснил. Лишь бы сами сделали, сами люди. Ну, а тогда,
прежде, верили природе. И непонятное, неясное уму называли чудом. Страшусь
сказать, но выскажу все же и такое предположение: а что, ежели наш
механический век не все понял, не все постиг, а вдруг да не все тайны
бесконечной и бесконечно изменчивой вселенной ясны нам, нашему сегодняшнему
сознанию? Сколько в самом деле высокого духовного мужества и высокого
стояния ума потребовалось англичанину Вильяму Шекспиру (человеку самого
начала современной технической цивилизации!) для того, чтобы разорвать этот
порочный круг мысли: "Если неизвестно нам и нами не объяснено, значит, не
существует", - разорвать и бросить в лицо гордым современникам, и в лица
грядущим, еще более гордым, и в ограниченности гордыни своей еще более
спесивым потомкам бросить вещие слова истинного прозрения: "И в небе и в
земле сокрыто больше, чем снится нашей мудрости".
(В старом, более известном переводе это звучит так: "Есть многое на
свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам".) Так вот, не будем
все же добиваться, чтобы современная медицина объясняла все чудеса средних
веков. Она будет стараться объяснить их, как объясняем мы ход истории в
каждый век по-своему, и в каждый век по-разному! Но как история все-таки
была... Не важно, из гордости, мужской ли обиды или по "экономическим
соображениям", но, скажем, древние греки отправились-таки под Трою, и
сложили там свои головы, и пели потом героические песни-сказания о великой
войне с Приамом, и песни эти были записаны, и дошли до нас, и вся
запутанность Гомеровского вопроса не отменяет наличия "Илиады" и
"Одиссеи"... Так вот, то, что было, - было, и был троекратный младенческий
крик в церкви, во время литургии, в Ростовском соборе, в первой четверти
великого четырнадцатого столетия...
Беременная Мария стояла в притворе. Когда за проскомидией (приготовлением
святых даров в алтаре), после пения "трисвятого" ("Святый Боже, святый
крепкий, святый бессмертный помилуй нас!") хотели начать честь Евангелие,
ребенок внезапно завопил в утробе. Она охватила живот руками, стояла ни жива
ни мертва. Вторично, уже когда начали петь херувимскую песнь: "Иже
херувимы..." - младенец вновь внезапно заверещал на всю церковь. И в третий
раз возопил, когда иерей возгласил: "Вонмем святая святым".
Тут уж заволновались и все окружающие. Женщины и мужчины стояли тогда в
храмах, не смешиваясь, на левой и правой сторонах собора, и потому толпа
вокруг Марии была сплошь своя, бабья, настырная и любопытная, и
любопытно-бесцеремонная.
Но надо объяснить тут, что же такое литургия? Литургия, или обедня, это
главное, основное, ежедневное богослужение православной церкви.
По евангельской легенде в ночь накануне того дня, когда его, по доносу
Иуды, схватила стража, чтобы увести на казнь, Иисус, уже прозревавший свой
скорый конец, сидя с учениками за позднею трапезой, в задумчивости разломил
хлеб, покрошив его в чашу с вином, и, обратясь к ученикам, промолвил:
- Примите, ядите! Сие есть тело мое и кровь моя Нового завета!
Тускло чадили масляные плошки. Двенадцать скитальцев во главе со своим
наставником, они ели в задней комнате бедного пригородного дома. Ели не
потому, что исполняли обряд, а потому, что были голодны и усталы.
Грозно пошумливал невдали, укладываясь спать, великий и гордый город. "О,
Иерусалим, - как-то воскликнул Христос. - Ты, побивающий камнями пророков
своих!" Испеченный на полу грубый хлеб, да дешевое кислое красное вино,
разбавленное водою, да горсть оливок, - о мясе козленка им не приходилось и
мечтать! - вот и вся трапеза. И их было мало, так мало в этом чужом и
враждебном, гордящемся храмом своим, торговом и шумном городе! Их было
только двенадцать человек. Дух отчаяния, дух скорого отречения от учителя
своего витал над ними. В этот миг Иуда встал, окутав лицо плащом.
- Что делаешь, делай скорей! - с суровой горечью произнес наставник.
Ему уже оставалась только часть ночи: моление о чаше в Гефсиманском саду.
Так ли бестрепетно уведал он о предназначении своем? Так ли спокойно
отпустил от себя Иуду? Но сделать уже ничего больше было нельзя. Вскоре,
когда сад наполнился стражей, шумом и лязгом оружия, он сам остановил
ученика своего, взявшегося было за меч. Отрубленное ухо раба
первосвященникова - вот и вся кровь, пролитая за него в Гефсиманском саду.
Да, они, ученики, были готовы умереть, сражаясь. Но не это было важно
теперь. Важно было - важнейшее. И в этом, важнейшем, они были еще не тверды.
"До того, как пропоет петух, ты трижды отречешься от меня", сказал он Петру,
и - не ошибся. В свалке, в толпе, когда ему при желании можно было бы и
скрыться, он не пожелал бежать. Иуда подошел и облобызал Христа. Это был
условный знак убийцам: "поцелуй Иуды". Учителя схватили.
Жертва, кровавая добровольная жертва за други своя, была принесена.
Позднее, припоминая и сопоставляя, постигли уцелевшие ученики грозный
смысл Иисусовых слов, сказанных над преломленным хлебом, и поняли, что то
был завет на грядущее. Хлеб и вино - тело и кровь. И крест, и мука крестная.
Жертва, которую смертный постоянно приносит на алтарь человечества, высшая
жертва Создателя Созданию своему. И, собираясь тайно на общие трапезы, стали
они с тех пор преломлять хлеб и крошить в багряное вино, смешанное с водою.
Дабы не забыть. И укрепиться духом. И не пострашить пред смертною мукою,
когда придет роковой час. И во время трапезы знали: не хлеб и вино, а тело и
кровь Господа своего вкушают они, чудесно пресуществленные из вина и хлеба,
приносимые каждый раз заново и заново на алтарь человечества. И не
прекратится жертва, и не оскудеет любовь того, кто смертною мукою указал
путь заблудшим чадам своим. И каждый раз, чудесно преображаясь в таинстве
евхаристии "Евхаристия - таинство пресуществления хлеба и вина в истинное
тело и кровь Христа. Это основная цель церковной литургии.", хлеб
превращается в тело, а вино - в кровь Господнюю.
Ученые мужи укажут тут, пожалуй, на элементы древней магии приобщения,
свойственные многочисленным языческим культам, а именно поедание частицы
бога (тотема, тотемного животного) с целью получения (перенесения) его
свойств на самого себя. Нелишне будет напомнить о принципиальном для
древнего человека различении двух магических действий, а именно: обрядового
поедания врага, трансформировавшегося в черные дьявольские культы с
людоедством, ритуальными убийствами и проч., - и поедания своего бога
(хозяина, покровителя), который добровольно отдает себя, свое тело, дабы
укрепить своих подопечных, или даже перейти в них, обретя в них новую жизнь.
Таким образом, эти два действия, для современного человека вроде бы и
схожие, имеют принципиально два противоположных смысла: борьбы-уничтожения,
с насильственным подчинением чужой силы, и союза-присоединения, с передачей
силы последователям своим.
Можно бы проследить названные обряды исторически, найти тьму примеров,
когда первоначальный кровавый культ (часто с человеческими
жертвоприношениями) с течением веков смягчался; подлинная кровавая жертва
заменялась предметом или веществом, только символизирующим ее в обряде...
И тут-то мы и подойдем к таинству "преображения" хлеба и вина в тело и
кровь Господнюю. Все это и многое другое можно бы, повторяю, высказать
здесь, как и про связь (в значительной мере, по противоположности)
христианского культа с древнееврейским. Почему Христос в проскомидии и
получает название агнца (по аналогии с еврейским пасхальным
жертвоприношением: закланием и поеданием ягненка), и многое еще можно бы
вспомнить тут, хотя можно и не вспоминать вовсе. Дело в том, что ритуал,
культ, никогда и нигде не является рациональным изобретением ученых или
жрецов, а всегда и всюду возникает в результате горячей веры-переживания и
уверенности в исключительности, для себя, и истинности, в высшем смысле,
всякого данного ритуала.
Скажем так: обряды не создаются, а складываются, возникают. И для того,
чтобы сложилось, возникло таинство евхаристии, нужна была горячая вера,
во-первых, в исключительность, важность самого акта добровольной жертвы
Иисуса Христа для духовного спасения своих последователей-христиан; нужна
была экстатическая вера в то, что пресуществление в самом деле происходит, и
недаром история отмечала множество случаев, когда верующие видели
действительно на престоле, в причастной чаше, вместо хлеба - агнца, или даже
младенца Христа. То есть для них даже и зрительно, и по ощущению,
происходило превращение хлеба и вина в тело и кровь Христову. Легко понять
поэтому, какое экстатическое состояние могло охватывать верующих во время
таинства пресуществления, в те, уже далекие от нас века, когда вера была
живой и грозной, когда религия обнимала и пронизывала всю жизнь, когда за
принципы, имеющие для нас не больше значения, чем древняя мифология, люди
бестрепетно отдавали жизнь, шли на костер и муку, доводя себя в воображении
своем до такого состояния, что на ногах и руках у иных сами собою появлялись
вполне реальные кровавые язвы - стигматы, - следы гвоздей, коими был некогда
прибит Спаситель ко кресту.
Да, впрочем, что говорить? Поставим вопрос иначе, не в плоскости
исторических научных исследований, а в другой. Не является ли, во все века
истории, для человека высшею ступенью подвига, высшим состоянием, до коего
он может подняться в героизме своем, подвиг и состояние жертвенности? И в
этом смысле не будут ли вечны и на все века справедливы слова о том, что
"никто же большей жертвы не имет, аще отдавый душу за други своя"? Что,
скажем уж до конца, - без этого высокого чувства, без этой готовности отдать
себя за других человеческое общество попросту не может существовать, что
когда тот или иной человеческий коллектив пронизают идеи своекорыстия,
эгоизма, жестокости и насилия, человеческое общество, побежденное ими, скоро
гибнет, как бы устроено и могущественно оно ни было. И, - в этом смысле, по
крайней мере, - мы можем говорить даже и теперь, и с точки зрения нашего
атеистического и материалистического воспитания, что жертвенный подвиг
Христа, в пору крушения античного мира, спас человечество от гибели, указав
новые идеалы новой жертвенности, новой самоотдачи "за други своя", взамен
утраченных античных, и тем самым позволил утерявшему цель и смысл
существования обществу вновь обрести для себя и цель, и смысл, и веру,
вырастив в недрах умирающего античного мира новые живые побеги юной
культуры, охватившей вскоре все Средиземноморье и половину Европы и
получившей со временем название культуры христианской.
Скромный обряд, трапеза верных, вспоминающих учителя своего, с течением
веков превратился в пышное богослужение, литургию, или, по-русски, обедню
(название "обедня" указывает на обычное время совершения ее - до обеда).
Явились строгие правила, чтение Апостола и Евангелия, кондаков <Кондак -
церковное песнопение, содержащее тему праздника или почитания святого, в
честь которого совершается литургия.> и тропарей <Тропарь - молитвенная
песнь, выражающая сущность празднуемого священного события или изображающая
главные черты жизни и деятельности прославляемого святого.>, стройное пение
антифонов <Антифон - попеременное пение двух хоров, разделенных на два
клироса.> и молитвословий украсили древний обряд. В напряжении духовного
творчества первых веков христианства сами собою слагались все более сложные
формы литургического действа. Виднейшие отцы церкви, Иоанн Златоуст и
Василий Великий, оставили нам свои каноны литургий, ставшие основою
православного богослужения. Само литургическое действо обозначало теперь как
бы сразу и рождение, и крестную смерть агнца - Христа. Отправлять литургию
получил право только пресвитер, священник. (Дьякон уже не имеет права
совершать лит
...Закладка в соц.сетях
