Жанр: История
Государи Московские 5. Ветер времени
...находила слов и прервалась наконец на полуслове, замолкнув и опустив
голову.
- Все это мне ведомо, дочь моя! - задумчиво и тихо ответил Алексий. -
Ведомо и большее того, и горчайшее, о чем состоит иная молвь и в месте
ином. Тебе же реку я днесь: один грех есть у тебя неустранимый, и грех
этот - гордыня! От многих грехов возможем освободить мы себя легко, -
продолжал Алексий, не давая княгине вставить слово, - отринуть
невоздержание, презреть богатство, избежать гнева и суесловия, воспретить
похотное вожделение себе, но всего труднее отринуть гордыню! Иоанн
Лествичник говорил, что и старцам, в горах и пустынях сущим, трудно сие!
Постничаешь ли ты паче иных, и гордыня подсказывает тебе, что ты - первый
в посте и молитве! Смиреньем он победил себя, а гордыня и тут велит тебе
любоваться смиреньем своим! И самой гордыни отрицаясь, сотворивый себя
меньшим меньших на земли, глядь, начинает гордиться отречением своим!
Почто, дочь моя, не встретила ты князя Ивана со смирением и не облобызала
его с любовию? Почто восприняла огорчение в сердце свое, егда стали хулить
и поносить тебя неции из бояр? Почто забыла ты, что наказание оных -
святительская нужа, тебе же достоит смирять себя дозела не пред ними, пред
Господом!
- Муж и жена - едина плоть! - сурово и властно продолжал Алексий. -
Из ребра Адамова сотворил Господь подругу ему! Как же не поняла ты, дочь
моя, что супруг твой усопший, Симеон, молил свыше Господа, да вдаст
царство в руце брата его единородного, дабы дело мужа твоего, за которое
он главу свою положил, не изгибло на земли?! Мнишь ли ты, что без воли его
пред сильными и властными, пред лицом хана победил, и возмог, и одолел, и
воссел на престол владимирский? И кто? Не скажу слова, звука не реку, и
сам преклоню колена пред нынешним повелителем Москвы! Ибо что остает от
нас в мире сем, преходящем и суетном? Дела, угодные Господу! Подумай, был
бы счастлив супруг твой, уведав о безлепой гибели дела своего на Москве?
Уведав даже и о днешней трудноте: гибельной которе боярской, безлепом
пожаре, истребившем имение его, со тщанием собираемое, о потере волости
Лопаснинской, ея же захапив Олег Рязанский! О розмирье с Новгородом!
Помысли: токмо об одном этом уведавши, твой супруг в том мире, в горнем,
где он и дети его, восхищенные ко Господу, пребывают, не пожалился днесь и
не огорчился? Не простер с тоскою и вопрошанием незримые руце своя к тебе,
возлюбленной супруге своей? Не он ли вопрошает тебя днесь моими устами?!
- Да! - продолжал Алексий, возвышая голос и сверкая взором. - Да, в
слабые руки, испытуя, предал ныне Господь град Московский и судьбы русской
земли! Но дерзнешь ли ты, дочь моя, рещи, что не благостен и не мудр
Господь, пославший на ны истому, дабы уверовать, что мы истинно те, коих
должно возвеличить и восславить ему в столетьях? Железо, отковав, испытуют
огнем и стужею, дабы окрепло оно, закалилось, превратясь в харалуг! Тако и
нас, закаляя огнем и хладом, испытует Господь! Помысли, сколь временен и
преходящ человек, сколь мал и внезапу смертен! Должно заботить себя тем,
что останет после нас, должно мыслить о вечности!
- Я думала сама... Прости меня, отче! - Потерявшаяся вконец Мария
вздрагивала, трудно удерживая слезы. - Прости, Алексие, мнила, ждала...
Хотела сама передать из рук в руки...
- Да, дочь моя, да! - живо, с огнем в глазах, перебил се Алексий. -
Но надлежит сотворить это непременно с любовью к ближнему, к молодшему
брату супруга твоего, опочившего в Бозе! И надлежит закрепить грамотою,
ибо лишь с одобрения власти духовной возможно и действенно сотворенное
новопоставленным тысяцким на Москве! Иначе то - разбой и татьба, да, да,
дочь моя, да! И на Хвоста, и на иных будет наложена епитимья, но и ты,
дочь моя, грешна, повторю! Грешна гордынею, и тебе надлежит пристойно
искупить грех сей пред высшим и неподкупным судией!
Уже покрыв ей голову епитрахилью и отпуская прегрешения, Алексий,
протянув княгине для поцелуя руку и крест, вопросил:
- Теперь помысли, дочь моя, что можешь ты содеять ныне в Кремнике,
дабы от гибельного позорища сего вскоре не осталось и следов? Да,
восстановить свой терем, да, улицу перед ним, но и еще большее... При
господине своем была ты рачительною госпожою и, мыслю я, ныне возможешь ли
принять на себя труд отстроить заново амбары, рыбный и соляной двор и
княжую бертьяницу? И сады насадить возможешь ли ныне?
Мария, утерев кончиком платка глаза, покорно и благодарно склонила
голову. Алексий, властно вмешавшийся в уныние вдовьей жизни, давал ей
сейчас дело истинно по плечу, и такое, которое вновь воскрешало для Марии
минувшие, казалось бы, невозвратно годы, когда она была в Кремнике
хозяйкой и госпожой.
Подведя ее к столику у окна, Алексий предложил княгине опуститься на
лавку, сам присел в узкое монастырское креслице, чуть опустив плечи, чуть
расслабив жестокие складки лица. Посмотрел на нее добрым оком пастыря,
долг которого не токмо карать, но и прежде всего миловать. Помолчал,
вздохнул:
- В печали твоей - вдовы, схоронившей супруга своего, и матери,
проводившей в могилу любимых чад, - утешить тебя возможет токмо Господь!
Но и тем не гордись и на то не ропщи! Веси ли мой труд? И я отрекся во
младости, даже не испытавши их, утех бытия! Отринул богачество, молол
зерно, испытывал себя гладом и нужою. И недавно был при дверях смерти,
егда корабль наш малый трепало взъяренное море! И то было такожде
испытанием от Всевышнего! А егда потребует от нас бренной жизни самой?
Дочь моя! Грешить мы начинаем не тогда, когда в среду или в пятки
вкушаем мясное, или пропустим по лености всенощную, или не сотворим
милостыни, или правила молитвенного не совершим к ночи... Грешить мы
начинаем, когда заботы свои личные возносим паче забот о ближних своих,
егда жизнь сию временную и греховную начинаем беречь и холить паче
Господней воли! Тогда и прежереченные грехи почасту одолевают ны! Но и без
оных! И тот фарисей, кто неукоснителен в правиле церковном, но сотворяет
оное лишь для спасения своего, не грешнее ли грешника во сто крат?!
Таковой, ежели он боярин, живет грабительством меньших и сам, величаяся в
злате, не ведает уже о меньшей братьи своей. Воин таковой позорно бежит на
рати, отдавая жен и детей на поругание и плен чужеземцам. Смерд - небрежет
пашнею, где вместо хлеба вырастают плевелы. Монах - предается пиянству и
блуду. Жена - служит не мужу своему, но похотному любострастию. И всякий
таковой, возжелав в себе большего, чем дает ему Господь, позабывши о том,
что выше нас и ради чего возможем мы отдать и само бренное наше бытие, -
всякий таковой грешнее грешного на земли! От сего прегордого величания и
споры, и свары, и войны, и всякие нестроения в языцех!
Все слова были уже сказаны. Мария сидела, уронив руки на колени, и ей
не хотелось уходить и было хорошо. Что-то прояснело в душе, что-то
отпадывало, как короста от заживляемой раны.
- Когда начинать работы в Кремнике, владыко? - спросила она негромко,
хотя иные и многие слова рвались у нее из души.
- Не медли, дочерь моя, ни дня, ни часу! - отмолвил Алексий. - А
грамоты мы с тобою утвердим нынче же, ибо назавтра в покое сем собраны
будут великие бояра Москвы, и каждый из них возьмет на себя труд по званию
и достатку своему. И твой, госпожа, почин, будет им всем и укором и
поучением!
Алексий недаром решил собрать бояр не в Кремнике, а у Богоявления.
Вступая на монастырский двор, все они невольно потишели, и уже одним тем,
что местом государственных решений оказался монастырь, Алексий избавил
себя от многой ненужной толковни и безлепых споров.
О нелюбиях и которах московских Алексий попросту не позволил никому
говорить, громово обрушившись на весь синклит со словами стыденья и
укоризны. Затем напомнил недавнее прошлое, постарался возжечь в боярах
гордость, в каковой вчера еще укорял вдову Симеона, но гордость особую,
надобную днесь - гордость к совокупному деянию. И сам, наслушавшись и
навидавшись греческого своекорыстия и нелюбви к общему делу (очень
помнились ему рассказы ромеев о том, как жители Константинополя провалили
строительство Кантакузином флота для борьбы с Галатою), Алексий был и
удивлен, и обрадован, и тронут, хоть постарался не показать и виду о том,
как живо и с какою охотою великие бояре московские откликнулись на его
призыв немедленно и полностью, еще до снегов, восстановить Кремник.
Алексей Хвост, посопев и набычась, взял на себя и на свой кошт башни
городовой стены от Боровицких ворот до Портомойных. Василий Вельяминов с
братом обещали восстановить противоположную Фроловскую въездную башню с
прилегающими к ней пряслами стен. Прочие великие бояре, каждый по силе
своей, разобрали иные участки городовой стены, и уже в ночь пошли обозы, а
наутро огустевший народом Кремник огласился дружными возгласами тружающих,
конским ржанием, треском и гулом обрушиваемых обгорелых прясел и ладным
перестуком наточенных плотницких топоров.
Когда месяц спустя в Кремник въезжало новогородское посольство
архиепископа Моисея и вятшей господы, решивших сменить остуду на любовь, -
для чего в Новом Городе после бурного вечевого схода <даша посадничество
Обакуну Твердиславличу, а тысяцкое Олександру, Дворянинцеву брату>, то
есть тем боярам, что держали руку Москвы, - их встретило тьмочисленное
скопище работного люду, телег, коней, и уже подымались гордые маковицы
возрожденных соборов, и уже под редкими, порхающими в воздухе снежинками
подступавшей зимы высили, радуя глаз белизной молодого леса, возрожденные
башни Кремника.
И все это устроение сотворилось коштом московской боярской господы и
рачением митрополита Алексия, не потребовавши от опустелой казны
великокняжеской никаких сверхсильных для нее серебряных кровопусканий.
Симеонова Москва, слава Господу, еще совсем не была похожа на умирающий
Царьград!
Слухи о возвращении митрополита достигли Троицкой обители, еще когда
Алексий был в пути.
Со времени поставления Сергия в игумены минуло около года. Уже
высилась на склоне холма новая просторная церковь под чешуйчатою, из
осиновой драни, кровлею, взметнувшая свои шатровые главы выше лесных
вершин, в ширь небесного окоема, и уже прояснела для многих сдержанная
властность нового игумена, ибо Сергий взял себе за правило по вечерам
обходить кельи одну за другой, и там, где слышал неподобный смех или иное
какое бесстыдство, негромко постукивал тростью по оконнице, назавтра же
вызывал провинившегося к себе, будто бы для беседы, но горе было тем, кто
не винились сразу, пытаясь скрыть от прозорливого старца вину своих
вечерних развлечений. И уже переписыванием книг, изготовлением дощатых,
обтянутых кожею переплетов, книжною украсою и даже писанием икон, так же
как и многоразличным хозяйственным рукомеслом, начала все более и более
прославляться новая обитель московская. И все это происходило как бы само
собою, и многим даже казалось порой, что не будь кропотливого Сергиева
догляда, и жизнь монастырская, и труды премного выиграли бы в размахе и
качестве своем. Сергий знал, ведал обо всем этом и продолжал наряжать на
работы, отрывая от переписыванья книг ради заготовки леса и дров, овощей с
монастырского огорода и прочих многоразличных трудов крестьянских, которые
не желал, как велось в иных обителях, передавать трудникам, по обету
работающим на монашескую братию. И никакие окольные речи, никакие примеры
из жизни монастырей афонских не действовали на него. Он даже не спорил,
да, собственно, он и никогда не спорил, но делал сам столько - успевая и
скать свечи, и печь просфоры, и шить, и тачать сапоги, и плести короба и
лапти, и валить лес, и рубить кельи, и резать многоразличную утварь, и
копать огород, и чистить двор, и носить воду, и убирать в церкви, и все
это с такою охотой и тщанием, - что, глядючи на своего игумена, и всякий
брат неволею тянулся к монастырским трудам, а лодыри попросту не
задерживались в обители.
Одно лишь послабление совершил он для братии этим летом, послушавшись
многолетних настояний и просьб (по расхоженной многими ногами тропинке
подыматься в гору с водоносами, особенно в осеннюю пору после дождя, стало
и вовсе не в подъем), - извел воду для монастыря, найдя источник невдали
от обители, почитай что и в нескольких шагах от нового храма.
Как раз прошел дождь, и Сергий отправился с одним из братьев
осматривать ямы в лесу. В одной из них, примеченной им заранее, дождевая
вода обычно стояла, не уходя в почву. Могучие ели, нарочито оставленные им
рядом с обителью, осеняли неглубокую впадину, всю поросшую мохом. Копать
следовало здесь! Он воткнул заступ в землю и, осенив себя крестным
знамением, опустился на колени прямо в мох.
- Боже! Отче Господа нашего, Исуса Христа! - молился он вслух, а брат
повторял за ним святые слова. - Сотворивый небо и землю и вся видимая и
невидимая, создавый человека от небытия и не хотяяй смерти грешникам, но
живыми быти! Тем молимся и мы, грешные и недостойные рабы твои: услыши нас
в сей час и яви славу свою! Яко же в пустыни чудодействоваше Моисеем,
крепкая та десница от камени твоим повелением воду источи, тако же и зде
яви силу твою! Ты бо еси небу и земли творец, даруй нам воду на месте сем!
Окончив, Сергий встал с колен и взял заступ.
- Копай! - приказал он брату, с которым вышел искать воду, и оба
сосредоточенно стали сперва резать пластами и откладывать в сторону куски
мшистого дерна, а затем углубляться в глинистую в этом месте землю. Был
вынут перегной, потом пошли куски серой глины. Сделалось вроде бы суше, и
взмокший брат уже с тревогою поглядывал на Сергия, но тот продолжал
работать так же сосредоточенно, равняя края ямы и углубляясь все ниже и
ниже, сперва по пояс, а потом по грудь. Вода хлынула изобильным потоком,
как только добрались до песка. Сергий, оказавшись враз по колено в ледяной
влаге, все-таки не прежде вылез из ямы, чем зачистил все дно и, окуная
руки с заступом по самые плечи в прибывающую воду, вытащил наружу
последние куски глинистой земли. Он сам не ожидал, что жила, выходящая
снизу под горой, окажется так близко к поверхности. Вскоре они стояли оба
над ямою, Сергий - тяжело дыша, мокрый почти насквозь, а голубоватая
взмученная ледяная вода все прибывала и прибывала, подымаясь уже к краям
копаницы.
Брат, глядючи круглыми глазами на Сергия, сложил было молитвенно
ладони, но игумен лишь кивнул ему головою и, подхватив секиру, повел за
собою в лес.
Огромная колода, видимо загодя присмотренная или отложенная Сергием,
казалось, лишь ожидала теперь приложения рук. Невзирая на мокрое платье и
онучи, Сергий, подоткнув полы подрясника под пояс, поднял секиру. Колоду
расщепили клиньями на две половины и молча споро начали выбирать
сердцевину и болонь. От одежды Сергия валил пар. Скоро обе половинки
представляли собой два корытообразных желоба, и Сергий, натужась,
приподнял один из них. Брат неволею взялся за противоположный конец, но не
смог удержать, выронил.
- Созови кого-нито! - приказал Сергий, слегка охмурев челом.
Пока брат бегал за подмогою, он выровнял и отгладил секирою оба
корытья и приготовил врубки, по коим обе половины надобно было соединить в
одно. Лишь когда колода была принесена к источнику, соединена и опущена в
воду, а снаружи плотно забита утолоченной глиной и землей и были сделаны
тесаные мостовины к источнику и намечено место для беседки над ним, Сергий
разрешил себе пойти переменить влажные платье и обувь.
Вода в источнике не убавлялась и во все последующие дни, недели и
месяцы, и монахи стали называть источник в отсутствие игумена Сергиевым,
на что сам Сергий очень сердился и решительно воспрещал, не уставая
повторять братии, что воду дал не он, а Господь*.
_______________
* Источник этот не оскудел и по сию пору. Теперь над ним
выстроен павильон, и богомольцы выстраиваются у дверей с бидонами и
банками, вот уже шесть столетий продолжая брать эту воду, прозрачную
и вкусную, освященную преданием и именем Сергия Радонежского.
Однако, помимо воды, все остальное оставалось в прежних правилах, и
даже стало строже, ибо Сергий, не возвещая того братии, готовил ее загодя
к новому общежительному навычаю, ожидая только обещанной Алексием
цареградской грамоты. Грамоты этой Сергий сожидал и сейчас, когда дошли
известия о возвращении Алексия, и даже полагал, что привезет ее в обитель
сам митрополит.
В эти дни все, и сам Сергий, были заняты на осенних работах, торопясь
до зимы уладить с дровами и лесом, который ныне, по множеству сваленных
дерев, уже не волочили сами, как когда-то, а возили нанятыми крестьянскими
лошадьми. Заводить свой конский двор Сергий не желал и по сию пору.
Кажущееся облегчение трудов, как догадывал он, не пошло бы на дело
духовного совершенствования иноков, но на прирощение монастырских богатств
с последующим обмирщением обители. Хотя, впрочем, и сена нынче они
заготовили довольно, дабы приезжим в монастырь странникам и
доброхотам-дарителям было чем кормить коней.
Он возвращался из леса и у ограды услышал от Михея, что в келье гости
из греческой земли. Не снимая рабочей свиты, как был - в лаптях, в пятнах
смолы и с кровоподтеком на скуле, полученным сегодня в работе с неумелым
братом, чуть-чуть не прибившим игумена падающею лесиной, - Сергий поднялся
по ступеням и вступил в хижину.
Греки, предупрежденные заранее, разом встали и поклонили ему. Греков
было двое, третий с ними, русич из свиты Алексия, тут же перевел Сергию
приветствие вселенского патриарха константинопольского Филофея и передал
патриаршее благословение.
Греки были в дорожной добротной сряде и в русских сапогах. У старшего
волосы, умащенные и подвитые, свободно лежали по плечам, а драгоценный
крест на груди вызывал, наверное, дорогою зависть не у одного проезжего
татарина.
Чуть улыбаясь, Сергий вопросил, к нему ли они пришли. Русич перевел,
греки одинаковым движением склонили головы: да, к нему! Затем второй грек
встал и развернул вынутый из кожаной дорожной сумы холщовый сверток, в
котором оказались схима, сложенный вчетверо параманд (плат с изображением
осьмиконечного православного креста и страстей Господних) и, наконец,
серебряный нагрудный крест греческой работы, словом, полное монашеское
облачение, пристойное игумену обители.
Сергий стоял в своем порыжелом и много раз латанном подряснике, с
буйной копною непокорных волос на голове, схваченных самодельным гойтаном,
- косица его расплелась в лесу, и недостало времени ее заплести вновь, - с
грубыми, в ссадинах и смоле, руками, глядя на приезжих иноземцев светлыми
озерами своих чуть-чуть, в самой глубине, лукавых, лесных, настороженных
глаз, взглядывая то на даримое, то на дарителей. Вновь повторил, не
ошиблись ли греки, принимая его за кого-нибудь иного. (На миг один, и
верно, просквозила подобная грешная мысль - так не вязались эти два
нарочитых греческих клирика с обиходным обычаем Сергиева монастыря.) Но
красивый грек подтвердил опять, что они отнюдь не ошиблись и посланы
именно к нему, Сергию, подвижнику и игумену Троицкой обители. С последними
словами грек протянул Сергию запечатанный пергаменный свиток.
Сергий поклонился земно, принял свиток, сорвал печать и, развернувши
грамоту, увидел греческие, неведомые ему знаки. Свернувши грамоту, он
передал ее в руки Михея и, не тронув более ничего, знаком приказал тому
принять и убрать дары, а сам тут же, омывши руки, молча и споро начал
готовить трапезу. Последнего, кажется, не ожидали и сами греки,
представлявшие что угодно, но только не игумена в сане повара. Вскоре
перед греками явилась вынутая из русской печи теплая гречневая каша,
соленая рыба, ржаной квас, а также блюдо свежей черники. Нарезанный хлеб
был опрятно уложен на деревянную тарель, а поданные ложки имели узорные,
тонкой работы, рукояти.
Угощая гостей, Сергий все время думал о патриаршей грамоте. Можно
было, конечно, призвать брата Стефана, разумеющего греческую молвь, но
внутренний голос сразу отсоветовал ему делать это. В содержании грамоты
Сергий не сомневался: это было долгожданное послание об учреждении
общежительства. Но учреждение таковое должно было быть сразу освящено не
токмо патриаршею грамотой, но и авторитетом Алексия, и потому Сергий, к
концу трапезы уже порешивший, что ему делать, распорядясь принять и
упокоить греков, устроив им постели и особное житье в монастыре на все
время гостьбы в пустующей келье недавно умершего Онисима и проверив, все
ли и так ли содеяно, как он повелел, простился с греками, переоделся в
дорожное платье и в ночь, как он любил и делал всегда, вышел в путь,
засунув в калиту патриаршую грамоту и ломоть хлеба.
Вечерняя свежесть и тонкий комариный звон разом охватили его, лишь
только он спустился под угор и, широко ставя посох, легким шагом в легких
своих липовых дорожных лаптях устремил стопы по направленью к Москве,
достичь которой намерил не позже завтрашнего полудня. Продирался он одному
ему знакомыми тропами, спугнув раза два лосей, а единожды кабана, с
тяжелым хрюканьем убежавшего, ломая кусты, с дороги преподобного.
Тощие в эту пору года комары почти не досаждали ему, и шел он легко и
споро, безотчетно наслаждаясь лесной тишиною в колдовском очаровании
восходящей над вершинами елей огромной желтой луны. Ухала выпь, в низинах
восставали призрачные руки туманов, и даже жаль стало, когда пришлось
наконец, вынырнув из-под полога лесов, ступить на увлажненную ночною росой
дорогу, текущую извилистою молчаливой рекой мимо сонных, немых в этот час
деревень, где едва взлаивал хрипко спросонь какой-нибудь пес, почуявши
легконогого ночного путника.
Он шел, не останавливаясь и не сбавляя шага, пока не засинело, а
потом побледнело небо, пока не прокинулись туманы и светлое сияние зари не
перетекло на высокие, бледные, отступившие от росной влажной земли небеса.
Уже когда золотое светило пробрызнуло сквозь игольчатую бахрому окоема,
разбросав пятна и платки света по сиреневой охолодалой дороге, от которой
тотчас начал восходить к небесам пар, Сергий присел на пригорок, выбрав
место посуше, и пожевал прихваченного с собою хлеба, следя молодыми
глазами разгорающуюся зарю. Потом, разбросав крошки от своей трапезы
налетевшим неведомо отколь воробьям, подтянул потуже пояс и пошел дальше,
без мысли, просто так, подобно распевшимся птахам, напевая про себя псалмы
Давидовы, коими и он по-своему славил Господа и красоту созданного им
мира.
На подходе к Москве начали встречаться крестьяне, возчики и
земледельцы. Бабы выгоняли скотину и, остановясь, сложив руку лодочкой,
провожали взглядом монаха-путника, а то и кланялись ему на подходе, в
ответ на что Сергий, подымая руку, благословлял их, не замедляя шагов. Его
еще не узнавали, как это началось впоследствии, и потому поклоны
крестьянок были от чистого сердца, относясь не именно к нему, Сергию, а
просто к прохожему старцу, печальнику и молитвеннику, и потому радовали
его. Так он шел, и подымалось солнце, зажигая рыжую осеннюю, все еще
густую листву, и лес, пахнущий сыростью и грибами, отступал и отступил
наконец, освободив место простору убранных полей, и чаще и чаще пошли
избы, терема и сады, и близилась, и подходила Москва, в которую когда-то
явился он впервые молодым парнем, наряженным на городовое дело, и видел
впервые князя Семена в белотравчатом шелковом сарафане, а потом приходил
опять и опять в горестях его и беседовал с самим Алексием, тогдашним
наместником митрополита, а ныне - много ли лет прошло с тех пор? -
приходит, неся с собою послание самого патриарха константинопольского! И
было бы все это так же, ежели бы он желал того, сам стремил, стойно
Стефану, к почестям и славе? Господи! Истинно даешь ты по разумению
своему, и не просить, не желать несбыточного, но достойно нести крест свой
- высокая обязанность смертного!
В Кремнике было полно работного люду, кипела муравьиная страда
созидания. Сергий не видал Кремника после летнего пожара и потому слегка
задержал стопы, обозревая картину, радостную только тем, что люди,
сошедшие сюда, явно намеривали воссоздать наново сгоревший город. Ему
объяснили, что митрополит остановился не здесь, а у Богоявления. Сергий
скоро достиг обители, в воротах которой троицкого игумена едва не
задержали, а узнавши, тотчас кинулись повестить Алексию его жданный
приход.
Алексий сам вышел в сени навстречу молодому старцу. Внимательно
поглядел, просквозив взглядом, и, уверясь в чем-то, очень надобном ему,
троекратно облобызал Сергия, тотчас отослав его в церковь и к трапезе.
(Самому Алексию предстояло тем часом отпустить двух бояринов, с коими шла
нужная молвь о городовом деле.)
И вот они сидят друг против друга: заботный Алексий, нынешний русский
митрополит, и прежний светлоокий юноша, ставший смысленым мужем и
настоятелем монастыря. Сидят, и Алексий как-то вдруг не знает не ведает, о
чем ему говорить. Он прочел вслух и перевел Сергию краткое патриаршее
послание, где после цветистого о
...Закладка в соц.сетях
