Жанр: История
Государи Московские 5. Ветер времени
...у!
- Лопасня...
- Чево?!
- Лопасня, рязане... Олег захватил изгоном Лопасню и наших...
- Ты! - Никита вздынул кулаки, оглянул по сторонам. - Молчи, тише! -
прошипел, стаскивая с коня. - Грамота где?! - Вспомнив, что воеводою в
Лопасне сидел тесть Василь Василича, деловито, негромко уточнил: - От
Михайлы Лексаныча грамота?
Гонец помотал головою потерянно, возразил:
- Без грамоты я... Михайло Ляксаныч...
- Ну?!
- Захвачен рязанами...
Никита затейливо и длинно выругался неведомо в чей огород: то ли
раззяв-воевод, сдавших Лопасню Олегу, то ли самого боярина Михаила
Александровича, то ли князя Олега, - и только тут домекнув, встрепанно
воззрился на измотанного гонца. Михайло Лексаныч, тесть Василья Василича,
в плену у рязанцев! Стало, теперь Хвосту радость горняя, а Вельяминовым
остуда от нового князя, а... она? Ей-то Михал Алексаныч дядя родной, она ж
двоюродна... Додумывал, лихорадочно соображая: <Дак тут такое начнется!> И
- жаром овеяло, и уже знал, что делать теперь.
Протиснулся назад, в терем, волоча за собою гонца. Опять туда, к ложу
смерти, к церковному пению, но уже - живой и о жизни. Пихнув гонца:
<Пожди!> - решительно вступил в женочий покой:
- Госпожа! Выдь на час малый!
Тень улыбки осветила дорогое лицо. Выписная бровь поднята удивленно.
С чем другим, с малою заботою какою - дак уже взором этим отодвинула бы
посторонь. Но покорилась и вышла и царственно повела шеей, заметив
смятенного гонца в сенях. И вот тут, в придверье покоя, склонив голову, но
очей не отводя, тихо и твердо повестил:
- Мужайся, госпожа! Дядя твой, Михайло Олексаныч... - И смолк,
безотрывно глядючи в недоуменное, чуть надменное лицо. И когда уже ощутила
тревогу, домолвил: - Рязане на Лопасню напали!
Охнула, глаза, как подпрыгнув, отворились широко, приоткрылся рот...
(Дядя был заступою и обороной сызмлада.)
- Убит?
- Нет, жив. В полон увели! - скороговоркой успокоил Никита и крепко
взял за плечи на мгновение (не сумел иначе), повторив: - Мужайся!
Сурово примолвил:
- У Василь Василича слуги верные, от ево не отступим, не боись!
Василь Василич будто ждал - почти влетел в покой. Закипели гневом
глаза, увидя кметя в неподобающем месте. Никита с суровой усмешкой (еще
держа за руку и намеренно не разжав ладони) кивнул головой на гонца в углу
горницы:
- Беда, боярин! С Лопасни парень подомчал! Рязане, Олег!
- Чево?.. - Василь Василич водил глазами, еще не понимая, трудно
перенося мысль с мелкого, бабьего, о чем подумал давеча, узнав от сенной
девки-наушницы, что Никита вызывал вдову, тестеву ближню, на погляд, к
тому, крупному, что нежданно свалилось на них, и не додумывая, не обнимая
умом еще всей беды, видя токмо, что старшой неподобно держит боярыню за
руку. А Никита, крепче сжав длань (оробевшая, она пыталась тихонько
вытащить узкую ладонь из его хватких пальцев), повторял настойчиво и
строго, поигрывая бровями:
- Лопасня взята рязанами, слышь, Василь Василич, и тесть твой, Михал
Олексаныч, в полон угодил! - И потому, что узрел: все еще не понимает
Василь Василич совершившегося, добавил почти грубо: - Нам беда,
хвостовским радость!
Тут только Василь Василич понял наконец. Вцепился в гонца, встряхнул,
будто тот был виноват в нятьи тестя:
- Сказывай!
И Никита тут только, пожав напоследи пальцы, отпустил ее руку и
вполшепота, скороговоркой:
- В горе ли, в радости, кликни только, прикажи - умру, не воздохну!
И новый ее взор, уже тревожный, недоуменный, но не давешний, поймал,
прежде чем она, закусив губы, исчезла из покоя.
Никита, раздувая ноздри и подрагивая бровью, пождал неколико, пока
Василий Василич, утишая сердце, тряс и выспрашивал гонца, потом, переняв
измученного дорогой и страхом кметя, легонько торнул в затылок:
- На поварню ступай, накормят, да не трепли языком, тово!
И, выпроводивши, поворотил решительно к Вельяминову. Василь Василич
был страшен. Вот от такого от него шарахали кони и кмети прикрывали глаза
от ужаса. Но Никита сейчас играл по крупной, едва ли не голову ставил на
кон, и не боялся боярина совсем. Ткнувши в сумасшедший, побелевший взгляд,
дабы враз, как останавливают взыгравшего жеребца, укротить боярина,
выдохнул:
- Тысяцкое замогут отобрать! - И глянул строго. И Василий Василич
затрепетал, истаивая гневом и ужасом, ибо понял, что Никита бает правду. -
Скажут, в сговоре были с Олегом!
- Молчи! - вскинулся было Василь Василич, но Никита лишь повел
головою:
- Наталье Никитишне даве баял и тебе скажу: вернее меня нету у тя
слуг, боярин! Думай, думать много надо теперь! Велишь - поскачу в Рязань.
Чаю, за выкуп - отдадут. А уж серебра считать не придет нам! И Лопасню
мочно ли будет забрать у их - невесть! Олег, люди бают, хоть и млад, суров
зело!
- Заберем, - просипел Василь Василич, коего лик пошел бурыми пятнами.
(<Не хватил бы удар боярина! - всерьез подумал Никита. - Уж сорвал бы гнев
на чем, што ль!>)
Василь Василич беззвучно жевал ртом, сумасшедше глядя на Никиту,
слова удушьем застряли в горле, наконец изо всех сил двинул кулаком по
тесовой стене покоя, и еще двинул, и еще... Кровь показалась на кулаке.
<Добро, боярин! - сказал про себя Никита, следя, как Василь Василич
осаживает сам себя. - Добро! Учись! И на тебя будет набольший! Учись и
себя держать в узде, а не то не быть тебе тысяцким>! И думал, и усмехался,
и любовал боярином. По тому самому, верно, что и он в гневе мог так вот
трясти кого за грудки, любил и понимал Василь Василича. Свой был боярин,
хоть и мог в гневе насмерть зарубить, все мог, а все одно был свой,
ближний, понятный Никите.
Наконец Василь Василич почуял боль в пальцах и поднял на своего
молодшего обрезанный, мигом просквозивший беззащитностью взор. Хрипло, все
еще не справясь с голосом, вопросил:
- В Рязань, говоришь? Дак и серебра не собрано, и князь...
- До князя надобно! - подсказал Никита, понявши, что давешнее, со
свестью боярской, то, с чем Василь Василич вбежал было в покой, уже прочно
ушло из сознания боярина, заменясь суровою днешней бедой.
- Гонца... - начал было Василь Василич, но Никита махнул рукою:
- Все одно к пабедью вся Москва будет знать, уже и сейчас, поди,
языки чешут... - И с легкой усмешкою досказал: - Гонца перенять мочно, а
Лопасню куда денем?
И Василий Василич, укрощенный, повесил голову. Слишком многое
свалилось на него враз со смертью родителя.
Скрипнула дверь, в покой протиснулись, чуя беду, братья Василь
Василича - Федор Воронец с Тимофеем, а чуть позже просунулся боком и
младший, Юрий Грунка, за коим вслед, никем не званные, пробрались старшие
дети Василь Василича, рослый Иван и Микула, который держался за руку
брата. Видимо, Наталья Никитишна уже повестила домашних о свалившейся на
них беде. Все рослые, кормленые, в дорогой сряде, Вельяминовы разом
наполнили собою тесный покой, и Никита, отступив к стене, уже подумывал,
как бы скорее исчезнуть с этого нежданного семейного совета. На него
взглядывали рассеянно. Утренний бледный свет разгорался в окошке,
разливаясь по невыспанным лицам, бледным в свете зари, настороженным
глазам.
- Лопасня взята! - негромко вымолвил Василь Василич, подымая голову.
- И наместника, тестя нашего, Михаил Алексаныча, в полон увели.
Полвека тому назад двое бояринов рязанских, Александр и Петр
Босоволк, изменив своему господину, схватили на бою рязанского князя
Константина и выдали Даниле Александровичу, деду нынешних московских
князей. Оба получили волости и места в думе московской.
Много воды утекло с той поры! Петр Босоволк при князе Юрии,
рассчитывая получить тысяцкое под Протасием, решился убить полоненного
рязанского князя, от какового зла боярин Александр благоразумно себя
устранил, и пролитая кровь развела прежних друзей.
Дети наследовали судьбы и характеры отцов. Михайло Александрович
спокойно, ни с кем не споря, вошел в ряды московских думцев, породнился с
родом Протасия, отдав дочку за Василия Васильича, старшего внука
властительного тысяцкого князя Данилы, и теперь судьбы Вельяминовых стали
для него, почитай, своими. А сын Петра Босоволка, Алексей Петрович Хвост,
унаследовав беспокойную породу родителя, спорил вослед отцу за место
тысяцкого на Москве, попадал в остуду при князе Семене, попадал и в честь:
сватом великого князя ездил с Кобылою в Тверь, по Марью Александровну,
нынешнюю вдовствующую великую княгиню, падал и возникал вновь, терял и
вновь получал чины, села и волости, и теперь, на шестом десятке лет, был,
кажется, ближе всего к своей давней мечте. Уже он поднял на ноги весь двор
князя Ивана (<Выдвигайте меня, дурни! Не то и при великом князе оставят
вас Вельяминовы назади!>) Уже и новонаходный народ рязанский взострил
посулами и дарами и теперь объезжал и обаживал великих бояринов
московских, на кого только была надея, хоть малая. И вот сидел в тереме
Ивана Акинфова, не поминая о прошлой остуде, вновь подбивал его
противустать власти Вельяминовых. Злая весть о падении Лопасни и оплошке
Михайлы Алексаныча, угодившего в лапы Олегу, прилетевшая в одно со смертью
Василья Протасьича (вроде и нету набольшего-то никого теперь, кроме меня!)
пришла ему весьма кстати. Только что радовать наличие неудобно казало: не
оскорбить бы тем кого из думцев невзначай - все ведь осрамились перед
рязанами! С Вельяминовыми со своими старою славой живут, а как до дела
дошло - и нетушки!
Иван Акинфич слушал гостя, горюнясь. Верно, что без князева догляду
раздробилось все, измельчало, как-то вдруг и разом исшаяло на Москве. И
полков не соберешь, и бояре поврозь! А все ж таки... Он мигнул слуге,
холоп проворно налил опорожненную чару знатному гостю, сам подвинул
Алексею Петровичу печеного тетерева (Петров пост только что минул, можно
было побаловать себя и боровою дичинкой). Не в пору, не вовремя Протасьича
свалило, не след бы ему... И-эх! Василий-то горяч излиха, да и молод...
тово! А Иван-князь Хвосту и допрежь мирволил, оно так... да... Но ведь
княгиня-то и сама Вельяминова! Чья сила теперь? Кого поддержать, да чтобы
не прогадать, не залететь в остуду на старости лет?
Об этом и думал сейчас, понурясь, великий боярин московский, Иван
Акинфич, следя скоса за гостем, коего принимал ныне у себя и обихаживал
так, как еще немного месяцев назад не стал бы его ни принимать, ни
обихаживать.
Алексей Петрович сидел большой, рассерженный, гневный, сидел
воскресшей бедою, а Акинфич нынче, после нужной и скорой смерти брата
Федора (брат помер <черною смертью> в исходе зимы), круто почуявший уже
тягостное склонение лет, все гадал, как поворотит и что поворотить оно
очень даже могло! Рязанских нагнало на Москву тучей. Тут земля оскудела от
мора, а те осильнели. Опять - дума Ивана Иваныча... Теперича все они к
власти рвутьце... Как бы не прогадать, тово!
Много ли лет прошло с той поры, когда так же сидел Хвост в еговом
терему, похожий на сердитого шмеля, запутавшегося в траве, а он, Иван
Акинфич, обхаживал гостя, сплавляя куда подале. Тогда сила была не на его
стороне. Князь Семен Иваныч круто забирал - и забрал! И держал! И как
держал-то! А вот десяток летов с небольшим (и сколь содеяно за те годы!) -
и нету, нету Семен Иваныча, уже нет! И неведомо, как у Чанибека повернет!
И суздальский князь голову поднял, и новогородцы-ти... И вот теперича
рязане экую пакость сотворили! Лопасню! Торговый город на путях к Брянску,
дорогой город! И им, москвичам, и рязанам... Так-то повестить, стойно
Коломны, рязанский город Лопасня, дак ить... Кто силен, тот и прав!
О-хо-хо! Семен Иваныч не допустил бы, не допустил, не отдал... А без ево и
все врозь! И князя нетути, и владыки Алексия! Экая пакость, прости
господи!
Оба понимали, конечно, почему Хвост сидит, забывши прежнюю обиду, за
этим столом. Ибо и сын Акинфа Великого, когда-то убитого московитами под
Переяславлем, полуизменивший Юрию, переманенный из Твери Иваном Калитой
(нет-нет да и вспомнят, что тверской, что не свой, природный, не московит!
Нет-нет да и вспомнят, да и перевертнем назовут в недобрый час!), Иван
Акинфов, хоть и потишел и пообвык, не был, не мог быть другом
Вельяминовых.
Говорили о том же, о чем нынче судачила вся Москва: о взятии Лопасни
Олегом и о том, что наместник Михайло Алексаныч, тесть Вельяминовых, не
токмо сдал город Олегу, но и позорно сам попал в полон к рязанам и теперь
сидит в крепком нятьи в Переяславле-Рязанском. Вельяминовы, слышно,
посылали уже и с выкупом, но Олег требует признать захваченную Лопасню
своею, и приходит сожидать князя из Орды.
- Поди, сами и подговорили ево! - ворчливо льет ядовитую напраслину
Алексей Петрович.
- Ну, самим-то зачем? - останавливает было Иван.
- Зачем?! - гневно вскипает Алексей Петрович. - Да оченно просто!
Михайло отцовы рязански вотчины получить - ето раз! Покойному Андрею
напакостить - два! Скажут, вдова да сосунок не удержали, мол, волости! То,
се - великому князю передать надобно пол-удела, а уж сами Вельяминовы
попользуютце тем куском того боле! А може, ищо каку измену учудили... У их
тут... - Он не докончил, фыркнул, зыркнул глазом на Акинфича.
Пыхая ратным духом, заново переживая обиду свою на то, что и нынче
одолели еговых молодцов вельяминовские, Хвост нес на молодого супротивника
сейчас подобное с неподобным. Кричал:
- Словно великий князь на Москве! Батько помер, кто ноне тысяцкой? -
гневно прошал Хвост. - Пошто власть забрали под себя? И князь не во князя
им!
- Василий Василич мыслит во отца место! - осторожно отмолвил Иван.
- Щенок он передо мной, вота што! - рычал Алексей Петрович. - Токмо
не восхотел рати на Москве, не то бы...
- Рати не надобе на Москве! - возражал, покачивая головою, Иван
Акинфич. - Спешишь, Алексей Петрович, все спешишь! Ты ить тоже не тысяцкой
пока!
Сын Ивана Акинфова, Андрей, седатый (боярин давно уже!), вступил в
горницу. Отдал поклон гостю. Переглянул с родителем. Иван с душевным
облегчением встретил старшего своего, сказал сыну и гостю, обоим:
- Вельяминовы великую власть забрали, а токмо решать о том не нам!
- А кому?! - взревел Алексей Хвост.
- Москве! - без робости, так же сурово, отозвался Андрей. - И князю
великому! Пошли, Господи, удачи Ивану у Чанибека-царя!
- Вишь, Алексей Петрович, - обрадованно подхватил Иван Акинфич, -
великий князь токмо и волен поставить тебя в Вельяминовых место!
- И владыка! - докончил Андрей. - Слать надобно грамоты тому и
другому. А в Лопасне, не гневай, Алексей Петрович, - отнесся Андрей Иваныч
к гостю, - не одни Вельяминовы в вине, все мы в той беде виноваты! И ты,
Петрович, тож: раскоторовали, рати распустили, не было кому подомчать с
помогой, ан грех и произошел! При Семене Иваныче так ли берегли
порубежье?.. Я, отец, с иной вестью к тебе. Ольгерд рати поднял. Из
Брянска гонец подомчал!
Все трое замолкли под новой бедой. Алексей Петрович, ударив по
колену, воскликнул:
- Опять Вельяминовы!
- Да... как? - растерялся даже Иван Акинфов.
- Как? По завещанию все волости великого князя, весь удел - вдове,
Марье Александровне, тверянке! Дак как тут крепить полки да сторожу слать,
с каких животов? - Алексей Петрович привирал, и сам знал, что привирает,
но... не он один желал, чтобы служебные Семеновы волости перешли в руки
ежели не свои, то, по крайности, великокняжеские.
Вылезли еще трое ближних бояринов, созванных Иваном для ради Хвоста.
Речь пошла злая, о главном, как показалось теперь, о князевом завещании,
порушить которое Вельяминовы не соглашались никак (берегли память Семена).
И как тут отобрать, как поладить? Без тысяцкого такого дела немочно было
поворотить никому, а Хвост сам предлагал...
- А ты возможешь? - сурово вопросил Иван, разумея Семеново завещание.
- С етого и начну! - твердо отмолвил Хвост.
- Тогда... - озирая полюдневшую горницу и просительно глянув в глаза
сыну, протянул Иван Акинфов, но Андрей, супясь, смолчал. (<Навряд
Вельяминовы отступят от вдовы Семена!> - подумалось). - А тогда... (На
нехорошее дело такое и человек надобен экой... как Хвост). - Тяжело
поглядел на гостя хозяин и приговорил-припечатал: - Тогда... Поможем!
Токмо - думою штоб!
Ничего уже не хотел Иван Акинфов, кроме покоя и вотчин своих. Но для
вотчин, для покою, для седатого сына и внуков надобно было держать руку
сильного. И потому он ныне, сам не очень и желая того, предавал род
Вельяминовых. Ежели бы хотя Андрей Иваныч остался жив! Но из троих сыновей
Калиты в живых остался один лишь Иван Красный, женатый, однако же, на
дочери Вельяминова! И как повернет боярская пря, что совершит еще в
московском княжении и с московским княжением - было неведомо.
Олег ехал, легко приотпустив поводья. Атласная шкура коня
переливалась на солнце. Тугими складками ходили мускулы, когда конь упруго
сгибал шею, вполглаза, искоса взглядывая на седока. Солнце с ощутимою
тяжестью палило горячую сытую землю. Горячий ветер клонил долу хлеба, и по
ним перекатывались такие же, как по холке коня, тугие блестящие волны зноя
и света, земной, горячей, налитой солнцем полноты.
Он был счастлив. Позади осталась взятая им, разгромленная и заново
укрепленная Лопасня, древний рязанский пригород, отбитый им наконец у
жадных москвичей. Город, стоивший Коломны. Город, который он теперь никому
не отдаст! И с этою победой пришло, снизошло на него возмужание. Доселе
все были мелкие ратные стычки, почти мальчишество, в коих токмо и
проверялась юношеская удаль молодого пронского и рязанского князя. Давний,
губивший рязанскую землю спор городов и рек - Прони и Оки, Пронска и
Рязани, Пронска и Переяславля-Рязанского - счастливо завершен нужною
смертью беспокойного убийцы Ивана Коротопола и последующим объединением
земли, в которой по праву наследования стал он теперь князем. Будет еще
пря и с Москвою, и с Ольгердом, будет кого укрощать и в самой рязанской
земле, и вечно будет грозить степное порубежье, но теперь, от дубовых стен
Лопасни, путь его прям и смел: возвеличить Рязань! Собрать, подчинить,
возвысить эту богатую и несчастливую, исстрадавшуюся землю! Землю, где
было все: и братоубийственная рознь князей, и предательства (полоненный
московский боярин Михайло Александрыч должен будет заплатить за давнюю
измену отца, за удавленного князя Константина, захваченную Коломну, за
все!). Землю, которую зорили и татары, и владимирские князья, землю,
которую еще князь Всеволод <сотворял пусту>, где что ни год, то поход, где
грубость ратная привычна и не тяжка, а древнее черниговское рыцарство все
еще светит, пробиваясь сквозь разор и смуты, высоким речением украшенных
словес, сумасшедшею удалью и гордостью княжеской. Просторами и ширью,
раскидистою красою дубрав, густыми хлебами богата и славна земля
рязанская!
Он снисходительно взглядывает на кметей, что стремглав слетают на
конях с головокружительной кручи к слепительной, голубо-парчовой излуке
Оки и с хохотом, слышным даже отсюдова, скинув верхнее платье и сапоги,
кидаются в прохладные струи, подымая тучи серебряных брызг, снисходительно
слушает грубую речь и наивные похвальбы победителей, молчит, слегка
раздувая ноздри, вознесенный и отделенный ото всех свершившеюся победой.
Чуть улыбается краем губ, словами старинной повести, про себя, любуя
удалью своих кметей: <Удальцы и резвецы, узорочие и воспитание рязанское!>
Ворот у князя распахнут, боевая кольчуга, в которой он мыслит
победителем въехать в Рязань, сейчас приторочена к седлу. Прежде, до
Лопасни, не задумался бы искупаться в Оке наравне с кметями, а теперь,
когда новая, непривычная еще властность прилила к нему, властность князя и
победителя, он медлит, не ведая, как ему в этом малом деле достойно
поступить. Наконец, усмотрев пологий спуск, сам шагом подъезжает к реке.
Стремянный, бояре, кмети, все - рядом, все наперебой предлагают свои
услуги. Один держит стремя, другой почтительно принимает из рук княжескую
пропыленную и влажную от пота ферязь.
- Сюда, княже! - кричат ему ратные, и Олег, откинув последние
колебания, освобождается от рубахи, забелев на солнце мускулистым
подбористым телом, и решительно кидается в сверкающую упоительную воду,
выныривает и крупными саженками плывет вкось, супротив течения, чуя, как
ласкает и гладит горячее тело прогретая солнцем река.
На берегу ему подают свежую рубаху. Холоп, присев на одно колено,
быстро заматывает ему ноги в сухие онучи, заботно подвязывает ремешками
узорчатые княжеские кожаные поршни. Конь, тоже выкупанный, фыркает,
встряхивается, рассыпая облако мелких брызг, играя, перебирает копытами. И
по тому, как седлают коня, как заботливо укрепляют праздничную чешму на
груди скакуна, Олег чует, видит все то ж: новое, рожденное после Лопасни и
Лопаснею почтение к нему кметей, бояр и служилой чади.
Он вздымает в седло, едва тронув стремя. Молодой, с первым пухом на
щеках и подбородке, великий рязанский князь, самый значительный из владык
рязанской земли, с княжением коего она поднимется так высоко, как только
могла, означив еще одну утраченную историей возможность: стать столицею
новой Руси; поднимется, столкнувшись с подымающейся и уже заматеревшей
Москвою, и с ним же, с Олегом, окончит путь своей воскресшей и прерванной
славы...
Какие события определяют время? И какие идут вперекор, супротив
времени своего?
Если бы Рязань не разорялась непрерывными набегами степи, если бы у
Олега было больше сил и срока жизни, если бы не подымалась неодолимо
Москва, перенявшая старое наследие Владимирской Руси, - быть может,
великая Рязань и состоялась бы!
Но и то скажем: есть эпохи событий, и далеко не все понимают, что
события не возникают сами собой, и им предшествуют эпохи подготовки
событий, оказывающиеся порою более важными, более трудными и даже более
доблестными. Невесть, состоялась бы Москва, ежели Калита с Симеоном не
добились стольких лет покоя земле, избавив страну от блеска побед и от
разора победных усилий. А к той поре, когда ветер времени, закручиваясь
воронкою, уже достиг Орды и сорвалось, и пошло, и возникла пора дел,
Москва имела больше за спиною накопленных сил: людей, зажитка (ибо война
дорога), а главное, духовного права стоять во главе. Ибо, ежели в Рязани и
подготовлялся свой духовный подъем, то осознавался он только как свое,
рязанское дело, и не было тут общего, общенационального замысла. А великое
всегда шире, чем свое. И политики, страны, народы, ставящие перед собою
одну сиюминутную злобу дня или одну цель замкнутого в себе, особного
существования, выигрывая сперва, неизбежно проигрывают потом, ибо забота о
себе токмо, замыкание в своем, ограниченном и рождает ограниченность, а с
нею - разброд и раздоры при первых же успехах. Да без отречения и
невозможен прочный успех! Хоть отречение и губительно для тех, кто
жертвует собою. И ключевым в эпоху ту оказалось то, что стояло за Москвою,
медленно и трудно прорезываясь и восставая в тишине и укромности, о чем
Сергий хлопотал в лесах и чего Алексий добивался в Константинополе.
Ковалось, закладывалось, подходило время духовного подвига, и Олегу еще
предстояло столкнуться с этою силой, столкнуться и уступить ей. Но это -
повесть иных времен. Пока же казалось и было - стремительное одоление на
враги, и вставала Рязань, и ширила радость, и плыл конь, и плыли строки
древней величавой повести, читанной отроком: <О, Бояне, соловию старого
времени! Абы ты сия полкы ущекотал, скача славию по мыслену древу, летая
умом под облакы, свивая славы оба полы сего времени, рища в тропу Трояню
чрез поля на горы!>
И было легко! И Мирослав был горд, воевода. Ему, его замыслу обязан
был Олег тем, что так просто взяли город и полонили московского
наместника. И радовались старые бояре отцовы, углядевшие трудноту
московита, почему и решился нынешний поход. Ибо суздальский князь тоже
поехал хлопотать о ярлыке, и новогородцы помчали в Орду хлопотать за
суздальского князя, и мор, унесший пол-Москвы, унес, казалось, всех, кто
мог и умел держать власть, вкупе с Симеоном и его братом Андреем. А Иван?
Даст ли еще Джанибек ему великий стол? И даже ежели даст - Рязань не
подвластна владимирскому великому князю! И даже митрополит будет ли еще
сидеть на Ивановом уделе? По слухам, тверичи послали своего ставленника,
Романа, вперебой московиту Алексию. А теперь еще, доносят, котора в боярах
началась на Москве... Нет, с севера беды не будет! От Орды - тоже.
Тревожил, подбираясь к северским княжествам, пока лишь Ольгерд.
Рыцарство сверкало гордым юным задором. Сверкало оружие. Ходко шли
отдохнувшие кони. Мимо рощ и дубрав, мимо спеющих хлебов, и ничто не
сулило беды на ратном пути молодого рязанского князя.
К Петрову дню стало ясно, что войны не будет. Подходил покос.
Покосной порою, уже, почитай, в исходе мора, когда Никита с Услюмом были
оба в деревне под Звенигородом, дошла переданная через соседей весть, что
не стало отца. Мишук, нынешний старец Мисаил, возвращался с монастырским
обозом с Пахры, где-то там его и зацепило дорогою. Привезли чуть живого.
Весть приползла поздно, все, кто имел руки, были в эти дн
...Закладка в соц.сетях
