Жанр: История
Хрестоматия (Тексты по истории России).
...ялись не в розовом цвете!
Долгое размышление было неуместно; я немедленно, поворотя вправо на Борисенки и
переправясь чрез Угру при Кобелеве, прибыл в Воскресенское, находящееся на границе
Медынского уезда, возле дороги из Юхнова в Гжать.
На марше моем один урядник и два казака были посланы к Бельскому с повелением не
останавливаться уже в Слободке, отступить к Климовскому заводу; сим же посланным
велено было поспешнее проехать в Юхнов для уведомления дворянского предводителя,
что партия отступает в Воскресенское и чтобы все бумаги, которые будут адресованы на
мое имя из главной квартиры, были посылаемы прямо в означенное село.
Двадцатого, поутру, я получил уведомление от дежурного генерала об отступлении
неприятеля из Малоярославца и о следовании его на Гжать и Смоленск[38]. Этого
надлежало ожидать: внезапное умножение неприятельских отрядов и обозов с некоторого
времени между Вязьмою и Юхновом достаточно могло удостоверить в незамедленном
отступлении всей неприятельской армии. Несмотря на это, я не мог бы тронуться с места,
если бы светлейший не отрядил после Малоярославского дела всю легкую свою конницу
наперерез неприятельским колоннам, идущим к Вязьме. Появление большой части
легкого войска с атаманом Платовым и с графом Орловым-Денисовым на пространстве,
где я шесть недель действовал и которое в сие время находилось уже во власти
неприятельских отрядов, принудило их удалиться частию к Вязьме, а частию к
Дорогобужу, и тем освободило меня из заточения в Воскресенском. Без сомнения, я лично
много обязан сей спасительной мысли; но если бы уважили неоднократные представления
мои об умножении на сем пространстве числа легких войск с начала занятия Тарутина,
тогда отряды, потеснившие меня почти до Юхнова, или не смели бы явиться на
пространстве, столь впоследствии необходимом для нашей армии, и опустошать оное, или
попались бы немедленно в руки нашим партиям. Как бы то ни было, исправлять
прошедшее было поздно; следовало пользоваться настоящим, и я немедленно послал
Бельскому повеление поспешнее двинуться в Знаменское, где соединился с ним того же
числа вечером.
Двадцать первого я оставил поголовное ополчение на месте и, присоединяя регулярную
пехоту к партии, выступил в два часа утра по Дорогобужской дороге на село Никольское,
где, сделав большой привал, продолжал следовать далее. От направления сего я попался
между отрядами двух генерал-адъютантов: графа Ожаровского и графа ОрловаДенисова[39];
первый прислал ко мне гвардии ротмистра (что ныне генерал-лейтенант)
Палицына, дабы выведать, не можно ли ему прибрать меня к рукам, а последний еще от
19-го числа прислал офицера отыскивать меня для объяснения, что если я не имею
никакого повеления от светлейшего после 20-го октября, то чтобы немедленно поступил в
его команду.
Уверен будучи, что звание партизана не освобождает от чинопослушания, но с сим вместе
и позволяет некоторого рода хитрости, я воспользовался разновременным приездом обоих
присланных и объявил первому о невозможности моей служить под командою графа
Ожаровского по случаю получения повеления от графа Орлова-Денисова поступить под
его начальство, а второго уверил, что я уже поступил под начальство графа Ожаровского
и, вследствие повеления его, иду к Смоленской дороге.
Между тем я не счел не только предосудительным, но даже приличным солдатской
гордости - просить генерала Коновницына довести до сведения светлейшего
неприятность, которою я угрожаем. "Имев счастие, - писал я ему, - заслужить в
течение шестинедельного моего действия особенное его светлости внимание, мне
чрезмерно больно, при всем уважении моем к графу Орлову-Денисову и к графу
Ожаровскому, поступить в начальство того или другого, получив сам уже некоторый
навык к партизанской войне, тогда как я вижу, что в то же время поручают команды
людям, хотя по многим отношениям достойным, но совершенным школьникам в сем роде
действия". Я заключал письмо мое изложением выгод размножения, а не
сосредоточивания партий при тогдашних обстоятельствах, и послал урядника Крючкова с
пятью казаками в главную квартиру, находившуюся, по известиям, около Вязьмы. Я
приказал ему искать меня к 23-му числу около села Гаврикова, чрез которое я намерен
был следовать после поиска моего к селу Рыбкам.
Того же числа, то есть 21-го, около полуночи, партия моя прибыла за шесть верст от
Смоленской дороги и остановилась в лесу без огней, весьма скрытно. За два часа пред
рассветом мы двинулись на Ловитву. Не доходя за три версты до большой дороги, нам
уже начало попадаться несметное число обозов и туча мародеров. Все мы били и рубили
без малейшего сопротивления. Когда же достигли села Рыбков, тогда попали в
совершенный хаос! Фуры, телеги, кареты, палубы, конные и пешие солдаты, офицеры,
денщики и всякая сволочь - все валило толпою. Если б партия моя была бы вдесятеро
сильнее, если бы у каждого казака было по десяти рук, и тогда невозможно было бы
захватить в плен десятую часть того, что покрывало большую дорогу. Предвидя это, я
решился, еще пред выступлением на поиск, предупредить в том казаков моих и позволить
им не заниматься взятием в плен, а, как говорится, катить головнею по всей дороге.
Скифы мои не требовали этому подтверждения; зато надо было видеть ужас, объявший
всю сию громаду путешественников! Надо было быть свидетелем смешения криков
отчаяния с голосом ободряющих, со стрельбою защищающихся, с треском на воздух
взлетающих артиллерийских палубов и с громогласным "ура" казаков моих! Свалка эта
продолжалась с некоторыми .переменами до времени появления французской кавалерии, а
за нею и гвардии[40].
Тогда я подал сигнал, и вся партия, отхлынув от дороги, начала строиться. Между тем
гвардия Наполеона, посредине коей он сам находился, подвигалась. Вскоре часть
кавалерии бросилась с дороги вперед и начала строиться с намерением отогнать нас далее.
Я весьма уверен был, что бой не по силе, но страшно хотелось погарцевать вокруг его
императорского и королевского величества и первому из отдельных начальников
воспользоваться честью отдать ему прощальный поклон за посещение его. Правду
сказать, свидание наше было недолговременно; умножение кавалерии, которая тогда была
еще в положении довольно изрядном, принудило меня вскоре оставить большую дорогу и
уступить место громадам, валившим одна за другою. Однако во время сего перехода я
успел, задирая и отражая неприятельскую кавалерию, взять в плен с бою сто восемьдесят
человек и двух офицеров и до самого вечера конвоевал императора французов и
протектора Рейнского союза с приличной почестью.
Двадцать третьего числа я, перешед речку Осму, предпринял поиск на Славково, где снова
столкнулся с старою гвардиею. Часть оной расположена была на биваках, а часть в
окрестных деревушках. Внезапное и шумное появление наше из скрытного
местоположения причинило большую сумятицу в войсках. Все бросились к ружью; нам
сделали даже честь стрелять по нас из орудий. Перестрелка продолжалась до вечера без
значительной с нашей стороны потери. Вечером прибыло несколько эскадронов
неприятельской кавалерии, но с решительным намерением не сражаться, ибо, сделав
несколько движений вправо и влево колоннами, они, выслав фланкеров, остановились, а
мы, забрав из оных несколько человек, отошли в Гаврюково. Поиск сей доставил нам со
взятыми фланкерами сто сорок шесть человек фуражиров, трех офицеров и семь
провиантских фур с разною рухлядью; успех не важный относительно добычи, но важный
потому, что опроверг намерение Наполеона внезапно напасть со всею армиею на авангард
наш; по крайней мере, так можно заключить по циркуляру, посланному от Бертье ко всем
корпусным командирам. Нападение сие, будучи основано на тайне и неведении с нашей
стороны о местопребывании всех сил неприятеля, не могло уже быть приведено в
исполнение, коль скоро завеса была сорвана моею партиею.
Поутру 24-го числа я получил от генерала Коновницына разрешение действовать
отдельно и повеление поспешно следовать к Смоленску. Посланный сей уведомил меня о
счастливом сражении при Вязьме 22-го числа и о шествии вслед за мной партий
Сеславина и Фигнера, в одно время как Платов напирал на арьергард неприятеля с тыла.
Получа повеление сие, я не мог уже тащить за собою храбрую пехоту мою, состоявшую
еще в ста семидесяти семи рядовых и двух унтер-офицерах; почему я расстался с нею на
дороге от Гаврюкова и отправил ее в Рославль к начальнику ополчения Калужской
губернии.
Теперь я касаюсь до одного случая с прискорбием, ибо он навлекает проклятие на
русского гражданина. Но долг мой говорить все то, что я делал, в чем кому содействовал,
кто в чем мне содействовал и чему я был свидетелем. Пусть время поставит каждого на
свое место.
Около Дорогобужа явился ко мне вечером Московского гренадерского полка отставной
подполковник Маслеников, в оборванном мужичьем кафтане и в лаптях. Будучи знаком с
Храповицким с детства своего, свидание их было дружеское; вопросы следовали один за
другим, и, как вопросы того времени, все относились к настоящим обстоятельствам. Он
рассказывал свое несчастие: как не успел выехать из села своего и был захвачен во время
наводнения края сего приливом неприятельской армии, как его ограбили и как он едва
спас последнее имущество свое - испрошением себе у вяземского коменданта охранного
листа. Знав по опытам, сколько охранные листы бесполезны к охранению, мы
любопытствовали видеть лист сей, но как велико было наше удивление, когда мы нашли в
нем, что г. Маслеников освобождается от всякого постоя и реквизиций в уважение
обязанности, добровольно принятой им на себя, продовольствовать находившиеся в
Вязьме и проходившие чрез город сей французские войска. Приметя удивление наше, он
хотя с замешательством, но спешил уверить нас, что эта статья поставлена единственно
для спасения его от грабительства и что он никогда и ничем нс снабжал войска
французского в Вязьме.
Сердца наши готовы были извинить его: хотя русский, он мог быть слабее другого духом,
прилипчивее другого к интересу и потому мог ухватиться за всякий способ для
сохранения своей собственности. Мы замолчали, а он, приглася нас на мимоходный
завтрак, отправился в село свое, расстоящее в трех верстах от деревни, в коей мы
ночевали.
На рассвете изба моя окружилась просителями; более ста пятидесяти крестьян окрестных
сел пали к ногам моим с просьбою на Масленикова, говоря: "Ты увидишь, кормилец, село
его, ни один хранц, (то есть франц, или француз) до него не дотронулся, потому что он с
ними же грабил нас и посылал все в Вязьму, - всех разорил; у нас ни синь-пороха не
осталось по его милости!" Это нас все взорвало.
Я велел идти за мною как окружившим избу мою, так и встретившимся со мною на дороге
просителям.
Приехав в село Масленикова, я поставил их скрытно за церковью и запретил им
подходить ко двору прежде моего приказания. Казалось, мы вступили на благословенный
остров, оставшийся от всеобщего потопления! Село, церковь, дом, избы и крестьяне -
все было в цветущем положении! Я уверился в справедливости доноса и, опасаясь, чтобы
после ухода моего страдальцы сами собой управы не сделали и тем не подали пример
другим поселянам к мятежу и безначалию, что в тогдашних обстоятельствах было бы
разрушительно и совершенно пагубно для России, я решился обречь себя в преступники и
принять ответственность за подвиг беззаконный, хотя спасительный!
Между тем товарищи мои сели за сытный завтрак... Я не ел, молчал и даже не глядел на
все лишние учтивости хозяина, который, чувствуя вину свою и видя меня сумрачным и
безмолвным, усугублял их более и более. После завтрака он показал нам одну горницу,
нарочно, как кажется, для оправдания себя приготовленную: в ней все мебели были
изломаны, обои оборваны и пух разбросан по полу. "Вот, - говорил он, - вот что эти
злодеи французы наделали!"
Я, продолжая молчание, подал потаенно от него знак вестовому моему, чтобы позвал
просителей, и вышел на улицу будто бы садиться на конь и продолжать путь мой. Когда
на улице показалась толпа просителей, я, будто не зная, что они за люди, спросил: "Кто
они такие?" Они отвечали, что окрестные крестьяне, и стали жаловаться на Масленикова,
который уверял, что они изменники и бунтовщики, но бледнел и трепетал. "Глас божий -
глас народа!" - отвечал я ему и немедленно велел казакам разложить его и дать двести
ударов нагайками.
По окончании экзекуции я спросил крестьян, довольны ли они? И когда передний из них
начал требовать возвращения похищенного, то, чтобы прервать все претензии разом, я его
взял за бороду и, ударив нагайкою, сказал сердито и грозно: "Врешь! Этого быть не
может. Вы знаете сами, что похищенное все уже израсходовано французами, - где его
взять? Мы все потерпели от нашествия врагов, но что бог взял, то бог и даст. Ступайте по
домам, будьте довольны, что разоритель ваш наказан, как никогда помещиков не
наказывали, и чтобы я ни жалоб и ни шуму ни от одного из вас не слыхал. Ступайте!"
После сего сел на конь и уехал. Теперь обратимся к военным действиям. Размещение
отдельных отрядов около 24-го и 25-го числ, то есть во время нахождения главной
квартиры французской армии в Дорогобуже, было следующее:
Князь Яшвиль, командовавший отрядом калужского ополчения, встретя в Ельне дивизию
Бараге-Дильера, находился на обратном марше в Рославль. Генерал-лейтенант Шепелев с
калужским ополчением, шестью орудиями и тремя казачьими полками - в Рославле.
Отряд графа Орлова-Денисова был на марше от Вязьмы чрез Колпитку и Волочок к
Соловьевой переправе. Партия моя - вслед за оной на марше из Гаврюкова чрез
Богородицкое и Дубовище к Смоленску.
Отряд графа Ожаровского от Юхнова и Знаменского - на марше чрез Балтутино в
Вердебяки. Партии Фигнера и Сеславина - от Вязьмы к Смоленску, вслед за моею
партией, но ближе к главным колоннам неприятельской армии. Отряд атамана Платова -
вслед за арьергардом неприятеля, около Семлева.
Отряд генерала Кутузова[41] - между Гжатью и Сычевкой, в направлении к НиколеПогорелову
и к Духовщине. По тому же направлению, но ближе к неприятелю, - партия
Ефимова.
Пока покушался я занять большую дорогу у села Рыбков и производил поиск на Славково,
граф Орлов-Денисов опередил меня, так что едва усиленными переходами я мог достичь
его 25-го числа в селе Богородицком и то уже в минуту выступления его к Соловьевой
переправе. Оставя мою партию на марше, я явился к графу с рапортом. Он меня принял
хотя и ласково, но при всем том весьма приметно было, сколь тревожил его вид
подполковника, ускользнувшего от владычества генерал-адъютанта и пользовавшегося
одинакими с ними правами. Дабы хотя на время исправить противоестественное
положение сие, он пригласил меня идти вместе с ним к Соловьевой переправе,
предсказывая и обещая мне, если я не последую за ним, несчастные успехи. Но я, помня
лесистые места около Соловьева и быв убежден в бесполезности сего поиска, отказался,
представив ему полученное мною повеление идти к Смоленску. К тому же, прибавил я,
изнурение лошадей принуждает меня дать отдых моей партии, по крайней мере часа на
четыре. На сие граф, усмехнувшись, сказал: "Желаю вам спокойно отдыхать!" - и
поскакал к своему отряду, который уже вытягивался по дороге.
Я расчел верно. Покушение графа Орлова-Денисова не принесло ожидаемой им пользы, и
он принужденным нашелся обратиться к прежнему пути своему. Если б партия моя была
сильнее, дорого бы он заплатил за свою усмешку и долго бы помнил залет свой к
Соловьеву, ибо в продолжение сего времени я открыл отряд генерала Ожеро в Ляхове и
смог бы сделать один то, что сделал под командою графа. 26-го, на марше к Дубовищам, я
приметил, что авангард мой бросился в погоню за конными французами. Вечернее время
и туманная погода не позволили ясно рассмотреть числа неприятеля, почему я, стянув
полки, велел взять дротики наперевес и пошел рысью вслед за авангардом. Но едва
вступил в маленькую деревушку, которой я забыл имя, как увидел несколько авангардных
казаков моих, ведущих ко мне лейб-жандармов французских (Gendarmes d'elite). Они
объявили мне о корпусе Бараге-Дильера, расположенном между Смоленском и Ельнею, и
требовали свободы, поставляя на вид, что дело их не сражаться, а сохранять порядок в
армии. Я отвечал им: "Вы вооружены, вы французы, и вы в России; следовательно,
молчите и повинуйтесь!"
Обезоружа их, я приставил к ним стражу и приказал при первом удобном случае отослать
их в главную квартиру; а так как уже было поздно, то мы расставили посты и
остановились на ночлег.
Спустя час времени соединились со мною Сеславин и Фигнер[41].
Я уже давно слышал о варварстве сего последнего, но не мог верить, чтобы оно
простиралось до убийства врагов безоружных, особенно в такое время, когда
обстоятельства отечества стали исправляться и, казалось, никакое низкое чувство, еще
менее мщение, не имело места в сердцах, исполненных сильнейшею и совершеннейшею
радостью! Но едва он узнал о моих пленных, как бросился просить меня, чтобы я
позволил растерзать их каким-то новым казакам его, которые, как говорил он, еще не
натравлены. Не могу выразить, что почувствовал я при противуположности слов сих с
красивыми чертами лица Фигнера и взором его - добрым и приятным! Но когда
вспомнил превосходные военные дарования его, отважность, предприимчивость,
деятельность - все качества, составляющие необыкновенного воина, - я с сожалением
сказал ему: "Не лишай меня, Александр Самойлович, заблуждения. Оставь меня думать,
что великодушие есть душа твоих дарований; без него они - вред, а не польза, а как
русскому, мне бы хотелось, чтобы у нас полезных людей было побольше".
Он на это сказал мне: "Разве ты не расстреливаешь?" - "Да, - говорил я, - расстрелял
двух изменников отечеству, из коих один был грабитель храма божия". - "Ты, верно,
расстреливал и пленных?" - "Боже меня сохрани! Хоть вели тайно разведать у казаков
моих". - "Ну, так походим вместе, - он отвечал мне, - тогда ты покинешь все
предрассудки". - "Если солдатская честь и сострадание к несчастию - предрассудки, то
их предпочитаю твоему рассудку! Послушай, Александр Самойлович, - продолжал я. -
Я прощаю смертоубийству, коему причина - заблуждение сердца огненного; возмездие
души, гордой за презрение, оказанное ей некогда спесивой ничтожностию; лишняя
страсть к благу общему, часто вредная, но очаровательная в великодушии своем! И пока
вижу в человеке возвышенность чувств, увлекающих его на подвиги отважные,
безрассудные и даже бесчеловечные, - я подам руку сему благородному чудовищу и
готов делить с ним мнение людей, хотя бы чести его приговор написан был в сердцах
всего человечества! Но презираю убийцу по расчетам или по врожденной склонности к
разрушению".
Мы замолчали. Однако, опасаясь, чтобы он не велел похитить ночью пленных моих, я,
под предлогом отдавать приказания партии, вышел из избы, удвоил секретно стражу,
поручил сохранение их на ответственность урядника, за ними надзиравшего, и отослал их
рано поутру в главную квартиру.
Мы часто говорим о Фигнере - сем странном человеке, проложившем кровавый путь
среди людей, как метеор всеразрушающий. Я не могу постичь причину алчности его к
смертоубийству! Еще если бы он обращался к оному в критических обстоятельствах, то
есть посреди неприятельских корпусов, отрезанный и теснимый противными отрядами и в
невозможности доставить взятых им пленных в армию. Но он обыкновенно предавал их
смерти не во время опасности, а освободясь уже от оной; и потому бесчеловечие сие
вредило ему даже и в маккиавеллических расчетах его, истребляя живые грамоты его
подвигов. Мы знали, что он истинно точен был в донесениях своих и действительно
забирал и истреблял по триста и четыреста нижних и вышних чинов, но посторонние
люди, линейные и главной квартиры чиновники, всегда сомневались в его успехах и
полагали, что он только бьет на бумаге, а не на деле. Ко всему тому таковое поведение
вскоре лишило его лучших офицеров, вначале к нему приверженных. Они содрогнулись
быть не токмо помощниками, но даже свидетелями сих бесполезных кровопролитий и
оставили его с одним его сеидом - Ахтырского гусарского полка унтер-офицером
Шиановым, человеком неустрашимым, но кровожаждущим и по невежеству своему
надеявшимся получить царство небесное за истребление неприятеля каким бы то образом
ни было.
В ночь возвратились разъездные мои, посланные к селу Ляхову, и уведомили меня, что
как в нем, так и в Язвине находятся два сильных неприятельских отряда, что мне
подтвердил и приведенный ими пленный, уверяя, что в первом селе стоит генерал Ожеро
с двумя тысячами человек пехоты и частью кавалерии.
Мы решились атаковать Ляхово. Но так как все три партии не составляли более тысячи
двухсот человек разного сбора конницы, восьмидесяти егерей 20-го егерского полка и
четырех орудий, то я предложил пригласить на удар сей графа Орлова-Денисова, которого
партия состояла из шести полков казачьих и Нежинского драгунского полка, весьма
слабого, но еще годного для декорации какого-нибудь возвышения.
Немедленно я послал к графу письмо пригласительное: "По встрече и разлуке нашей я
приметил, граф, что вы считаете меня непримиримым врагом всякого начальства; кто без
властолюбия? И я, при малых дарованиях моих, более люблю быть первым, нежели
вторым, а еще менее четвертым. Но властолюбие мое простирается до черты общей
пользы. Вот пример вам: я открыл в селе Ляхове неприятеля, Сеславин, Фигнер и я
соединились. Мы готовы драться. Но дело не в драке, а в успехе. Нас не более тысячи
двухсот человек, а французов две тысячи и еще свежих. Поспешите к нам в Белкино,
возьмите нас под свое начальство - и ура! с богом!"
Двадцать седьмого числа мы были на марше. Вечером я получил от графа ответ. Он писал:
"Уведомление о движении вашем в Белкино я получил. Вслед за сим и я следую для
нападения на неприятеля; но кажется мне, что атака наша без присоединения ко мне
командированных мною трех полков, которые прибыть должны через два часа, будет не
наверное; а потому не худо бы нам дождаться и действовать всеми силами".
Двадцать восьмого, поутру, Фигнер, Сеславин и я приехали в одну деревушку,
занимаемую полком Чеченского, верстах в двух от Белкина. Вдали было видно Ляхово,
вокруг села биваки; несколько пеших и конных солдат показывались между избами и
шалашами, более ничего не можно было заметить. Спустя полчаса времени мы увидели
неприятельских фуражиров в числе сорока человек, ехавших без малейшей осторожности
в направлении к Таращину. Чеченский послал в тыл им лощиною сотню казаков своих.
Фуражиры приметили их, когда уже было поздно. Несколько спаслось бегством, большая
часть, вместе с офицером (адъютантом генерала Ожеро), сдалась в плен. Они подтвердили
нам известие о корпусе Бараге-Дильера и об отряде генерала Ожеро, кои невзирая на
следование отряда графа Ожаровского, прошедшего 27-го числа Балтутино на
Рославльскую дорогу, остались неподвижными, хотя Балтутино от Ляхова не более как в
семнадцати, а от Язвина в девяти верстах.
Вскоре из Белкина подошла ко мне вся партия моя, и граф Орлов-Денисов явился на
лихом коне с вестовыми гвардейскими казаками. Он известил нас, что командированные
им три полка прибыли и что вся его партия подходит. Поговоря со мною, как и с которой
стороны будем атаковать, он повернулся к Фигнеру и Сеславину, которых еще партии не
прибыли на место, и сказал: "Я надеюсь, господа, что вы нас поддержите". Я предупредил
ответ их: "Я за них отвечаю, граф; не русским - выдавать русских". Сеславин согласился
от всего сердца, но Фигнер с некоторою ужимкой, ибо один любил опасности, как свою
стихию, другой - не боялся их, но любил сквозь них видеть собственную пользу без
раздела ее с другими. Спустя час времени все партии наши соединились, кроме
восьмидесяти егерей Сеславина; а так как мне поручена была честь вести передовые
войска, то я, до прибытия егерей, велел выбрать в стрелки казаков, имевших ружья, и
пошел к Ляхову, следуемый всеми партиями.
Направление наше было наперерез Смоленской дороге, дабы совершенно преградить
отряду Ожеро отступление к Бараге-Дильеру, занимавшему Долгомостье.
Коль скоро начали мы вытягиваться и подвигаться к Ляхову, все в селе этом пришло в
смятение; мы услышали барабаны и ясно видели, как отряд становился в ружье; стрелки
отделялись от колонн и выбегали из-за изб к нам навстречу. Немедленно я спешил казаков
моих и завязал дело. Полк Попова 13-го и партизанскую мою команду развернул на левом
фланге спешенных казаков, чтобы закрыть движение подвигавшихся войск наших, а
Чеченского с его полком послал на Ельненскую дорогу, чтобы пресечь сообщение с
Ясминым, где находился другой отряд неприятеля. Последствия оправдали эту меру.
Сеславин прискакал с орудиями к стрелкам моим, открыл огонь по колоннам
неприятельским, выходившим из Ляхова, и продвинул гусар своих для прикрытия
стрелков и орудий. Партии его и Фигнера построились позади сего прикрытия. Граф
Орлов-Денисов расположил отряд свой на правом фланге партий Фигнера и Сеславина и
послал разъезды по дороге в Долгомостье.
Неприятель, невзирая на пушечные выстрелы, выходил из села, усиливал стрелков,
занимавших болотистый лес, примыкающий к селу, и напирал на правый фланг наш
главными силами. Сеславин сменил пеших казаков моих прибывшими егерями своими и в
одно время приказал ахтырским гусарам, под командою ротмистра Горскина
находившимся, ударить на неприятельскую конницу, покусившуюся на стрелков наших.
Горскин атаковал, - опрокинул сию конницу и вогнал ее в лес, уже тогда обнаженный от
листьев и, следственно, неспособный к укрытию пехоты, стрелявшей для поддержания
своей конницы. Стрелки наши бросились за Горскиным и вместе с ним начали очищать
лес, а стрелки неприятельские - тянуться из оного чистым полем к правому флангу
отряда своего. Тогда Литовского уланского полка поручик Лизогуб, пользуясь их
смятением, рассыпал уланов своих и ударил. Проезжая в то время вдоль по линии с
правого на левый фланг, я попался между н
...Закладка в соц.сетях
