Жанр: История
Великий Моурави 4. (Ходи невредимым)
..., кроме лампад и кадильниц, только свои подрясники?! И поползли разговоры
- правда, тихие, ибо царь не любил, когда говорили громко о неугодном ему. Еще
больше не любил князь Чолокашвили сеять в кахетинцах сомнение и направлять их
мысли в сторону Картли. Поэтому мсахури князя, конечно лишь для друзей,
нашептывали, что "огненный бой" Русии подоспеет вовремя и что шах Аббас в
смятении решил бросить кизилбашей на Картли.
Но как ни тихо шептались мсахури, а уже через день у большинства в ушах
точно рвались заряды русийских пищалей. Телави заносчиво восторгался мудростью
царя Теймураза, который могучей десницей повернул персов на зазнавшуюся Картли.
Католикос чувствовал себя, как рак в сачке: и бежать нельзя, и в сторону
не податься, и пятиться не по сану.
А кахетинское духовенство сетовало о бесплодно потерянном времени, о
разорительных подарках царю всея Руси, и патриарху Филарету, и их ближним людям,
которых Христос завещал любить, как самих себя. Но избраннику неба, святому отцу
церкови, господь, конечно, послал двойное зрение, и не пристало покорной пастве
осуждать действия католикоса всея Грузии.
После первой беседы с прибывшим царем Теймуразом католикос уже походил на
изнуренного пилигрима.
"О господи, за что испытуешь мя?! Ведь еще предстоит совместная беседа с
царем, с князьями и еще неизвестно с кем..."
Видя смущение католикоса, Трифилий возмутился непотребным поведением
кахетинского духовенства.
- Сын мой, - кротко произнес католикос, - сам вижу, что не по-божьему
возложили на плечи мои всю вину. Но вступать в пререкания подобает ли мне?
- Да будет над тобой сияние неба, святой отец, прости мою дерзость. Но
подобает ли в сей грозный час отдавать в неумелые руки царя Теймураза судьбу
двух царств? Знаешь ведь, кахетинского войска мало даже для одной Кахети.
- Господь бог не оставит - тушины, Зураб Эристави, пшавы помогут царю.
- Отец, разве не зришь: шах прямо на Картли идет! Церковь в опасности.
Благослови Георгия Саакадзе, пока не поздно, на ведение войны хотя бы в Картли.
- Если бы и хотел - опасно, сын мой; сколько в молитвах ни вопрошал,
господь не отверз уста... Подумай о церкови, Трифилий. Победит Саакадзе - сам
воцарится. Кончится благословенная восьмисотлетняя династия Багратиони...
Кончится и благоденствие церкови, ибо... мстительный Саакадзе не простит святой
обители поддержки царю Теймуразу...
Трифилий пытливо следил за беспокойно бегающими глазами святого отца. "Ты
прав, - думал Трифилий, - не простит тебе Моурави измену", - и оборвал
бесплодный спор: может, Саакадзе, победив, сам найдет предлог отправить на покой
одряхлевшего телом, но коварного мыслями старца.
Единственно, чего добился Трифилий, - приглашения Саакадзе присутствовать
на совещаниях.
Разговор в большой палате первосвятителя, куда собралось высшее княжество
и духовенство, принял, сразу, к удивлению католикоса, веселый характер.
Феодосий пустился в подробные описания хитроумного хода с хитоном.
Патриарх Филарет, желавший доказать степень великодушия и благорасположения шаха
Аббаса к Русии, призвал двух отъявленных плутов, крестовых дьяков Ивана Семенова
и Михайла Устинова, и приказал им испытать чудодейственную силу реликвии, дабы
установить ее подлинность.
Тут Арсений не вытерпел, вскочил и, потрясая свитком, возвестил, что
здесь перечислены все чудеса, сотворенные не святыней, да будет вечна ее
благодать, а дьявольской хитростью церковных дьяков, да сгинет сатана шах Аббас!
Долго не могли успокоиться хохочущие князья и тихо всхлипывающие пастыри,
выслушав рассказ Арсения о волшебном исцелении какой-то девицы Марины, которая
двенадцать лет не могла есть курицу, а лишь прикоснулась к хитону - проглотила
сразу две, целиком с потрохами. А потом Арсений за малую деньгу выведал: девица
Марина не потому двенадцать лет не тешила себя курицей, что не могла, а потому,
что не имела и украсть негде было.
Не менее благодушно выслушали владетели и церковники подробности и о
других чудесах, за кои церковные дьяки и получили по своей челобитной от
патриарха по четыре аршина сукна лундышу мясного цвета ценой по шестьдесят алтын
за аршин.
Увидя, что архиепископ Феодосий не поддается, а, напротив, настаивает,
чтобы приложили хитон к его слепцу-гусляру, которого он разыскал на базаре,
дьяки свирепо объявили, что у них свой порядок исцеления, и силком повезли
грузинское посольство в богадельню на Тверскую. А там уже, по указу Филарета,
торжественно встретил грузинских архипастырей преподобный Киприян, митрополит
Сарский и Подонский. И тут пошли такие чудеса, что в глазах зарябило. Об этих
чудесах три дня кричали на всех перекрестках.
Феодосий не без удовольствия рассказал, как он упрекал церковных дьяков в
неподобающих проделках, чем вызвал неудовольствие думного дьяка Ивана Грамотина.
Но персидские послы в эти дни уже получили отпускные грамоты и, хвастливо
погружая на верблюдов богатые ответные дары, кричали о заключении нового
торгового союза между Ираном и Русией. А грузинские послы, не без умысла, не
были даже приглашены на праздник уложения священного хитона в золотой ковчег и
перенесения его в Успенский собор.
Неожиданно Арсений вновь вскочил, он вспомнил, как в Русии азнаур Гиви
вечно опережал его и отхватывал себе за трапезой лучшие куски, а Дато,
посмеиваясь, вечно сбивал его при подсчете дарственных лампад, и Арсений вслух
заявил, что забыл упомянуть о черте, который лез к девице Марине до ее чудесного
исцеления не только во сне, но и наяву. И в Греческом подворье уверяли, что этот
черт во сне был не кто иной, как азнаур Гиви, а черт наяву - не кто иной, как
азнаур Дато.
Над этим происшествием особенно потешались кахетинцы.
Разгадав хитрость кахетинцев, желавших умалить поражение своего
посольства в Москве, Саакадзе резко оборвал неуместное веселье. Властно взмахнув
рукой, он заявил, что политическая победа шаха Аббаса в Русии гораздо опаснее,
чем представляют себе князья и духовенство. И как мог искушенный в мирских делах
архиепископ Феодосий не понять, что шах Аббас сумел ловко доказать неизбежность
своих войн с Грузией, якобы из-за непрекращающихся измен грузинских царей Ирану,
а потому-то Русия и не должна вмешиваться в его спор с Багратиони, ибо религия
тут ни при чем. Он, шах Аббас, так же чтит Христа, как и Магомета, и в знак
своего благоговения перед русийской церковью послал чудодейственную святыню,
отнятую у неверных грузин в Мцхета. А говоря на военном языке, заключил
Саакадзе, шах умным ходом приблизил на целый год свое вторжение в Картли-Кахети.
И разве он, Саакадзе, не предостерегал и царя и высший княжеский Совет,
отговаривая от посылки сейчас в Русию посольства с просьбой о помощи? И сейчас
время не для смеха, - нужно серьезно обдумать, как собрать силы для смертельной
борьбы с могущественным шахом Аббасом.
Точно шашкой полоснули царя Теймураза. Он побагровел, не сдерживаясь,
кричал, что не нуждается в советах Моурави и сам подготовит встречу, достойную
кровожадного "льва". И, вторя ему, - словно буйный ветер сорвался с вершин, -
палата наполнилась негодованием, бранью, угрозами.
- Можно подумать, мой царь, что я, а не твои советники, повинен в потере
драгоценного времени. Но разве мой соратник, азнаур Дато Кавтарадзе, не поведал
тебе о положении дел Русии? Почему не пожелал поверить? И вот еще несколько
месяцев утрачено, - неужели лишь для того, чтобы услышать веселый рассказ о
курице?
- Как смеешь ты, Георгий Саакадзе, дерзко говорить с царем? Как посмел
сомневаться в чудодейственной силе хитона господня?
- Не я, Филипп Алавердский, как ты улицезрел, - духовенство само
сомневается.
- Не кощунствуй, сын мой, - стукнул посохом католикос. - Ты, вижу, мало
вникаешь в промысел творца небесного: в хитоне не открылась божественная сила,
ибо побывал он в руках неверных, и снова обретет он сокровенный дар, лишь только
освятится в Мцхета и приложат к чему крест из виноградной лозы, обвитый волосами
святой Нины.
- Тогда, святой отец, победа шаха в Русии еще страшнее. И об этом говорил
азнаур Дато... Патриарх Филарет в тайном разговоре с Булат-беком благодарил шаха
не столько за хитон, сколько за серебро в слитках, присланное умным Аббасом на
ведение войны Русии с польским королем и немецким владетелем. И еще обещал шах
русийскому царю стоять заодно против турецкого султана, который, ощетинившись,
подстерегает удобный час, чтобы вслед за поляками ринуться и растерзать царство,
с таким трудом возрождаемое патриархом Филаретом.
- Слушаю и удивляюсь, время ли для праздных разговоров?
- Конечно, не время, князь Чолокашвили! Однако вы уже четыре дня веселите
Картли. А не полезнее было бы архиепископу Феодосию не жалобиться и не
оспаривать подлинность хитона, который послужил патриарху Филарету предлогом
заключить с шахом Аббасом торговый союз. В неизбежности этого усиленно убеждал
преподобного Феодосия боярин Грамотин... Не следует ли отцам церкови и высшему
княжеству задуматься, почему же русийский царь, стремившийся поставить под свое
знамя Кахетинское царство и уже намеревавшийся перекинуть мост через Картли в
Имерети, сейчас даже за огромные ценности не пожелал уступить нам хотя бы
несколько пушек? А разве не потому, что Русия окружена врагами и сама вынуждена
вылавливать баграми и сетью каждого, могущего стать стрельцом? Почему же
прозорливый архиепископ Феодосий не направил с азнауром Дато разумное послание
царю, а предпочел держать Кахети в неведении?
- По-твоему выходит, что Русия из-за любви к Ирану не пожелала оказать
нам помощь?
- Не смогла, князь Цицишвили, вот что я сказал. Уверен, когда-нибудь
окажет Русия нам помощь и против турок и против персов, но сейчас сама вынуждена
обещать шаху Аббасу невмешательство в его дела с Картли-Кахети.
- Довольно поучать нас, Георгий Саакадзе из Носте, тебе все равно ничего
не поможет!
- И тебе, Зураб Эристави из Ананури, тоже ничего не поможет, ибо ты не
орел, а коршун, парящий над горцами, не желающими быть тобою заклеванными.
- Время покажет, коршун тоже не напрасно имеет крылья, а за хищным
хвостом "барса" не пойдет княжество.
- Может, придется еще кое-кому облизывать хищный хвост.
И снова взметнулись куладжи, сверкнули на вскинутых руках перстни, и
посыпались язвительные упреки, насмешки. Не слушая друг друга, князья злорадно
кричали о наступившем конце самовластья Саакадзе, о желании доблестных
владетелей сражаться с любым врагом, но под знаменем царя царей Теймураза.
Князья Магаладзе даже заинтересовались: не соблаговолит ли Саакадзе
отдохнуть в Имерети?
- Нет, заботливый князь, - засмеялся Саакадзе, - ты забыл, что Имерети
только для царственных беглецов.
- Что? Уж не пророчествует ли нечестивец?! - вскричал Джавахишвили. - К
оружию, князья!
Палату огласил звериный рев:
- К оружию! К оружию! Уничтожить оскорбителя богоравного!
- Если бы здесь присутствовал лазутчик шаха, - насмешливо заметил старый
Мухран-батони, - более радостной вести не мог бы доставить "льву Ирана". "О
аллах, аллах, как ты милостив к своему ставленнику, - воскликнул бы шах, -
междоусобица владетелей Гурджистана перед, самым вторжением моим! Даже ты,
Караджугай, не придумал бы лучше!"
- Успокойся, благородный сын мой, Великий Моурави исполнит свой долг, как
неизменно обещал, и подымет меч на врага под знаменем царя Теймураза. Завтра в
Сионском соборе я благословлю царя Теймураза на ведение войны с...
Католикос вдруг тревожно оборвал речь. Старый Теймураз Мухран-батони
поднялся и молча вышел из палаты. За ним его сыновья - Мирван и Вахтанг.
Ксанские Эристави поклонились Саакадзе и тоже покинули палату. Ледяное молчание,
точно глыба, придавило всех. Липарит в тревожном ожидании не спускал глаз с
Великого Моурави.
Великий Моурави по-прежнему сидел на своей скамье.
В полночь, когда на площадках, у дверей и во всех переходах во второй раз
сменились копьеносцы и в светильники, окутывавшие ниши фиолетовой дымкой,
подлили свежее масло, у опочивальни Теймураза остановились двое. Саакадзе молча
снял с себя оружие и передал князю Джандиери.
Чуть приоткрыв дверь, за которой царило безмолвие, Джандиери остался
сторожить... Кого? Неужели Саакадзе?! Нет, никогда благородный Моурави не пойдет
на предательство! Разве не ради спасения короны Теймураза он, князь Джандиери,
охраняющий сегодня сон царя, решил помочь Моурави? Пусть Чолокашвили, пусть
придворные клянут его завтра, но сегодня он будет способствовать Моурави отвести
гибель от царства.
И все же князь не отводил взгляда от узкой щели. Так, видя происходящее и
слыша произносимое, он в случае... Нет, нет, зачем подозревать витязя в
недостойном!
В первую минуту Теймуразу показалось, что он грезит. Широко раскрытыми
глазами он всматривался в лунную полосу, где появилась огромная тень.
- Кто? Кто сегодня начальник стражи моей опочивальни?!
- Самый благородный из твоих придворных, ибо, презрев злобу князей, он
пожелал помочь царю победить.
- Мы уже говорили, что не нуждаемся в услугах дерзких глупцов! Эй,
стража!
- Ты можешь, мой царь, кричать до восхода солнца, тебя никто не услышит!
Однажды шах Аббас спросил меня: каким оружием удобнее всего обороняться? "Тем,
которое под рукой", - ответил я. Шах Аббас выпустил на меня льва. Я схватил
папаху и втиснул хищнику в разверстую пасть. Шах Аббас наградил меня алмазной
стрелой. Ближайшее к тебе оружие - тайна, которая должна быть сохранена не ради
меня, а ради тебя. Прошу, светлый царь, выслушай...
Проходили минуты, может, часы. А Джандиери все слушал и слушал затаив
дыхание, то восхищаясь, то поражаясь: "Победа! Великий Моурави спасет царство!"
Но... почему... почему царь надменно отклоняет план отражения полчищ шаха
Аббаса? Что? Моурави предлагает в присутствии сардаров Кахети и Картли поручить
ему, Саакадзе, выполнение этого плана, якобы обдуманного царем, и тогда... тогда
он ручается, что ни один не узнает, что это план Саакадзе...
Зычный голос Саакадзе гневным рокотом, как ручей - ущелье, наполняет
опочивальню. Он призывает к самозабвению во имя родины. Он красноречиво рисует
картины нового неистовства кизилбашей, - и опочивальню наполняют кровавые
призраки. Опустившись на колено, он умоляет царя ради Грузии подавить гордыню.
Взмахом руки он словно срывает завесу с будущего, и перед бархатным пологом
разверзается дымящаяся бездна. Он требует, стараясь с вершины доводов разглядеть
хоть мимолетное колебание на лице венценосца. Тщетны и гнев, и мольбы, и
унижение, - царь с негодованием отвергает предложение Моурави. И исчезает лунная
полоса, словно меч безнадежно опускается в ножны.
Джандиери прислонился к косяку, он больше не мог слушать, стук сердца
мешал...
Сопротивление царя и удивило, и обеспокоило Саакадзе. Он положил перед
царем свиток с голубой каймой:
- Возьми, царь, это плод моего двухлетнего размышления... Возьми и крепко
запомни: тут спасение двух царств. Шах Аббас не забыл Упадари, от твердынь
которой в смятении чуть не отступил. И сейчас этот план - Упадари! Опасаясь
встречи со мной, опасаясь поражения от моего меча, шах не рискнет своим
величием.
Джандиери взволнованно встретил Моурави, порывисто обнял его, вернул
оружие и молча проводил до самых ворот.
Напрасно Джандиери ждал грозы, напрасно готовился к опале. И уж совсем
лишним оказался приказ слуге уложить хурджини.
Едва поднявшись, царь повелел Чолокашвили собрать князей высших фамилий и
церковников высшего сана на тайное совещание у него в Малом зале.
Липарита удивило, что княжеские скамьи были несколько отдалены от трона,
но додумывать причину этого было некогда.
Теймураз вошел шумно, поблескивая красноватыми глазами, снисходительной
улыбкой отвечая на приветствия. Величественно опустился он в кресло и, к
изумлению Джандиери, развернул свиток с голубой каймой.
Голосом великого стратега Теймураз стал зачитывать хитроумный план войны
с грозным "львом Ирана". И вот от подножия тушинских гор до берегов Алгети
пронеслись бурные ветры, промчались грозовые тучи, засверкали молнией мечи,
загрохотали щиты.
Сначала растерянно, потом восхищенно князья и архипастыри слушали
неожиданное откровение. Перед ними огромная шахматная доска, и царь, как опытный
игрок, заранее разгадывая любые ходы противника, озадачивал его неожиданной
перестановкой фигур: то группируя конницу, то образуя линии засад, то внезапно
обрушивая квадраты копьеносцев на ревущих верблюдов, то перебрасывая конную
колонну во вражеский тыл, то сжимая подковой красноголовую лавину. Беспрестанно
путая ходы противника, царь, держа в крепкой деснице судьбу боя, не переставал
вносить сумятицу во враждебные тысячи и сеял панику на ратных полях.
Потом Теймураз остановился на решительных мерах обороны, на случай, если
шах Аббас опрометчиво вторгнется с трех сторон.
Не выдержав, князья выкрикнули: "Ваша! Ваша царю царей, светлому
Теймуразу!"
Милостиво улыбаясь, Теймураз, слегка повысив голос, зачитал завершающие
ходы боя.
Джандиери вытер со лба холодный пот: именно этим замыслом восхищался он
ночью... И именно этот замысел вызвал неистовые рукоплескания князей. И, больше
не сдерживаясь, Зураб, выскочив на середину зала, исступленно закричал:
- Такое мог придумать только Великий... - с губ чуть не сорвалось:
"Моурави". Он запнулся и, захлебываясь, повторил: - Великий Александр
Македонский! Князья, нет сомнения, богом данный нам царь Теймураз поведет
Кахети-Картли к неслыханной победе.
- Мы еще возжелали сказать вам... - Теймураз выставил правую ногу,
оглядел придворных и торжественно произнес: - Мною все обдумано, шах Аббас сам
не придет, опасаясь встречи с моим мечом.
Джандиери снова вытер со лба холодный пот. Царь величаво вздымал свиток с
голубой каймой. А Зураб продолжал сыпать восхваления.
Увы, Зураб впоследствии убедился, что "сто забот" на шахматном поле
чреваты опасностями для обеих сторон и что даже гениальный план в неумелых руках
может обратиться в кровавый проигрыш.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Не раз Саакадзе, вспоминая детство, останавливался у развесистых ореховых
деревьев, погружавших в тень глухие ворота. Но два каменных барса, прижавшихся к
прямоугольным плитам, словно готовых к прыжку, неизменно напоминали ему о
сегодняшнем дне.
Вот и сейчас, в утренней синеве, они высятся дикими стражами, будто
прислушиваются к скрипу колес и равномерному топоту.
Медленно, словно остерегаясь внезапного нападения, открываются ворота.
Вереница ароб выползает на улицу, а за ними с вековой надменностью выступают
верблюды. В угловом водоеме отражаются двугорбые силуэты с покачивающимися
тюками. Вспугнутые птицы взлетают на ветки и тревожно перекликаются. Из-за
Триалетских вершин приоткрывает красный глаз солнце, вглядывается в дремотные
дома, набрасывая на верхушки садов розоватую зыбь.
Дед Димитрия добродушно проводил взглядом торопливого всадника, гулко
проехавшего по еще пустынной улице, поправил поклажу, пересчитал следующие к
Дигомским воротам арбы, как со старым другом, поздоровался с Мкинвари-мта, белым
башлыком из-под неба приветствующей деда, и, удобно устроившись на тугом
хурджини, посоветовал погонщику не гнать буйволов, ибо они поднимают пыль и
лишают горожан свежего воздуха, которого и так не хватает городу в этом вечно
дышащем огнем котле.
Семьи азнауров покидали Тбилиси. Уезжали Русудан с домочадцами в Носте,
Хорешани, Миранда, жена Ростома, с детьми. Уезжали родители Даутбека, приехавшие
погостить, расставался с любимым Димитрием он, дед. И только одно утешало: ему,
деду, "барсы" поручили ценное имущество. Пусть злые духи гор не рассчитывают
обвалом камней смутить деда Димитрия, - зорко, как подобает, следит он за
караваном.
Не в силах унять биение сердца, смотрела вслед уходящим Дареджан, пока
последняя арба не мелькнула черной точкой за серым выступом, потом смахнула
слезу и тихо спустилась с верхней площадки. Вернутся ли они когда-нибудь в
Тбилиси? Или враг, по примеру прошлых лет, разорит и сожжет красивый и богатый
город? Потом она поймала себя на мысли, что радуется малолетству своего
единственного сына, Бежана, - ему не идти на войну... Зардевшись, она порывисто
обернулась: хорошо, Эрасти не подслушал ее мысли... Недостойная она грузинка,
вот еще только вчера Русудан сказала: "Жаль, что у меня так мало сыновей! И
Иорам еще не подрос..."
Внезапно Дареджан нахмурилась: что с Циалой? "Святая дева, уж не лишилась
ли она ума? С того дня, как узнала, что близко нашествие персов, повеселела, в
бане целый день мыла черные косы, - они до земли у нее, - тело благовониями
натирает, ступни ног до гладкости мрамора довела, вышивку бросила: говорит:
"Боюсь пальцы наколоть..." Бесстыдница! А когда я ее ругать начала, Хорешани
засмеялась, увела меня и шепнула: "Не трогай, видишь, как у нее глаза блестят?
Может, опять полюбила, может, страшное задумала девушка". И подарила ей княгиня
новую кабу, подарила ожерелья, браслеты... Теперь беспрестанно примеряет,
любуется собой... Откуда у Циалы такая красота? Ведь из деревни, отец ее только
жалким месепе был. Наша госпожа Русудан выкупила всю семью у князя Качибадзе, -
не хотел князь продавать, настоятель Трифилий увещевал. Затем всю семью в глехи
перевел Моурави, дом им подарил в Носте, землю отвел, много одежды, ковров,
посуду послал... Богато живут, правда, трудятся все. А Циала в дом отца
отказалась вернуться: "Отвыкла". Бесстыдница! От отца, матери отвыкла!"
Дареджан бросилась наверх, там на плоской крыше растянулся на паласе
Эрасти. Он, конечно, уже проснулся и, щурясь, смотрел в свежее голубое небо.
Взволнованная Дареджан опустилась рядом:
- Арбы уже ушли...
- Видел.
- Вчера к госпоже Хорешани гостья прибыла, княжна Магдана, с прислужницей
и двумя дружинниками.
- Видел.
- Прислужница говорит, в Марабду княжна возвращается. Княгиня Цицишвили
прислала слуг, чтобы проводить ее.
- Не возвратится, что ей там делать?
- Как что делать? Жить. По пути сюда заехала, наверно, Даутбека...
- Дареджан, посмотри на небо Картли, нигде нет такой манящей глубины. У
персов оно - как розовая шаль, потому там так душно...
- Ты что, первый раз небом залюбовался?.. Эрасти, подумал ты, что с
Циалой?
- Как же, лишь об этом думаю... - Эрасти зевнул и обнял Дареджан. - Лучше
больше яблок кушай, виноград тоже, персики обязательно, - у персиянок потому
щеки бархатистые.
- Ленивый верблюд, откуда знаешь, какие щеки у персиянок? А может,
шершавые, как песок? - Дареджан не совсем нежно оттолкнула его. - И в монастырь
Циала не идет, сидит у княгини Хорешани, как чирий на носу.
- Напрасно кровь портишь, - жалеет княгиня девушку.
- Жалеет? А вот госпожа Русудан все же в семью не взяла Циалу, хоть наш
Паата и любил ее... О, о, наш Паата!.. - Дареджан заплакала.
Слезы капали на циновку.
Эрасти нахмурился, потом решительно перевернулся на другой бок и вдруг
привстал:
- Дареджан, чем беспокоит тебя Циала? Может, красоте завидуешь? Так знай,
твои глаза равны звездам, только еще ярче, ибо указывают дорогу и днем... Эх-хе,
саакадзевец и днем не часто небо видит, землю тоже, больше шеей коня
наслаждается...
Вдруг Эрасти вскочил и опрометью сбежал вниз. Торопливо всадник осадил
коня перед каменными барсами и нагайкой нетерпеливо постучал в ворота. Оттолкнув
слугу, Эрасти сам распахнул тяжелые створы, бросил взгляд на знак суконного
чепрака: "белый орел, терзающий змею", и поспешил в покои Саакадзе, досадуя, что
придется его поднять на час раньше.
Но Моурави, освежившийся ледяной ключевой водой и уже чисто побритый,
сидел на тахте, поджав ноги, и что-то чертил. Услышав выкрик Эрасти: "Гонец от
Мухран-батони!", он повелел ввести гонца в дом.
Поднявшуюся суету Дареджан услыхала из кухни. Как раз, склонясь над
грудой битой птицы, она решала с главным поваром, блиставшим белоснежным
колпаком, важный вопрос: хватит ли каплунов, или еще с десяток подрезать? И,
может, совсем не лишне зажарить еще пять-шесть баранов? Ведь, кроме обычной еды,
вечером прощальная скатерть для всех "барсов".
В кухню вбежала прислужница.
- Батоно Дареджан, дружинники коней седлают! Моурави уезжает, Дато тоже,
Даутбек тоже, Папуна, Гиви, батоно Ростом, Эрасти непременно... все без утренней
еды выезжают.
Всплеснув руками, Дареджан поспешила во двор.
- Ты что, чанчур, коню живот перетянул! - рассердился Папуна и, вырвав у
молодого дружинника подпругу, сам принялся седлать своего коня. - Всегда помни:
коню должно быть удобно, как тебе в бане... Э, э, Дареджан, почему прячешься?
- Дорогой Папуна, все без еды выезжают, хотела в хурджини Эрасти хоть
баранью ногу положить.
- В другой хурджини бурдюк спрячь.
- Боюсь, Эрасти рассердится, еще скажет: не на праздник едем!
- Еще не родился такой грузин, который за вино сердился бы. Вот конь не
человек, а если устанет, должен остановиться у источника, попить, поесть. Тут-то
и всадник за бурдюк примется. Где-то на пригорке солнце нас ожидает, и, чтобы
Эрасти перед ним стыдно не было, сыр в хурджини положи. А перец? Соль? Подкинь
еще вареную курицу...
Первым из ворот выехали Дато и Гиви, они торопились к Ксанскому Эристави.
С теплой улыбкой взглянул Папуна на тугой хурджини, перекинутый Гиви через
седло: молодец Хорешани, знает азнаурский аппетит. Папуна пробовал шутить, но
сегодня веселость бежала от него. И даже вслед умчавшимся в далекие замки
Даутбеку и Димитрию он ничего не крикнул. Молча обошел он коней, поглаживая
лоснящиеся бока. Особенно долго стоял около молодого Джамбаза: "Э, э, друг, не
слишком ли много тебе хлопот предстоит?.."
В дальних покоях Георгий, привешивая к кольчатому поясу шашку в черных
ножнах, прощался с припавшей к его плечу Русудан.
- Значит, дорогая, поможешь?
- Пусть влахернская богородица вразумит меня.
- Отъезд твой придется отложить... И еще неизвестно, куда выедете...
- Напрасно так тревожишься, дорогой. Разве не было хуже? Пусть защитит
тебя в пути святой Георгий.
Вынув двухцветный платок, Русудан поцеловала его и положила за отворот
куладж
...Закладка в соц.сетях
