Жанр: История
Великий Моурави 4. (Ходи невредимым)
...глубине сада, отведенного царю Гурджистана для прогулок и
поэтому отгороженного высокой стеной, кто-то услужливо проделал щель, и в одну
из ночей, проверяя сад, он, Силах, очутился у "щели рая", и тотчас по другую
сторону оказалась служанка старшей жены Али-Баиндура. Правда, вчера он немного
испугался, но Керим добродушно похлопал его по плечу и тихо посоветовал быть
осторожнее.
Не успел Али-Баиндур показаться на базарной площади, как, словно град на
купол минарета, на него посыпались приветствия и пожелания. Особенно старались
купцы. Но Баиндур никому не возвратил приветствия. Он сосредоточил внимание на
пяти мествире. Окружив его коня, они в песне воздали ему хвалу и призывали
аллаха даровать счастье хану из ханов. Понравилось восхваление хану, но когда
мествире в короткой бурке, жалуясь на скупость базарных правоверных, к которым
по милости аллаха и он сейчас принадлежит и которые по милости шайтана не
опустили в его папаху ни одного бисти, просил ради сладости жизни вознаградить
их за далекий путь, Али-Баиндур нахмурился: если даже каждому дать по три
абасси, и то выйдет пятнадцать. А это целое богатство. Проклятая гадалка не
могла уменьшить плату вновь обращенным в мохамметанство за их веселый товар. Тут
Керим шепнул, что можно обогатить предвестников счастья за счет узника-царя.
- Как так? - удивился хан.
Керим засмеялся:
- Пусть завтра с зарей придут к башне и до ночи поют грузинские песни под
окном Луарсаба. Царь непременно вышлет им много монет, ибо соскучился по песне.
И пусть - раз ему суждено скоро вернуться на царство.
Баиндур разразился хохотом: конечно, пустой кисет может приблизить к
гурджи желание сменить Гулаби на Метехи. А мествире, кружась вокруг коней,
продолжал сетовать: он в сладком сне увидел, что распродаст свой веселый товар
выгодно, иначе они лучше свернули бы в Ардебиль... Керим поспешил утешить
странников. Завтра они получат все, что обещал им святой Хуссейн в начале
путешествия, в Гулаби...
Выслушав Керима, мествире посетовал: разве можно предугадать мысли
пленника? Вдруг нечистый удержит его руку, или песни он разлюбил? Стали роптать
и остальные певцы. Тут Керим возвысил голос: если они по своей воле не придут с
зарей, сарбазы их пригонят палками, ибо продать выгодно свой веселый товар они
должны здесь, раз аллах так предопределил.
Вернувшись и застав Датико во дворе, Керим крикнул, чтобы он отправился к
садовнику и закупил побольше фруктов для завтрашних гостей, а каких гостей - не
сказал. Баиндур не переставал злорадствовать: князь Баака каждый абасси считает,
наверно, после праздника заболеет от жадности.
- Э-э, - крикнул Керим вдогонку Датико, выезжавшему на коне, - скажи
глухой, пусть пораньше завтра прибудет, много подносов надо чистить...
Датико, буркнув: "И так успеет", поскакал по пыльной дороге.
До конца жизни не мог забыть Луарсаб эту субботу...
Едва взошло солнце, Датико, позевывая, вышел за ворота, вглядываясь в
пыльную даль. Постояв, он круто повернулся и направился в комнату Баака. А
Керим, опираясь о косяк двери, приказал Силаху сменить стражу и пойти поспать.
Ведь Силах ночь напролет бодрствовал, пусть его сменит полонбаши.
По направлению к бойне сарбазы гнали баранов. На другой стороне два
кизилбаша складывали, словно черепа на поле боя, пустые тыквы. Провезли в мехах
воду, отгоняя бичами изнемогающих от жажды собак.
Привычно буднична Гулаби. Керим поднялся по каменным ступенькам в башню,
- так он делал каждый день. Обойдя коридоры и убедившись, что ни один сарбаз не
пролез в преддверие жилища царя, Керим кашлянул. Из комнаты Баака поспешно вышел
Датико. Разговор был отрывистый, затуманенный:
- Аллах пусть проявит к вам правосудие... Придет, и скоро.
- О, помилуй нас, Иисус!
- Да возвысится величие Мохаммета... Ты хорошо объяснил садовнику, чтобы
его притворщица пришла только во вторник и никак не раньше? Ибо царица, как и в
первый раз, придет в ее залатанной чадре.
- К лишнему абасси я добавил слова: царь хочет три дня молиться, и в
таком деле женщина ему ни к чему.
Керим подавил вздох и спросил Датико о нише в комнате Баака. Оказалось,
что там уже навешано много платья, где и укроется царица в случае непредвиденной
опасности.
- Благожелатель да ниспошлет удачу, - заключил Керим, - и светлая царица
сможет три дня пробыть с царем сердца своего.
Так, незаметно для посторонних, Датико наверху, а Керим внизу
подготовляли появление Тэкле в башке.
Луарсаб ждал. Он вынул платок с вышитой розовой птичкой, подаренный ему
прекрасной Тэкле в незабвенный день ее первого посещения, прижал к губам, и
внезапно к сердцу подкрался холодок: почему-то ему почудилось, что птичка
устремила свой полет вверх, бросив белый платочек, как прощальное приветствие.
Но он отогнал прочь гнетущее предчувствие, - разве так много у него счастливых
минут?.. Скоро он прижмет к себе любимую, он осыплет ее жаркими поцелуями и
словами любви. О, как хороша она! Опять наденет она мандили, вплетет в шелковые
косы любимые им жемчуга. А ножки... Как нежны они в золотистом бархате! Вот он
видит, как горит, словно луна, алмаз на ее челе... А уста ее тянутся к его
устам, и он ощущает аромат розы, освеженной утренней росой.
Внезапно к окошку, словно со дна колодца, поднялись нежные звуки чонгури,
и кто-то задушевно запел:
В вышине увидел звезды, -
Разве к ним стремлюсь, гонимый?
Подошел - не звезды это
А глаза моей любимой.
Нету дна в них, плещет море,
Сколько солнца в их глубинах!
В них цветы рождает лето...
Слышен голос голубиный:
"В облаках вершину Картли
Я увидела ... Разлуку
Мне с любимым предвещали,
Счастье я отдам за муку.
Взор его дороже жизни
В душу мне вливает пламень ...
Что ковры мне! И что шали!
Замок мой - дорожный камень".
Встречу пой во мгле, чонгури.
Два цветка огнем объяты...
Две звезды упали в сети
Две души, как небо, святы.
Круг хрустальный - где начало?
Нет гонца для духом сильных...
Торжествуй, любовь, на свете,
Вечной юности светильник!
Изумленно внимал Луарсаб грузинским напевам, весь преобразился он.
Конечно, Гулаби с ее ужасом только страшный сон. Вот откроет он глаза - и
окажется вместе с любимой, неповторимой Тэкле в Метехи... и... Да, да, Тэкле с
ним, и песни Грузии с ним... О, как много на земле счастья!.. И жаркие поцелуи,
которые он уже ощущал, и ее глаза с голубой поволокой, отражающие небо, которыми
он вновь восхищался, наполнили его уверенностью, что скоро он и Тэкле будут
неразлучны там, в далекой, как солнце, Картли.
Луарсаб подошел к узенькому окошку и просунул через решетку бирюзовый
платок с привязанным драгоценным кольцом Багратидов-Багратиони. И вмиг внизу
заиграли прославление династии и возник звонкий голос мествире:
Славим светило на огненном троне.
Озарено на земле им все сущее!..
Славим династию Багратиони,
Meч Сакартвело отважно несущую!
Славим деяния! В мире подлунном
Третий Баграт на стезе амирановой
В битве покончил с эмиром Фадлуном,
Стяг свой пронес над землею арановой.
Славим того, кто в темнице - не пленный,
Помнит заветы Давида Строителя...
"Высится памятник силы нетленной".
Славим самих сельджуков сокрушителя!
Славим Тамар, что моря межевала,
Нежной рукой покоряла империи!
Раз умерла - и сто раз оживала
В неумирающих фресках Иверии.
Славим гасителя яростных оргий
Грозных монголов! Рукою старательной
Их поражал, как дракона - Георгий,
Разума витязь - Георгий Блистательный.
Славим того, кто мечом опоясал Картли!
Один он плыл против течения.
Мужеством сердца народ свой потряс он.
Первый Симон смерть попрал в заточении.
Славим тебя, Луарсаб солнцеликий!
Не укрощен ты решеткой железною.
Витязь грузинский, ты мукой великой
Поднят в века над персидскою бездною.
Славим династию Багратиони,
Меч Сакартвело отважно несущую!
Славим светило на огненном троне,
Озарено на земле им все сущее!
Горячо благодарил Луарсаб свою розовую птичку за день радости. Сколько
усилий, наверно, ей стоил сегодняшний праздник!.. Но Баака уверяет, что не успел
азнаур Папуна передать в Тбилиси старейшему мествире, неизменно носящему
короткую бурку и соловьиное перо на папахе, желание царицы Тэкле, как сотнями
собрались певцы, горящие желанием петь для светлого царя Картли. И лишь
осторожность старейшего мествире заставила их подчиниться его выбору
прославителя Картли. Остальное подготовил Керим...
Разостлав на тахте шелковую камку, Датико поставил перед восторженно
улыбающимся царем грузинские яства, приготовленные Мзехой, и тонкое вино,
привезенное Папуна, и посоветовал подкрепиться к приходу царицы. Но Луарсаб,
прильнув к решетке, с волнением смотрел на улицу.
- Пора, - шепнул Датико и вышел.
Улица, примыкающая к башне пленника-гурджи, заполнилась сарбазами,
сбежались и жители. Силах велел гнать их от ковра, на котором сидели музыканты,
палками и расставить цепь, чтобы никто не приблизился к башне. Зато
соскучившихся сарбазов никакими палками нельзя было загнать в крепость. Они
плотным кольцом обступили ковер и, открыв рты, зачарованно слушали. А когда двое
из зурначей, вынув большие платки, пустились в пляс, сарбазы оживленно
подзадоривали их гиканьем и рукоплесканиями.
По средней площадке угловой башни ходил полонбаши, зоркий, как ястреб.
Вдруг он остановился как вкопанный, протер глаза, закрыл их и снова открыл.
Наваждение зеленого джинна не исчезало. Справа, со стороны базарной площади,
появился садовник с женой, служанкой пленника-царя. И тотчас слева, со стороны
Речной улицы, тоже вышел садовник с женой в такой же залатанной чадре. Они по
разным улицам одновременно приближались к крепости. В третий раз протерев глаза,
полонбаши облегченно вздохнул: садовник, шедший с женой со стороны базарной
площади, исчез, и поднимал пыль чувяками теперь только один садовник, семенивший
впереди жены. Решив плетью проучить неуча, чтобы в другой раз не двоился,
полонбаши устремился по лестнице вниз...
Слышим звуки труб,
Крепок лат закал,
В Картли вражий труп
Будет рвать шакал!
Поет мествире, и вновь перед отуманенными глазами Луарсаба оживает
далекое прошлое. Широко распахиваются ворота Метехского замка, слышится топот
коней, взлетают пестрые значки...
Широко распахнулись ворота Гулабской крепости, на неоседланном коне
пронесся полонбаши, раздался учащенный топот копыт, взметнулась плетка...
Звенят струны чонгури, звучит любимая Луарсабом песня:
Грозен строй дружин -
Одна линия.
Мсти врагам грузин,
Карталиния!..
Выезжает юный наследник Луарсаб, небрежно придерживая поводья. Турки
вторглись в Картли, но что может устрашить молодость? Небо над ними безоблачно,
прекрасна жизнь. И в голубой воздух, как сокол, устремляется гордый взор.
Камень гор трещит,
Шашки жгут у плеч,
Рубит турок щит
Багратидов меч.
Льется грузинская песня...
Из крепости Датико вынес большой поднос с фруктами и жареным барашком и
кувшин вина с чашами. Он громко извинился за скромное угощение - гостей не
ждали, - но пообещал скоро, когда царь вернется в свой удел, угощать их тридцать
дней и тридцать ночей. Что же касается благодарности, то царь вышлет им, когда
они захотят прервать песни, кисеты с монетами и каждому на память по куску
бархата и золотому украшению.
Всю эту речь, произнесенную по-персидски, Силах не преминул передать
злорадствующему Али-Баиндуру. И хан встретил вошедшего Керима с нескрываемым
ликованием.
- Подаяние! О имам Реза! Теперь откроются врата нужд! Баака разорен
больше чем наполовину, это ли не приблизит его к желанию выскочить из гулабского
болота... Керим, пусть шайтан унесет к себе на ужин гадалку, ее предсказания
сбываются! Может, и нам показать щедрость и разрешить ягненку Луарсабу и лягушке
Баака посидеть на нижней площадке? Два перевернутых шара песочных часов на
свежем воздухе могут воспламенить в гяурах мысль поскорее отправиться в
преисподнюю, это все равно, что в Картли.
Керим содрогнулся: уж не замышляет ли Баиндур столкнуть царя с площадки
и, приписав злодейство прибывшим певцам, пытать их на базаре и отнять все
подаренное царем?.. Или чтоб голова от воздуха закружилась и царь сам упал?..
Керим решительно запротестовал. В крепости суета; наверно, немало народу
протиснулось к стенам, желая даром насладиться грузинской музыкой. Не следует
вводить врагов в соблазн помочь царю раньше времени вернуться в Гурджистан.
Али-Баиндур высмеял своего помощника, чья осторожность граничит с
трусостью. Но Силах тоже высказался за осторожность и, помня щель в саду,
восхитился ага Керимом, запершим на большой замок вход в круглую башню. В душе
вполне одобряя действия Керима, хан продолжал его высмеивать, пока слуга не
напомнил о часе полуденной еды.
А песни Грузии ширятся, взлетают к верхнему окошку башни, как волны на
желтоватую скалу. Несутся в пляске зурначи, расплескивается веселье! Взметнулась
завеса прошлого, хлынули видения.
Вот молодой царь Луарсаб буйно встряхивает кудрями. Он пирует с горийцами
на крепостном валу, под щитом царицы Тамар. А далеко внизу город Гори в зеленой
дымке опаловых садов. Любуется Луарсаб круговой пляской, и ширится песня,
потрясая крепостной вал:
Гей! Послушайте, грузины, это было в век Тамар,
Кто не знает из картвелов век царя царей Тамар?
Вот однажды шел по Картли путь вдоль гор и рек Тамар,
Из долин и гор стекался весь народ скорей к Тамар.
Тамар! Видит ее такой царь Луарсаб, какой живет она в фреске Ботания.
Богиня очарования и правительница мудрости! И он мысленно клянется повести
Картли путем Тамар к величию и славе... Чеканят ритм суровые плясуны. Под
цинцилы проплывают в тумане стройные горийки. Высокие голоса подхватываются
мощными басами:
Пронеслась гроза. И снова голубое небо тихо,
И Тамар повелевает здесь построить Горисцихе.
На горе, где непокорный сокол вдаль глядел, где вихорь
Слил певца с волной, поныне видим крепость Горисцихе...
Прикрыв за собой калитку, Керим прислонился к стене и, как бы слушая
песню, незаметно подозвал Датико:
- Проходит час, предопределенный аллахом... Царицы нет... Медлительность
- сестра неудачи. Или, может, заболела? Нет, и тогда бы пришла... Бисмиллак,
может...
Внезапно мимо них промчался взъерошенный полонбаши с красным от
возбуждения носом. Керим пытался остановить его, но полонбаши соскочил с коня,
рванулся в калитку и исчез.
В самом благодушном настроении Баиндур доедал жирного каплуна и
намеревался уже пододвинуть к себе блюдо с пилавом. Но тут с грохотом
распахнулась дверь, вбежал полонбаши и, задыхаясь, выкрикнул:
- Хан, садовник проклятый колдун, он ведет под чадрой не жену!..
- Во сне шакал послал тебе садовника? И как посмел под чадру лезть? Или
ты каплун, или уже евнух?
Баиндур расхохотался, потом подозрительно оглядел полонбаши.
- Не увидел ли ты бесхвостую собаку? Может, она надушила твой рот и ты
благоухаешь истиной?
- Нет, я увидел... пери. Ага Керим повелел мне следить за базарной
улицей: не крадутся ли к башне лазутчики Булат-бека. Аллах толкнул мои глаза в
другую сторону, и вмиг я увидел садовника, ведущего свою глухую и немую жену. Я
выскочил на улицу угостить его плетью, чтобы не портил мне глаза. И как раз
когда я взмахнул плетью, служанка споткнулась о камень... О Аали! О Мохаммет! О
имам Реза! Рубанда зацепилась и... атлас, подобный небу Исфахана, бархат,
подобный спине пантеры, заблестел в лучах солнца. А когда она в замешательстве
схватилась за чадру, я увидел маленькую руку, белизной подобную утреннему
облаку, густо унизанную перстнями... Тут я подумал: раньше хан из ханов
должен...
- А тебя не ослепил пятихвостый житель ада? Пери идет сюда?
- А куда ей еще идти, если к царю спешит? Думаю, сговорился кто-то один с
кем-то другим красавицу к гурджи привести, обрадовать ради дня рождения...
- Да будет тебе известно, думать смеют умные, а ты... - Баиндур внезапно
вскочил. - Идем, может, правда, тут заговор... Через женщину весть посылают... И
откуда музыканты? Почему только по-грузински поют?..
В этот миг Керим изумленно смотрел на приближающегося садовника: неужели
ага Папуна догадался для большей верности дать садовнику пол-абасси, чтобы
привел царицу? Неосторожно доверил тайну...
- Не кажется ли тебе, о Керим, что царица двигается слишком медленно? -
подавленно прошептал Датико.
Керим не успел ответить, как из калитки выбежал Баиндур, за ним Силах,
полонбаши, два евнуха, гурьба слуг.
Песня оборвалась! Затихли струны... Садовник с женщиной приблизился к
калитке. Увидев страшного хана, он словно прирос к месту. - Кто с тобою, сын
сожженного отца?! - грозно крикнул Баиндур.
Садовник задрожал, он хотел что-то сказать, но вдруг вспомнил истязания
факира и, захрипев, упал к стопам Баиндура.
- Кого, слюна осла, ведешь к пленнику?! - еще свирепее выкрикнул Баиндур.
Нащупав за поясом тонкий нож, побледневший Керим незаметно переглянулся с
Датико, и тот наклонил голову. Он понял: пока Керим бросится на хана, он,
Датико, воспользуется суматохой, схватит царицу, исчезнет с нею.
Баиндур уже не сомневался, что тут заговор. Он велел поднять за шиворот
помертвевшего садовника, ударил его по одной скуле, потом по другой и, обещая
ему пытки огнем и железом, требовал без утайки рассказать правду и выдать
разбойников, подкупивших его.
Перепуганная служанка помнила, что от ее притворства зависит благополучие
семьи, но сейчас она действительно онемела.
- Хан, - наконец нашел в себе силу вмешаться Керим, - кого же может
несчастный садовник привести, как не жену?
- О ага Керим, - заикаясь, пролепетал садовник, - шайтан меня подговорил.
Хай, хай! Иначе бы как осмелился я, тень ничтожества?.. Хотел остатки еды
получить... О ага Керим! - и вдруг завопил: - Жена глухая и говорить не умеет...
О хан из ханов!
- Жена? - Баиндур зловеще расхохотался. - С каких пор твоя обезьяна в
атласной одежде ходит? И еще скажи, не одолжила ли твоя ханум у гречанки руку с
кольцами? И еще хочу спросить...
- Трынь! - лопнула струна чонгури. Упал на ковер барабан. Музыканты
поднялись. Надвинулась толпа. Гул, притаенный ужас; кто-то с воплем: "Мохаммет,
прояви милосердие!" бросился бежать.
Датико почувствовал во рту нестерпимый жар, словно от раскаленного
железа. Он незаметно приблизился к застывшей в чадре женщине. Керим, напрягая
волю, подошел к Баиндуру:
- Удостой мой слух еще одной клятвой, о садовник из садовников! -
издевался торжествующий Баиндур. - Э, сейчас не стоит, - когда на огне будешь
вопить: "Хай! Хай!", тогда поклянешься! Ибрагим, посмотри моими глазами на
красавицу, если воистину хороша, - отведи в мой гарем. Я не хуже... многих
высокорожденных сумею угодить ей. - Баиндур трясся от хохота, предвкушая
раскрытие заговора, предстоящие пытки и наслаждение.
И эти пленительные картины так обрадовали хана, что он не замечал ни
страшного напряжения Керима, сжимавшего поясной нож, ни застывшей от ужаса
толпы, ни очутившегося рядом с ним Датико.
Только евнухи бесстрастно взирали на участников странного происшествия.
Опытной рукой, коричневой, как пергамент, Ибрагим отдернул чадру, приподнял
рубанд и внезапно отскочил. Он разразился таким безудержным смехом, что Керим на
миг остолбенел, до боли сжав рукоятку похолодевшими пальцами.
- О пери! О роза рая Мохаммета! - пищал евнух. - О источник услад! О!..
- Или и ты соскучился по цепям? - взревел Баиндур.
- Хан, какой презренный кабан посмел смутить твой покой? - насилу
выговорил евнух. - Эта пери - кляча садовника, немая, и глухая. Я по приказу ага
Керима каждую субботу проверяю ее курдюк, называемый почему-то лицом, и стараюсь
закончить осмотр задолго до люля-кебаба, ибо святой Хуссейн запрещает портить
вкус еды созерцанием непристойностей.
Вдруг в воздухе промелькнул увесистый кулак, и Датико с размаху хватил
полонбаши по спине:
- Беги, глупец! Хан с тебя сдерет шкуру и опустит в кипящий котел за свой
позор.
Никто не обратил внимания на шепот Датико. Толпа гудела, сарбазы
выкрикивали такие шутки, что закутанные в чадры любопытные женщины разбежались.
Керим, бледный, подался вперед, - он заметил, как в этот миг Тэкле в изнеможении
опустилась на камень.
Едва скрывая ярость, Керим подошел к Баиндуру:
- Хан, кто посмел подвергнуть тебя насмешкам? Почему раньше не приказал
мне потихоньку разведать, не подменили ли враги служанку? Аллах ниспослал
садовнику бедность, но в награду разрешил ему родиться правоверным. А евнух,
высмеяв уродство его жены, оскорбил раба пророка на весь Гулаби.
Али-Баиндур метнул на Керима взгляд, полный злобы, и заорал:
- Полонбаши! Хвост дохлого верблюда!
Но сколько вслед за Али-Баиндуром ни кричали сарбазы и даже смельчаки из
толпы: "Полонбаши! Змеиное яйцо!", "Полонбаши! Колотушка мула!" - никто не
отзывался.
Впоследствии выяснилось, что полонбаши так бесследно исчез из Гулаби,
словно джинн растворил его в черной воде.
Скрежеща зубами, Баиндур направился обратно к калитке. За ним Силах, два
евнуха, гурьба слуг.
Датико развеселился и, показывая на пальцах, зычно крикнул служанке,
чтобы она поднялась в покои князя Баака, там для нее вдоволь объедков...
Садовник, чуть не плача, говорил Кериму:
- Шайтан соблазнил, иначе как осмелился бы тебя ослушаться? Разве не ты,
ага Керим, дал моим детям и внукам еду и одежду? Шайтан шептал: "Три раза плюнь
на добро, садовник, поспеши к башне, там пир и веселье, поспеши! Только издали
смотри, там собрались уже все дышащие в Гулаби. Почему ты не смеешь? Ты, тень
ничтожества, может, обратишь на себя взгляд ага Керима, и он позволит твоей
старой жене после веселья собрать остатки. Поспеши, иначе сарбазы сами их
растащат". Я и раза не плюнул, ага Керим, за спиной других хотел стоять.
Молча слушал Керим, обрадованный тем, что этот бедняк, о том и не
подозревая, спас своим неожиданным появлением не только царицу Тэкле от позора и
царя от немыслимых терзаний и отчаянных решений, но и жизнь Кериму, жизнь
Датико, ибо неизвестно, сумели ли бы они скрыться с царицей. И если бы даже
Кериму удалось вонзить в ядовитое сердце Баиндура нож, что стало бы с
благородным из благородных Луарсабом и гордым из гордых Баака, если бы в пылу
безумия сарбазы растерзали его, Керима? Какой страшный ураган бедствий аллах
счел нужным повернуть в сторону спасения. Но что случилось? Не иначе как ангел,
страж царицы, уберег ее от смертельной угрозы... Надо подняться и рассказать
князю Баака о случившемся.
Безропотно выслушал Луарсаб весть о новом крушении надежд. Рок!.. Всюду,
как тень, за ним следует рок... "Тэкле! О моя Тэкле!"
Словно услышав крик души, подобный крику раненого орла, Тэкле вскинула к
решетчатому окошку глаза, наполненные мукой.
А далеко внизу под окошком вновь ударили по струнам, и до вечерней зари
неслись любимые Луарсабом песни...
В тумане расплылся Метехский замок. Медленно исчезают зубчатые стены
Горисцихе... Но кто? Кто это у ворот Носте?.. Она, розовая птичка! Вот она
опускается перед ним на колени и рассыпает белоснежные розы. Она, предсказанная,
но в тысячу раз прекраснее. Тэкле, подобная белому облаку. О, как розы,
целомудренны ее слова: "Пусть небесными цветами будет усеян твой долгий земной
путь..." Долгий! О господи!..
Зазвенела струна:
Пир князей забурлил.
Звоны чар
У чинар
Карталинских долин,
Любит кудри чинар
Гуламбар,
Но сардар
Любит рог крепких вин.
Поют ли эту песню музыканты под гулабской решеткой, или снова перебирает
струны чонгури ностевский певец? Луарсаб судорожно проводит ладонью по бледному
лбу, стирая холодные капли пота... А над ним уже плачет небо, и золотые слезы
падают в настороженное ущелье. И Тэкле с изумленным восхищением смотрит на него,
внимая бессмертной песне любви:
Если б чашею стал чеканною,
Красноцветным вином сверкающей,
На здоровье ее ты бы выпила
Под черешнею расцветающей...
Все нежней звенят струны чонгури. И под гулабской решеткой приглушенно,
как ручей в густых зарослях, журчат слова:
Иль твоим бы я стал желанием,
Сердца самою сладкою мукою,
Иль хотя бы твоею тенью стал -
Незнакомый навек с разлукою.
Луарсаб с трудом разжимает руки: "Жди меня, Тэкле..." Как бездонны глаза
Тэкле, какой дивный свет излучают. "Буду ждать всю жизнь..." И снова выступает
Метехи... каменной петлей кажутся стены, мраморные своды источают вечный холод.
Тонкими пальцами перебирает Тэкле струны и тихо, тихо поет, устремив на него два
черных солнца:
Как же мне смеяться без смеха его?
Как же мне петь без взгляда его?..
Тихо перебирают струны музыканты, и слеза за слезой падает на пыльный
ковер. А там, наверху, в темничной башне, прильнул к решетке Луарсаб,
потрясенный и безмолвный, вслушиваясь в лебединую песню:
Как же мне жить без любви его?
О, люди, скажите, как жить
Мне без любви царя сердца моего?..
Болью и надеждой отзывалась во встревоженном сердце Тэкле каждая тронутая
струна. Темнело персидское небо, и где-то на минарете монотонно тянул призыв к
молитве муэззин:
- Бисмилляги ррагмани ррагим...
Восторженно смотрели сарбазы на пляшущих в честь Луарсаба зурначей. Вновь
вынес им Датико блюда с яствами и кувшины с вином, и у каждой из пяти чаш
положил тугой кисет. Мествире, взяв чонгури, пропел прощальную песню:
Арало, ари, арало - о-да!
Как ручей с горы, так бегут года.
Но утес стоит, в бурях не ослаб,
Славься, витязь наш! Славься, Луарсаб!
Не достать тебя никакой стреле,
Не доступна высь, где парит душа
Ярче во сто крат солнце в полумгле,
Славься, Луарсаб, Луарсаб - ваша!
Арало, ари арало - о-да!
На поклон пришли мы к царю сюда,
И в сердцах у нас ты приют обрел,
Славься, Луарсаб! Гор родных орел!
Выше, Картли свет! Мрак темницы, сгинь!
Перед высотой и тюремщик - раб!
Пусть весна идет! Льется с неба синь!
Славься, витязь наш! Славься, Луарсаб!
Прижав к решетке влажный лоб, слушал царь Картли прощальный привет... И
вдруг ясно осознал, какая страшная катастрофа чуть не произошла сегодня. Рискуя
жизнью, Керим пытался устроить ему свидание с неповторимой Тэкле... Струна за
окн
...Закладка в соц.сетях
