Жанр: История
Великий Моурави 4. (Ходи невредимым)
... Русудан, я с тобою. Смотри, как красиво развевается
над Метехским замком стяг царя Теймураза. Да будет день радости, когда мы,
победив Иран, вернемся сюда и водрузим непобедимое знамя Картли.
Наотрез отказавшись ехать в Ананури, "барсы" пировали у Хорешани. Под
легкий звон дайры Магдана, изгибая нежные руки, плыла в картули, грустно
улыбаясь. Бедняжка до ужаса боялась, что отец потребует ее обратно в Марабду и
выдаст замуж за страшного арагвинца. И хотя "барсы" божились, что скорее кабан
женится на сороке, чем Зураб на чудесной княжне, а Хорешани и даже Русудан
обещали ей покровительство, она не переставала трепетать перед властью отца, а
теперь...
О, еще бы, не восхищаться картули! Как беззаботно веселье в этом
сверкающем разноцветной слюдой дарбази, любимом Хорешани. Как чудесен вытканный
узорными кувшинчиками длинный хорасанский ковер: спускаясь по ступенькам, он
сливается с дивным садом. Даже Циала немного повеселела. Она гостила в Носте у
родных, а сейчас приехала повидать обожаемую княгиню Хорешани. А Даутбек надел
белые цаги. Но почему продолжает он избегать ее взгляда? Неужели может служить
помехой знатность? Разве Русудан и Хорешани не были княжнами?..
Лукаво улыбаясь посеребренной чинаре, луна закачалась над благоуханными
ветвями.
Как очутилась здесь Магдана? Да, после картули.
И Даутбек не знал, почему последовал за княжною, скользнувшей в словно
нарисованный сад.
Голубой воздух загадочно мерцал и, маня надеждой, увлекал в лунные дали.
Деревья словно растворились в бледном сиянии, и трава едва прикрыла искрящийся,
как кристалл, родник. Прозрачнее воды, точно вырезанные из стекла, листья
вызванивали таинственный напев, наполняя сад очарованием... И под нежный звон
листьев, поблескивая холодными огоньками, кружились в картули светлячки.
Магдана удивленно оглянулась: сквозь зеленую кисею сверкал сад, сад без
теней, сад грез... Светло-светло, как в детском сне...
Стараясь удержать шум сердца, слушал отважный "барс" застенчивое
признание княжны... Нет, в мрачную Марабду она не вернется! Не надо ей ни
богатства, ни холодной изысканности отца. Ей необходим прозрачный воздух,
необходим свет, как в светлом сне. И радовалась она неудаче княгини Цицишвили,
которая просила владетеля Сабаратиано прислать украшения Магданы. "Будет
выходить замуж, - ответил князь Шадиман, - вручу приданое достойному мужу, а
пока дочь сиятельного князя Шадимана Бараташвили сама себя украшает лучистыми
глазами и змееподобными косами. Многочисленные же фамильные драгоценности могут
лишь утяжелить нежную красоту княжны"... Магдана умолкла.
Не показалось ли ей, что и Даутбек обрадовался такому ответу? Так почему
молчит суровый воин? Почему томит, почему не замечает девичьего волнения?
Неужели сердцу его недоступно сияние луны? Ведь даже для Гиви не тайна, почему
так часто гостит она у Хорешани.
- Все замечают, княжна, что я, Даутбек, готов отдать жизнь за твое
счастье.
- Мое счастье? Видно, оно скрывается за горами, иначе было бы рядом.
- Князь Шадиман ненавидит азнауров даже больше, чем азнауры его.
- А разве нельзя забыть, что я дочь князя?
- Нельзя, князь напомнит об этом, а сейчас не время возиться со "змеями".
- Иногда "барсы" больше приносят огорчений, хотя и приятнее "змей"... - И
Магдана, обронив слезу, убежала в глубину сада.
Не последовал за ней Даутбек: не по-рыцарски пользоваться неискушенностью
чистого сердца. Что может дать он мечте, отягощенный годами прошлого и думами о
предстоящем? Что может дать взамен рая, который таит в себе любовь Магданы? Не
достойна ли она хрустального пера Руставели? Не достойна ли голубого замка,
сооруженного из радостей? Не достойна ли меча, завоевавшего для нее царство
белых слонов?.. А он кто? Трава, которой случайно коснулись ее ножки, пробегая
тропинкой жизни. Он даже не в силах пожертвовать ради нее дружбой... Не в силах
ли?! Что? Кто посмел подсказать такое?! Нет, Димитрия могут вырвать у него
только с сердцем!
Словно слившийся с побледневшей ночью, опустив голову, сидел Даутбек весь
во власти борьбы пламенных желаний и холодного рассудка.
Так его утром и нашли Дато и Хорешани. Отважный "барс" бессмысленно
посмотрел на играющий в росинке луч свежего солнца, на что-то кричащего Дато,
махнул рукой и, дернув калитку, молча вышел из оживающего сада...
Хорешани не удерживала заплаканную Магдану. И она в сопровождении
Димитрия и Матарса выехала в замок Цицишвили, где жила до сегодняшнего дня
спокойно, окруженная заботой крестной.
Нет, напрасно добрая Хорешани успокаивает ее, - вместе с причудливой
ночью исчезло сияние дня...
Долго шумели "барсы", негодуя на ледяного Даутбека. Даже Гиви, кажется,
впервые возмутился: "Да этот окаменелый "барс" и не думал вздыхать, прощаясь с
Магданой!" Но, верно, никто, кроме Дато, не догадывается, как жарки вздохи
друга, когда сон одолевает всех, кроме влюбленных.
Наконец общими усилиями Даутбека затащили в дом Дато. И тут "барсы" с
жаром набросились на друга. Что только не выслушал он! Да, они не поскупились на
сравнения, и Даутбек почувствовал себя одновременно и упрямым ишаком, и
бесхвостым чертом, и кривоглазым евнухом. И еще многими лестными определениями в
пылу дружеского восторга наградили разволновавшиеся "барсы".
Мягче всех убеждал Дато.
Даутбек молчал, внезапно он резко поднялся:
- Если бы даже достоин был светлой княжны, все равно не изменил бы
решения. Какая цена дружбе, если при первом биении сердца способен забыть о
горестной участи Димитрия? Не я ли обещал разделить с ним одиночество сердца?
- Напрасно терзаешься, дорогой. Первый обрадовался бы твоему счастью
Димитрий, ибо он и жалеет Магдану, и восхищается ее гордостью.
- И это знаю, Дато, но так лучше: не пристало мне родниться со "змеиным"
князем.
- Родниться? Да он от позора с ума сойдет!.. И какой вой подымут
остальные Барата в фамильных гробах...
- А я не люблю, когда у меня под ухом мертвецы вопят, особенно в
княжеских бурках. - И, резко меняя разговор, Даутбек засмеялся. - Ты лучше
другим восхищайся! Как ловко Теймураз уничтожил картлийские дарбази Славы! Знал,
шаирописец, чем княгинь переманить: сначала устроил в Телави праздник цветения
миндаля, потом праздник рождения шелка, потом праздник розлива вин, праздник
похищения быка... Говорят, все княгини, подобрав шальвари, гонялись по
Алавердскому лугу за перепуганным бугаем.
"Барсы" переглянулись: довольно насиловать волю друга, довольно терзать
несбыточной мечтой. И, остановившись на празднике похищения быка, принялись
изощряться в фривольных подробностях: рассказывали о джейраноподобных князьях,
которые в угоду кахетинцу умиленно созерцали, как их жены царапали о колючую
ежевику то, что опасно царапать.
- Скажу прямо, дорогой, - заразительно смеялся Дато, - не только быком
готовы угождать кахетинцу.
- Еще бы! Не перестают страшиться воцарения Георгия Саакадзе! Ведь он
предпочитает, чтобы не родовитые жены гонялись за рогатой жертвой, а рогатые
мужья гонялись бы за "львом Ирана".
Кажется, на годы хватило бы насмешек, но вошла Хорешани, и сразу
оборвался разговор не для женского уха. Бурным весельем встретили они известие,
что жирные телята томятся желанием быть растерзанными "барсами", а тугие
бурдючки сами выкатились из подвала.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
- Опять не тот сон! - вскричал Хосро, швырнув в Гассана золоченые коши. -
Когда же ты, радость собаки, увидишь сон, желательный мне?
- О ага мирза, сосуд благовоний, разве я повелеваю снами? Я вижу то, что
аллах благосклонно посылает. Хороший сон, ага. О гебры, - закричал я, - почему
ишак, нагруженный шелковыми коврами, вылез прямо из солнца?
- Что? Ишак? И ты смеешь называть это хорошим сном?! - И обозленный
Хосро, схватив кальян, свирепо запустил им в Гассана.
Ловко увернувшись и наступив на расколотый фарфор, Гассан невозмутимо
продолжал:
- О гебры, будьте свидетелями перед небом - не аллах ли гяуров въехал на
ишаке в священный город? Не за ним ли с мольбой и надеждой бежал народ?
- Замолчи, презренный! - вскричал Хосро, вспомнив замок отца в Кахети,
где любил молиться перед иконой, изображавшей въезд Христа в Иерусалим. - Как
смеешь ты, жир кабана, думать, что народ бежал за ишаком?
- О аллах! За кем же бежать народу, если ишак вез священную поклажу? -
Заметив зловещие пятна на лице Хосро, предвещающие большую битву, Гассан
услужливо пододвинул к Хосро столик с драгоценной вазой, предварительно выхватив
из нее бархатистые розы.
- О ага мирза, дослушай милостиво, и ты увидишь, что ишак тут ни при
чем... Вылез ишак из солнца и оглядывается, где ему разостлать коврик. О ишак,
закричал я, разве ты не узнал дом ага мирзы?.. - Гассан вдруг на миг замолк: он
увидел через решетчатое окно скачущего всадника в шлеме шахского гонца и,
захлебываясь, вскрикнул: - О ишак, ишак, стели скорее коврик под ноги моему ага
мирзе, ибо не по песку же он пойдет к шах-ин-шаху!..
Задыхаясь, вбежал молодой слуга:
- Велик аллах в своем милосердии! От шах-ин-шаха гонец! Да живет шах-иншах
вечно, он призывает тебя.
- Гассан, - завопил Хосро, величественно сбрасывая с себя парчовый халат,
- прими дар! А если беседа со "львом Ирана" будет для меня радостной, получишь и
золоченые коши.
Тинатин вышла на верхнюю террасу сада. В обычной истоме томились пальмы,
опять таинственно журчал фонтан. Но Тинатин знала, - сегодня все необычно.
Сегодня решается поход на Грузию... "Опять моя страна подвергается смертельной
опасности. Сквозь зелень платанов здесь так же будут алеть розы, нежные звуки
лютни нарушать дрему апельсиновых деревьев, а там долины захлебнутся в крови,
стоны разгонят птиц, сгорят города... Пресвятая богородица, защити и помилуй
твой удел! Но, может, победит царь Теймураз? Нет, не царь, а Саакадзе... Тогда
стоны заглушат лютню и кровь затопит Исфахан, как было после Марткоби. Сколько
пыток, сколько виновных и не виновных в поражении погибло мученической
смертью... Плач потрясал ханские гаремы. Каким страданиям подверглись матери,
жены, сестры казненных по велению шаха... О, где найти покой?! Сердце двоится
и... Позор! Я снова молю бога о ниспослании победы грузинскому оружию..."
Тинатин испуганно оглянулась, провела ладонью по лицу, точно смахнула
опасную мысль. Она старалась думать о другом... Шах все больше внимателен к ней.
С годами он остывает и к ласкам молодых наложниц, и даже к законным женам. Лишь
одна Тинатин владеет его сердцем, его мыслями. Уже без ее совета властелин не
решает ни одно дело. Вот и вчера... Ни на минуту не раскаивается она, что
восхитилась мыслью шаха направить в Грузию Хосро-мирзу, а не страшного в своей
жестокости Юсуф-хана. "О мой повелитель, - вскрикнула она, целуя край его
одежды, - Хосро-мирза завоюет тебе непокорные земли, ибо у кого жар в горле, тот
перелезет к источнику даже через колючий забор". Шах долго смеялся: "Бисмиллах,
этот мирза уже пятый плащ на майдане покупает, совсем готов для воцарения в
Грузии, - одного не хватает: моего благосклонного повеления. Твои уста изрекли
истину: я свое царство умножил мечом, пусть и мирза мечом добудет грузинский
трон... Иншаллах, Хосро-мирза возглавит грозное нашествие иранских войск на
Гурджистан".
Тинатин вздохнула. "Сколь милостив бог к моей Картли, - думала она. -
Хосро - грузин; может, подобно мне, призывает тайно в помощь пресвятую
богородицу... Потом Хосро - Багратид, родственник... Кто в Картли не вспомнит,
что отец Хосро, царь Кахети, Дауд, был братом Симона Первого, деда Луарсаба
Второго? Багратиони много веков славились рыцарством. И Хосро не захочет
восстановить против себя царство, где надеется царствовать. Пусть царствует в
Кахети, а Луарсаб в Картли... Как разумно поступила она, укрепив желание шаха
направить в Грузию царевича Хосро".
Размышления Тинатин прервала вбежавшая Гулузар. На ее густых ресницах
дрожали слезинки. Прижимая к себе маленького Сефи, она бросилась к ногам
Тинатин:
- О моя повелительница, о госпожа моей жизни, защити мое дитя! Что сделал
тигрице мой сын? Он прекрасен, как луна в четырнадцатый день рождения, и
отважен, как Сефи-мирза.
И Гулузар, торопливо глотая слезы, рассказала, как Зюлейка зачастила к
ней, все высматривая, как навязчиво стала присылать с хитрой служанкой, будто
для игры, буйного Сэма, после ухода которого дом походил на растерзанную мутаку.
И сегодня пришел Сэм и разбил ее любимую чашечку, подарок Сефи-мирзы, потом
начал душить котенка. Всегда тихий, маленький Сефи вдруг бросился на Сэма и
вырвал из его рук полуживого котенка. "О госпожа, разве сын благородного Сефимирзы
может спокойно смотреть, как мучают беззащитных?" Тут Сэм стал так
кричать, что сбежались из других домов хасеги и служанки. Завистницы притворно
закричали: "Аллах, аллах! Сэма убивают!" Вдруг ворвалась Зюлейка и собрала
воплями еще больше людей. Она кричала, что Гулузар хотела убить Сэма, чтоб ее
"волчонок" остался единственным сыном у Сефи-мирзы. Видя, что многие не
поверили, она набросилась на маленького Сефи и убила бы его, если бы преданная
служанка не схватила Сефи и не побежала к царственному порогу Лелу. А когда она,
Гулузар, попросила Зюлейку больше не присылать к ней Сэма, то разъяренная
тигрица набросилась на нее, вцепилась в волосы, пыталась разодрать лицо, насилу
служанки оттащили злодейку прочь; а Сэм беспрестанно кричал: "Подожди, вырасту -
гвоздем выколю глаза твоему сыну!"
- О моя госпожа, я проникла в хитрость Зюлейки; она решила отвратить от
меня Сефи-мирзу, моего повелителя, ибо, спасаясь от дикого крика Зюлейки, он все
чаще сидит в покоях маленького Сефи, слушая мои песни, или, играя с Сефи, учит
его: "Скажи: "Лучшая из лучших во вселенной царственная Лелу, мать Сефимирзы..."
- Лучшая из лучших - красивая мать Сефи-мирзы! - пролепетал маленький
Сефи и, обняв шею Тинатин, покрыл лицо ее поцелуями.
Растроганная Тинатин прижала к себе мальчика и твердо заявила, что
переселит Гулузар подальше от Зюлейки и поближе к ней, Лелу. Она и Сефи-мирза
совместно решат, как оградить Гулузар от тигрицы. Пусть Сефи пригрозит разводом,
лучшим средством для успокоения жен мусульман. Тинатин так разволновалась, что
хотела немедля послать за сыном, но неожиданно прибыла Гефезе, и вмиг, словно
рой пчел, налетели жены шаха. Они пользовались любым случаем, чтобы оставить
свои скучные дома и поспешить в веселые, всегда наполненные изысканной речью и
дастарханом покои Лелу, любимой жены шаха.
Едва взглянув на дорогу, Тинатин поняла, что посещение ее вызвано важным
делом. Но обе продолжали потакать шуткам рассказчиц. Особенно смешила их третья
жена шаха, изображавшая кичливую ханшу, вторую жену Юсуф-хана.
Поглядывая на Гулузар, чуткая Гефезе поняла, - и ей не сладко от Зюлейки.
Взяв на руки маленького Сефи, Гефезе ласками вызвала улыбку на порозовевшем лице
взволнованной наложницы...
Как видно, звонкий смех вызвал любопытство солнца, ибо оно упорно
стремилось проникнуть через разноцветное окно. Но, слегка вздув воздушные
складки, розовая занавесь решительно преградила путь опасному в полуденную пору
гостю.
Нежный фимиам плыл из серебряных курильниц, и в фиолетовой дымке арабские
столики, причудливые вазы, шелковые ковры, тахты с атласными подушками, даже
сами женщины, звенящие драгоценными украшениями, казались фантастическим
видением.
- О моя царственная Лелу! - вдруг вскрикнула Гефезе. - Почему не вижу я
среди пышного куста розу Гурджистана?
- Да будет для Нестан, возвышенная умом и сердцем Гефезе, твое
благосклонное внимание бальзамом. Она все еще во власти тоски и черных дум о
коварном князе.
- Не найдешь ли ты, великодушная Лелу, своевременным, чтобы я сказала
княгине слова утешения? Может, она услышит мольбу моего красавца Джафара и
пожелает владеть его сердцем?
- Это ли не ниспослание аллахом луча солнца в темную пещеру страданий!..
О моя Гефезе! Поторопись с дарами к обкраденной судьбой, верни ей надежду на
счастье, и я буду сопутствовать тебе, как малый спутник большой звезды.
В не менее изысканных выражениях попросив вторую жену шаха быть
приветливой хозяйкой и не позволить скуке пробраться в покои веселья, Тинатин и
Гефезе вышли из сказки теней в суровую действительность. Пройдя два зала, они
остановились у оконной ниши. И хотя их здесь никто не мог услышать, они близко
склонились друг к другу, и только шепот слегка колебал прозрачную кисею.
- О аллах, что будет с царем Луарсабом, если шах-ин-шах поверит змеиному
языку Баиндура, раздосадованного тем, что до "льва Ирана" все же дошел слух о
Кериме, раздобывшем важные сведения в Гурджистане? Проклятый Баиндур-хан, боясь
соперника, тайно переслал послание своему родственнику, а сын ада, Юсуф-хан,
всем известный свирепостью, так прошипел в золотое ухо шах-ин-шаха: "Керим
собака! Гуль! Он предался Саакадзе, с которым снюхался еще в Исфахане, и в угоду
шайтану туманит мысли полководцев шаха, снабжая их ложными сведениями".
- Да отсохнет у скорпиона язык, чем провинился перед ним Керим?
- Разве тебе, алмазная Лелу, не известно, что скорпион, не успев ужалить
другого, жалит себя, целясь в свой собственный хвост?
- Но благородный Караджугай неужели не защитит невинного?
- Защитил, вот почему шах-ин-шах не разрешил Баиндуру самому замучить
пытками Керима, а приказал явиться к нему на грозный опрос.
- О аллах! Керим здесь?!
- Еще солнце как следует не проснулось, а Керим уже ждал у порога нашего
дома... Ничего не утаил от моего Караджугая правдивый Керим. И причину гнева
Баиндура раскрыл... да унесет шайтан к себе на ужин подлого хана!.. Желая
поскорей вернуться в Исфахан и не смея ослушаться шах-ин-шаха, грозно
повелевшего ему хранить жизнь царя Картли, проклятый задумал уготовать Луарсабу
случайную смерть. То камень вдруг свалился, когда царь должен был выйти в сад на
обычную прогулку, то змея оказалась у лестницы, по которой проходит царь,
скорпиона вдруг нашли в покоях царя... Но зорко следит верный Керим, и ничего не
удается изворотливому лжецу. В ниспосланной аллахом смелости Керим даже
предупредил Али-Баиндура, что змея может перелезть через забор и ужалить жен
хана, и хорошо, что он, Керим, вовремя заметил в стене башни расшатанный камень,
иначе камень мог бы свалиться не на того, для кого был предназначен, и, словно
не замечая глаз Баиндура, извергающих зеленые молнии, закончил: не сочтет ли хан
уместным довести до острого слуха благородного Караджугай-хана о проделках
глупого Баиндура? А правоверным известно, что случается с ослушниками воли "льва
Ирана"... Взволнованнее становился торопливый шепот: "Спасти Керима!.. Спасти,
если аллаху будет угодно..."
Отодвинув столик с изысканным дастарханом, присланным царственной
подругой, Нестан оперлась на атласную подушку. В тонких пальцах забегал желтокрасный
янтарь. "Что дальше?" - в сотый раз спрашивала себя Нестан. Отчаяние,
охватившее ее в первые дни, исчезло. Нет, она не доставит радости изменнику
Зурабу, не примет яд, не разобьет голову о железную решетку... Очнувшись от
тяжелого обморока, она вдруг неистово закричала: "Церковь покровительствует
изменнику! Венчала с другой!.." Как смел арагвинец так подло забыть ее муки? Изза
коршуна попала она в черную беду!.. Но кто передал ей эту радостную весть,
присланную Караджугай-хану проклятым Али-Баиндуром? Зюлейка!.. Она подкралась
несмотря на осторожность доброй Тинатин. Говорят, не успела хорошо понять, о чем
шипела змея, как упала она, Нестан, на пол, словно с дерева яблоко... Два месяца
лежала ни живая и ни мертвая... И сейчас не знает - жива или уже похоронена...
Тинатин умолила шаха позволить ей переселиться в дом царственной Тинатин. Как
нежная сестра, ухаживает за ней подруга ее детских лет. Теперь открыто гуляют
они в саду, вспоминая Метехи. Грузинская речь ласкает слух, слова утешения льют
бальзам на раненое сердце. Но стоит ей остаться одной, снова и снова преследуют
ее видения... Вот она стоит под венцом с Зурабом, вот скачет с ним на горячем
коне... Развевается тонкое покрывало - лечаки... Зураб оглядывается на отставших
оруженосцев, порывисто обнимает ее и жарко целует в дрожащие губы... Все ушло в
вечность!.. Что дальше? Страдание, печаль? Зачем?.. Четки выпали из похолодевших
пальцев. Нестан уронила голову на подушку. Кто знает, что такое тоска? Какая
страшная, назойливая гостья! Нет, приживалка! Она вгрызается в сердце, и капля
за каплей уходит жизнь... Что делать? Куда бежать от себя, как сбросить тяжелые
мысли?
Как от мрамора, веет холодом от щек Нестан. Судорожно стиснули пальцы
золотую кисть подушки. Нестан лежит неподвижно, силясь забыть о жизни, не
знающей милосердия и щедрой на жестокость. И вошедшие Тинатин и Гефезе застали
ее запутавшейся в мыслях, как в сетях.
В комнате "уши шаха" царило оживление, предвещавшее важные события. Но
раньше чем выслушать вернувшихся накануне Булат-бека и Рустам-бека, шах пожелал
выслушать своих советников. Эреб-хан тоже только что вернулся, он объезжал
северные провинции - Курдистан, Гилян, Азербайджан. Там, иншаллах, тысячи при
звуках первой флейты выступят в поход на Гурджистан. С юга, из Фарсистана,
вернулся Иса-хан, муж любимой сестры шаха. Веселый, красивый, он одним своим
видом вселял надежду на победу. Пусть прикажет "солнце Ирана", и его рабы
истребят непокорных гурджи. Что они перед грозным "львом Ирана"? Прах! Больше
ждать не стоит, пусть повелитель земли скажет алмазное слово.
- Аллах удостоил меня узнать много драгоценных слов горячего Иса-хана, но
аллах не забыл подсказать мне, своему ставленнику, алмазное слово: осторожность.
Да не устрашит моих полководцев Теймураз, величающий себя царем, не устрашат
князья Гурджистана, мнящие себя владетелями. Но кто видел побежденного в битве
Саакадзе? Кто забыл хитрость сына собаки, Саакадзе, с турками? Шайтан свидетель,
не Абу-Селим-эфенди ли, сын гиены, славится хитростью лисицы и зрением ястреба?
Сколько опытных лазутчиков возвратилось из земель Картли, а кто из них обогатил
наш слух? Не успеет один поклясться на коране: "Аллах, аллах, Дигомское поле
кишит, как червями, войском гурджи", как другой спешит на коране поклясться, что
на Дигоми он, кроме ветра, никого не встретил. Не успел мулла за ним захлопнуть
коран, как третий прискакал и, положа руку на коран, услаждает наш слух тысячей
и одной ночью. Оказывается, Зураб, сын волка, согнал на Дигоми княжеские
дружины, а куда пропали азнаурские, только шайтану известно. Но Саакадзе, сын
совы, готовится к встрече с войском "льва Ирана". Да будет вам, ханы, известно:
ни меткостью стрел, ни рыбьими пузырями с зеленым ядом, ни пушечными ядрами, -
это Саакадзе предвидит, - а лишь только неожиданностью можно поразить коварного
шакала, возомнившего себя барсом. Мудрость святого Сефи совпадает с моими
мыслями... Придумайте, ханы, новые ходы на шахматном поле, и, иншаллах, вам не
придется созерцать зад дикого зверя, следуя за хвостом его коня.
- Ибо сказано: не засматривайся на чужой хвост, когда свой еле помещается
в шароварах.
Вслед за шахом засмеялись советники, как всегда, благодарно глядя на
Эреб-хана.
Повеселев, шах приказал впустить беков, вот уже три часа ожидающих у
порога справедливости и счастья.
Булат-бек и Рустам-бек привезли шаху Аббасу из Московии благоприятные
вести. Но лишь только мамлюки несколько отодвинули в сторону голубой ковер с
изображением "льва Ирана", угрожающе вскинувшего меч, и выразительно указали на
вызолоченную дверь, Булат-бек затрясся, как лист пальмы под порывом обжигающего
ветра пустыни, а Рустам-бек похолодел, словно провалился в прорубь северной
реки.
Они вошли в комнату "уши шаха" бесшумно, на носках, и, смутно разглядев
шаха Аббаса, сверкающего алмазами в глубине, как божество, пали на колени и
склонились в молитвенном экстазе.
Шах Аббас согнал с губ усмешку и полуопустил тяжелые веки, не упуская
беков из поля зрения.
Ханы-советники отодвинулись от тронного возвышения и, восседая на
ковровых подушках, отражали на своих лицах, как в прозрачной воде, настроение
властелина.
Выждав, шах Аббас чуть наклонил голову и доброжелательно произнес:
- Аали - покровитель - первый из первых, Аали - покровитель - последний
из последних. Булат-бек и Рустам-бек, во славу Ирана, единственного и
несокрушимого, говорите о Русии.
Булат-бек привстал и раболепно приблизился к тронному возвышению на два
шага. Он подробно рассказал о почете, оказанном посланцам шаха, о подарках, о
царе и патриархе и закончил:
- Шах-ин-шах наш! Спокойствие персиян, шах-ин-шах справедливый! Все, чего
пожелал ты достигнуть в Русии, ты достиг. Свидетельствуем об этом мы, рабы твои,
послы мудрости царя царей и прозорливости "солнца Ирана".
Шах Аббас, роняя слова, будто жемчужные зерна, медленно произнес:
- Что повелел передать мне царь Русии?
- Да исполнится все предначертанное тобой! - фанатично воскликнул Булатбек.
- Царь Русии повелел донести до твоего алмазного уха, что следом за нами он
посылает к тебе, шах-ин-шах, послов. Они везут благоприятные грамоты и дары
дружбы.
- Пусть свершится угодное аллаху! Но как встретили царь гяуров и патриарх
неверных халат Иисуса? Говори без лишних восхвалений и сравнений.
- Велик шах Аббас! Полинялый халат Иисуса встречен царем Русии как
вестник святого неба. Но патриарх Филарет - хитрый жрец церкови. Дабы доказать
русийцам, что ты облагодетельствовал церковь Христа, возвратив ему халат, в
котором Христос мученически прощался с земным миром, патриарх смело подверг
святыню испытанию чудом.
Шах бесстрастно взирал на беков. И так же бесстрастно взирали на них
советники-ханы.
Рустам-бек приложил руки к груди, затянутой в парчу, и, призвав на помощь
"святое кольцо", продолжил:
- Шах-ин-шах, да живешь ты вечно! Нам неизвестно, почему гяуры решили
дважды четыре раза открыто испытать святыню чудом, но святыня испытана, и чудо
совершилось. Теперь Иран и Русия друг для друга - как лев для льва.
Ханы незаметно переглянулись. Караджугай погладил сизый шрам, а Эреб-хан
так глубоко вздохнул
...Закладка в соц.сетях
