Жанр: История
Пещера
...мен Исидорович, входя
в магазин. Приказчик, причесывавшийся перед зеркалом, поспешно к нему повернулся. - T-n
Abend, - совсем как немец и как старый знакомый, повторил Семен Исидорович. Справляясь
не без труда с дыханием, он объяснил, что желает купить ту русскую машину, о которой
спрашивал позавчера.
Приказчик, видимо, не совсем довольный, тотчас достал машину. Она была прелестна: все
в ней, и клавиши с металлическими ободками, и блестящие лакированные стенки, и
сверкающая сеть рычажков, и золотые буквы Remington на черном лаке, все было
необыкновенно изящно. Приказчик вставил под валик листок бумаги. Семен Исидорович
перепробовал все буквы, - они отпечатывались так отчетливо, что было любо смотреть. Он
передвинул бумагу на валике, попробовал регистры, движение назад - все работало
превосходно. Радость переполняла сердце Кременецкого. У него даже чуть закружилась голова.
Приказчик, поглядывая на часы, быстро объяснял, как надо менять ленту. Это было довольно
сложно, но ведь до перемены ленты еще далеко?
- Наши ленты держатся пять-шесть месяцев... Вот здесь, в этой брошюре все объяснено
очень подробно, с рисунками...
- Да, да, очень благодарю... Я что-то хотел еще спросить, не помню... Да.
Семен Исидорович пробежал взглядом клавиши. Вопросительный знак был, но
восклицательного знака не было. "Ах, какая досада!.." Он обратился к приказчику, но забыл,
как по-немецки восклицательный знак. Вопрос у него вообще как-то не вышел. Семен
Исидорович пояснил движением пальца по бумажке. - Ausrufungszeichen? Приказчик
признался: к сожалению, восклицательного знака нет.
- Но вы можете его поставить? Вместо чего-нибудь другого?
- Разумеется. Очень охотно.
Семен Исидорович колебался: поставить ли восклицательный знак вместо процентов или
вместо номера, - вот он, под цифрой 8. Ему жалко было лишиться и того, и другого: все-таки
может понадобиться. "Нет, проценты никогда не понадобятся... Можно ведь написать и
буквами: столько-то процентов..."
- Пожалуйста, поставьте вместо процентов.
- Очень охотно. Послезавтра будет готово... Куда прикажете послать?
- Как послезавтра? - испугался Семен Исидорович. - Мне необходимо сегодня. -
Приказчик удивленно на него взглянул и пояснил, что сегодня заменить букву никак нельзя:
магазин сейчас закрывается.
- Но тогда не надо менять! Тогда пусть сейчас будет так, как есть! А через два-три дня
вы это замените.
- Очень охотно. Всегда к вашим услугам. И в случае какой-либо починки, машина нами
гарантируется на год.
- Починка? Как, только на год? Разве это непрочная машина? - опять заволновался
Семен Исидорович.
Приказчик его успокоил уже с легким нетерпением: нет, машина чрезвычайно прочная, но
все может быть, не правда ли? Например, если она упадет? В течение года магазин исправляет
бесплатно, это и есть гарантия.
- Ах, да, я было не понял... Так, пожалуйста, пошлите сейчас же. Вот мой адрес...
Однако, к большому сожалению приказчика, оказалось, что сегодня нельзя и послать
машину на дом: мальчик-велосипедист уже уехал.
- ...Завтра утром, если нужно, в восемь часов, машина будет доставлена совершенно
точно.
Семен Исидорович рассердился. Как завтра? Как нельзя доставить? Ему необходимо
сегодня, необходимо.
- Очень жаль. Сегодня совершенно невозможно, магазин, собственно, уже должен был
бы закрыться. У нас здесь очень строго, - печально и сухо говорил приказчик, видимо, не
смягченный ценой покупки. Он даже демонстративно опустил, с грохотом, штору на одном из
двух окон магазина.
- В таком случае, я ее возьму с собой, - оскорбленно сказал Семен Исидорович.
Приказчик выразил крайнее сожаление, еще раз с удивлением взглянув на покупателя. -
Машина довольно тяжелая. Разве на автомобиле?
- Да, на автомобиле. Здесь поблизости есть автомобили?
- В двух шагах отсюда стоянка. Первый угол направо... Я могу, если угодно, позвать?
- Благодарю вас, не надо.
Приказчик накрыл машину крышкой и показал Семену Исидоровичу, как это делается.
Затвор крышки приятно щелкнул, образовался изящный ящик. Кременецкий заплатил деньги и
холодно выслушал извинения приказчика. "Если б господин пришел немного раньше...
Мальчик всегда уезжает в шестом часу с покупками и больше не возвращается. Но автомобили
стоят совсем близко..." Семен Исидорович взял машину. Она, в самом деле, была очень тяжела,
пришлось держать ее обеими руками перед грудью. Приказчик с сочувственным и виноватым
видом отворил дверь магазина.
- Может, прикажете подозвать автомобиль?
- Да, пожалуйста, - сказал Семен Исидорович. "Какие у меня с ним могут быть счеты?
Да он и не виноват..." - Приказчик побежал за автомобилем. Семен Исидорович медленно
пошел за ним, чуть задыхаясь и пошатываясь под грузом. "Это ничего... Это сейчас пройдет, -
подумал он. - Что не гулял, это тоже ничего, не каждый день... Сейчас приеду домой, там
горничная ее возьмет или шофер... Немного отдохну и потом, после ужина, сяду за работу. А
что восклицательного знака нет... Все-таки, я не думал, что она такая тяжелая... Вот, это
подъезжает автомобиль..." Вдруг его с страшной силой ударило в грудь, Семен Исидорович
задохнулся, раскрыл рот, выронил машинку и взмахнул руками, почувствовав невыносимую
боль в груди, в ноге. Что-то внизу загремело, зазвенело. "Разбилась! Что это?.. С колена
содрало кожу... Господи, что же это!.." Подбегавший приказчик перевернулся в воздухе.
Автомобиль изогнулся и опрокинулся. Кременецкий с хрипом упал на мостовую.
Для Муси устройство обеда еще было непривычным делом. Она и чувствовала себя почти
как перед экзаменом, хотя за обед отвечала гостиница, на которую можно было положиться.
Вернувшись из Курзала, Муся зашла в ресторан и еще раз, не без волнения, все осмотрела, как
экзаменующийся в последний раз просматривает конспект за час до экзамена. Отведенный им
на террасе лучший, угловой стол был очень уютен. Вина выбрал Клервилль: рейнвейн,
шамбертен и шампанское; перед обедом еще должны были подать коктейль. "Не много ли?.. А
впрочем, они пьют, как извозчики. И отлично... Право, все будет очень мило, особенно когда
зажгут эту настольную лампу с красным абажуром..." Сообразуясь с люстрами, Муся выбрала
для себя за круглым столом самое выгодное место. "Справа будет Браун, слева Серизье..." Она
велела метрдотелю убрать цветы в высокой, узкой, легко опрокидывающейся вазочке и
положить на стол, прямо на скатерть, несколько роз, - перед самым обедом и не очень много.
В парикмахерской гостиницы уже горели лампы, хотя на дворе еще было совершенно
светло. Вид этой небольшой, необыкновенно ярко освещенной комнаты, мрамор и красное
дерево столов с белыми тазами, блестящий никель кранов, пульверизаторов, цилиндрических
приборов, многочисленные зеркала, горы белоснежного белья, красные, зеленые, розовые,
желтые флаконы на полках и в висячих стеклянных шкапчиках, стоявший в комнате легкий
спиртной запах, - все это доставляло беспричинную радость Мусе. Парикмахер, странно
потрясая щипцами, восторженно хвалил ее волосы. Одновременно с завивкой, миловидная
дама, со слегка обиженным видом, полировала ей ногти. Это сочетание двух производившихся
над ней работ еще усилило у Муси радостное впечатление напряженной деятельности. Приятны
были даже глупые комплименты парикмахера, - так столичный артист на гастролях не без
удовольствия читает похвалы в провинциальной газете. - "Ah, Madame, des cheveux comme ca,
je peux bien dire qu'on n'en voit pas souvent de nos jours" , - говорил парикмахер с
озабоченным видом, явно означавшим тревогу за будущее дамских волос. Этот старательно
стилизованный под дурачка человек оказался художником своего дела, и Муся по первым же
его движениям оценила подлинный дар, - как папа Бенедикт XI оценил гений Джотто по
нарисованному им обыкновеннейшему кругу. Миловидная дама находила преувеличенными
похвалы парикмахера и подчеркнуто-неприятно молчала. Она, по-видимому, не одобрила и
бриллиантовых шпилек, которые парикмахер взял у Муси с восторженным "Oh!.." и очень
ловко вколол в шиньон... "Да, все хорошо, чудесно, - думала Муся, - потом будет
шампанское, Браун... Я скажу ему... Нет, не надо придумывать наперед, буду говорить, что
придет в голову, и выйдет отлично..." - "Выйдет отлично", - подтверждало милое зеркало в
белой раме. У Муси были любимцы среди зеркал. - "Выйдет отлично", - подтверждала
своим треском машинка. Ток нагретого воздуха щекотал кожу. Запах жженой бумаги и
одеколона приятно смешивался с грушевым запахом лака для ногтей. Муся радостно вспомнила
о своем подарке отцу, которому эта машинка доставила такое удовольствие. "Бедный папа", -
подумала она привычными в последнее время словами.
Потом у себя в номере Муся долго занималась туалетом. Надела черную combinaison
под черное тюлевое платье, и к нему темно-серые чулки, - такое соединение было последней
парижской новинкой; едва ли впрочем Браун или даже Серизье могли оценить это или хотя бы
заметить. "Да, все-таки вышла отличная поездка!.. Сегодня, после шампанского, я знаю, будет
мило, я всегда это чувствую наперед..." Ей хотелось играть на рояле, но рояля не было. Это для
нее было большим лишением - после Петербурга они все время жили по гостиницам. "Как
только устроимся, прежде всего купим Стейнвэй... И, право, надо будет заняться музыкой
серьезно..." Ей вспомнился концерт знаменитого пианиста в тот день, когда Вильсон читал о
Лиге Наций, - наглые, торопливые звуки, наскакивавшие на божественную простую фразу
той сонаты. - "Торопись, проходи, некогда", - говорили эти звуки, которым не поддавалась
божественная фраза. "Теперь я совсем иначе буду ее играть", - подумала Муся, надевая
драгоценности перед зеркалом. Это зеркало было не такое милое, как то в парикмахерской; но
она и в нем была очень хороша. Вдруг на столе неприятно-резко прозвучал телефонный звонок.
Муся вздрогнула. "Что такое?.." Ей сразу пришло в голову самое неприятное, что могло
случиться. "Браун отказывается от приглашения? Нет, это теперь было бы просто грубо!.."
Муся поспешно подошла к аппарату. Незнакомый мужской голос печально и твердо спрашивал
господина Клервилля. "Слава Богу, не то..."
- Господина Клервилля нет дома... Кто говорит?
Незнакомый человек помолчал несколько секунд и спросил, еще печальней и
настойчивей, госпожу Клервилль.
- Это я... Что такое? - произнесла, бледнея, Муся. Мысль об отце вдруг ее поразила.
"Нет, не может быть, ведь два часа тому назад было совсем хорошо..." - Что? Кто говорит?
Говорил хозяин виллы "Альпийская Роза". Госпожу Клервилль просят немедленно
приехать... "Да, немедленно, сию минуту. По телефону неудобно говорить... Да, к сожалению,
господину Кременецкому худо..."
- ...Я ...Я сейчас, - сорвавшимся голосом сказала Муся. Она повесила трубку, снова
было схватилась за нее, но уже было поздно: сообщение прервали. "Боже мой, что же это! -
задыхаясь, подумала она. - Нет, не может быть, ведь только два часа тому назад..." Муся
растерянно взглянула в зеркало. "Что ж это... Так бежать, в этом платье? Не переодеваться
же... А обед!.. Куда звонить? Его там не знают. Он сказал: худо... Неужели?.." У нее вдруг
рыданья подступили к горлу. Она опустилась на стул, потом вскочила, побежала к двери,
вернулась за манто и выбежала в коридор.
Решено было устроить похороны без религиозных обрядов. Семен Исидорович по
документам значился лютеранином. Мусе однако показалось странным приглашать пастора, -
так представление о пасторе не связывалось в ее памяти с отцом. Тамара Матвеевна лежала в
кресле, то безжизненно как труп, то истерически рыдая и колотясь головой о стол. Муся все же
спросила ее, как следует похоронить отца. Получить ответ было нелегко. Тамара Матвеевна
долго не понимала, чего от нее хотят, затем проговорила: "Сделай, как хочешь, Мусенька,
дорогая... Сделай, как нужно", - и зарыдала. Через некоторое время она вспомнила, что
однажды в Петербурге Семен Исидорович, после чьих-то похорон, выразил удивление, отчего в
России не разрешают сжигать тела, - ведь это чище и красивее.
- Так он сказал, папа, папа, я помню... Это он в столовой сказал, за столом, на его
месте... На его месте... Я все помню... Я все отлично помню... Откланяться... Он сказал: честь
имею откланяться... - рыдая, говорила Тамара Матвеевна.
- Тогда, по-моему, вопрос решен, - ответила Муся и попросила мужа навести справки
на кладбище.
На эту ночь Муся осталась в "Альпийской розе". Хозяин, добрый и приветливый человек,
тяжело вздыхая, сделал все, что мог, несмотря на огорчения и неудобства, которые причинил
ему русский гость. Жилец, снимавший комнату рядом с Кременецкими, с полной готовностью и
даже с видимым облегчением, согласился уступить свой номер вдове умершего соседа и
перебрался во второй этаж. Нашлась комната и для Муси. Клервилль привез жене все нужное
из Национальной Гостиницы и довольно настойчиво говорил, что и сам останется в
"Альпийской розе". Но Муся решительно это отклонила.
Около полуночи Тамара Матвеевна задремала в кресле - ни за что не хотела лечь в
постель, - потом проснулась с ужасом и стыдом - как могла заснуть! - и снова заснула.
Муся перешла в свою комнату. На столе лежал незапечатанный конверт, адресованный на ее
имя. В нем оказалось объявление на плотной глянцевитой бумаге, очень похожее на те, что
раздаются в агентствах по устройству путешествий. В объявлении подробно излагались, на
немецком языке, преимущества сожжения тел; перечислялись ученые, политические деятели,
титулованные лица, очень сочувствовавшие такому способу погребения; указывалось, что в
сожжении нет ничего противного религии и что сам Лютер отзывался о нем одобрительно.
Были и рисунки, со странными названиями: урна, крематорий, колумбарий. Исходил листок от
союза крематистов , - в этом слове Мусе показалось что-то гадкое и страшное. Но в рисунках
ничего гадкого не было: нарядные чистенькие залы, напоминавшие не то помещение банка, не
то ботанический кабинет. "И слово какое-то ботаническое: колумбарий ", - подумала Муся,
содрогаясь. На оборотной стороне листка были напечатаны немецкие стихи. Муся, совершенно
измученная, села в кресло, положила листок, затем снова взяла его со стола. "Wenn ein Mensch,
ein faulend Aas, - Liegt unter Erd und Gras, - читала она машинально, - In und auf ihm
Wurmer, Kafer, Sagen Sie: "der mude Schlafer..." "Что же это? Ведь это издевательство?" -
сказала Муся и заплакала.
За эти ужасные пять часов она просто не имела времени подумать об отце. Теперь у нее в
памяти встал какой-то вечер в Петербурге, осенний или зимний холодный вечер, уютная
комната, ярко освещенная желтоватым светом... Муся не представляла себе, какой это был
вечер и какая комната, - в их квартире как будто такой не было, - да она и не видела этой
комнаты ясно, - только теплый желтый свет, особенно уютный от холода и мрака на дворе. В
этой комнате ее отец делал что-то уверенное, радостное, доброе. Может быть, это было в
суде, - он говорил речь? нет, речи не говорил, - может быть, он шутил с товарищами
где-нибудь в буфете суда, или дома готовил с помощниками дело? От этого неясного,
непонятного воспоминания о чем-то никогда, быть может, не происходившем у Муси вдруг
рыдания подступили к горлу; ею овладела такая тоска, какой она не испытывала даже в первые
минуты, отчаянно рыдая над мертвым телом отца.
"Да, да, что ж делать теперь? - утирая слезы, говорила себе Муся. - Недостаточно
любила, теперь поздно, теперь поздно... Только соблюдала приличия: отвечала на письма, вот и
сюда приехала... И этот подарок!.." Мысль об ее подарке отцу, доставившем ему такую
радость, была единственным утешением, - хоть доктор и говорил, что смерть, collapsus
cardiaque , последовала от усилия: со слов растерянного приказчика выяснилось, что
иностранный господин захотел сам снести машинку в автомобиль, как он, приказчик, ни
убеждал этого не делать. "Да, он был так рад, так рад... Если б я знала!.. Как много еще можно
было сделать, чтобы скрасить его жизнь!.."
За открытым окном раздался томительно-сладкий свисток уходящего вдаль локомотива.
Муся вытерла слезы. "Что ж, жить все-таки надо... Будут дети... Нет, нельзя откладывать,
слишком страшно!.. Все-таки у меня еще целая жизнь впереди. Мама? Что я сделаю с ней,
несчастной? Это было очень благородно, что Вивиан тотчас предложил поселить ее вместе с
нами... Я и к нему была несправедлива, теперь надо будет и с ним все поставить по-другому:
чище, лучше, добрее. Я люблю его, он свой... (свисток поезда повторился еще дальше, слабее и
таинственней). Да, надо жить... Что ж делать? Послезавтра похороны, потом сейчас же, сейчас
уехать..." Муся снова взяла со стола листок, точно там могло быть объяснено и то, как уезжают
после похорон. "Glaubt, das schonste war' noch heut' - Das Verbrennen alter Zeit; - Feuer lasst
zurucke keine - Totenkopf und Totenbeine..." "Нет стыда у этих людей..."
Муся разделась и, вздрагивая, легла в постель. Она уже почти год не спала одна. В
несессере, привезенном ей Клервиллем из Национальной Гостиницы, был и роман, который она
читала в последние дни. "Может быть, чуть-чуть бестактно, но заботливо, мило, - с
нежностью подумала Муся. - Нет, даже и не бестактно..." Она попробовала заглянуть в
роман. Сухой, насмешливый, литературно-искусный рассказ о женщине, бросившей светские
узы для свободной жизни, а затем свободную жизнь для чего-то еще, и под конец вернувшейся
к светским узам, не заинтересовал Мусю. В романе выводились те самые весело-аморальные,
цинично-мужественные, иронически настроенные, элегантные люди, которые ей нравились; и
тон был тот, что ей нравился: пора бросить старые, глупые слова, - о них и вспоминать в наше
время стыдно, - нужно жить во всю полноту, ничего не пропуская, нужно испытать все
ощущенья, вот что главное... Но уж очень этот тон был теперь далек и невозможен. В соседней
комнате стоял гроб. Муся потушила лампу. "Как я могла еще вчера с удовольствием это
читать!" В окне противоположной комнаты погас свет. У стены потемнел шкаф для платья,
дешевенький, плохо закрывавшийся шкаф, с полками, выстланными газетной бумагой. "Как он
бедно жил, папа, в последние месяцы!.. Они берегли каждую копейку. Я ведь не знала всего
этого. Да папа и не взял бы у меня денег... Но уход был за ним очень хороший. Вот и
консилиум был... Не помог консилиум... - "Всех их в мешок да в воду", - вспомнила она.
И перед ней снова встала залитая желтоватым светом комната в Петербурге, где прошла
бодрая, шумная, радостная жизнь, теперь закончившаяся так непонятно... Муся долго лежала в
темноте, глядя в окно неподвижным блестящим взглядом. Где-то медленно били часы.
Начинало рассветать. "Да, я в последнее время жила слишком быстро... Надо переключить
жизнь на другую скорость, вот как в автомобиле... И все теперь должно стать другое... Хочу
чистой, доброй, хорошей жизни", - думала Муся, сама удивляясь своим мыслям.
Утром Серизье прислал венок с милой и трогательной надписью, - он совершенно не
знал отца Муси. Хозяин "Альпийской розы" возложил на гроб букет. Несколько цветков,
конфузясь - имеет ли право? - принесла горничная, прислуживавшая Кременецким. Люди
проявляли много участия к горю родных умершего. Меннер с женой просидел с ними
несколько часов, все говорил о Семене Исидоровиче, о себе, о смерти и замучил Мусю. Но
Тамаре Матвеевне его участие было приятно, - если что-либо вообще ей теперь приятно могло
быть. Зашел и украинский знакомый. Зашел - правда, очень ненадолго - Браун. Владелец
магазина, где была куплена пишущая машинка, вернул за нее деньги, узнав, что она не нужна
семье умершего покупателя, - вычел только восемь франков за починку. А распорядитель из
похоронного бюро, приходивший к Клервиллю для переговоров, очень правдоподобно
прослезился при виде Тамары Матвеевны, - Клервилль усмотрел в этом фамильярность и
лицемерие, однако он ошибался: распорядитель плакал на всех похоронах - правда, по
привычке, но искренно.
На следующий день пришло несколько телеграмм, Муся невольно останавливалась
мыслью на том, кто как узнал, кто как мог принять известие, - особенно Браун и Серизье ("Им
сказали в гостинице..."). Телеграммы были совершенно одинаковые, свидетельствуя о нищете
слова. Но и в их казенном красноречии было некоторое утешение, - читала все приходившее
даже Тамара Матвеевна, и мертвые глаза ее на мгновение как будто становились менее мертвы.
Похороны сошли без обычного радостного оживления. С утра стал накрапывать дождь.
Людей собралось немного, хоть и больше, чем можно было ожидать. Среди местной русской
колонии оказались петербуржцы, знавшие Семена Исидоровича. Пришло и несколько человек,
его не знавших: при бедности русской общественной жизни в городе, всем, в такое время,
хотелось обменяться впечатлениями. Распорядитель добросовестно, но тщетно делал, что мог,
для создания чинности и благолепия. Так, на невеселом балу, при малом числе танцующих,
дирижер напрасно старается оживить плохо идущую кадриль.
Во время сожжения тела на хорах играл оркестр из пяти человек. Публика разместилась
группами, больше в последних рядах. В первом ряду сидели родные, во второй никто не
решался сесть, - слишком близко к родным, неудобно разговаривать. Вначале, впрочем, не
разговаривал никто, но церемония очень затянулась. Музыканты, кроме похоронного марша,
успели раза три сыграть "Смерть Азы" и "Смерть Зигфрида". Никто в публике не знал толком,
сколько времени продолжается сожжение. Одни вначале предлагали минут двадцать, двадцать
пять. Другие мрачно говорили: часа полтора, а то и два.
Живший с начала войны в Швейцарии инженер-подрядчик, дело которого когда-то вел
Семен Исидорович, шепотом объяснял полной красивой даме, что здесь, очевидно, устарелая
система печей: какой-нибудь древний Сименс.
- В Германии вас так сожгут, что опомниться не успеете, - ласково шептал он, щеголяя
своим мужественным отношением к смерти.
- Какой ужас!
- Боши на это мастера, сожгут вас, как какой-нибудь Льеж...
- Которого они вдобавок не сожгли, - поправил другой сосед, угрюмый, больной
адвокат.
- Ну, так Лувэн.
- И Лувэна не сжигали. Пора бросить этот разговор о Льежах и Лувэнах! Тоже хороши и
ваши союзнички, клявшиеся нам в вечной дружбе. Боком у нас стала их дружба!
- Вы знаете, Николай Борисович, вон тот господин в третьем ряду, это известный
французский политический деятель, приехал на социалистический конгресс. Забыл фамилию.
- Тот, бородатый?.. Какое же он имеет отношение к Кременецким? - спросила дама.
Инженер приложил указательный палец ко рту.
- Я ничего не знаю.
- А разве что? Ну выкладывайте.
- Я ничего не знаю.
- Да говорите же! Ведь сами горите желанием рассказать.
- Нисколько не горю... Опять "Смерть Зигфрида"... Ну, жарь!.. Знаете, я человек не
верующий, но, по-моему, без религиозных обрядов похороны не похороны, а что-то такое,
странное... На концерт я могу пойти в Курзал.
- Господа, тише!
- Так не скажете? Ну, хорошо!
- Ладно, так и быть, - сказал, еще понизив голос, инженер. - Ходят разговорчики,
будто у этого француза роман с дочерью Кременецкого.
- Что вы говорите!
- За что купил, за то и продаю.
- Господи! Что она в нем нашла?
- В такие подробности я входить не могу.
- Перестаньте говорить пошлости... Имея такого красавца мужа!... Должна сказать, что
траур ей очень к лицу... Кажется, она довольно философски переносит смерть отца.
- Зато мать ее очень убита. Прямо мертвый человек.
- Да, бедная, страшно ее жаль!.. Я сама позавчера была так поражена, прямо заснуть не
могла всю ночь... Мне еще вечером сказала Надежда Артуровна... Я тоже против гражданских
похорон, не все-таки он был до конца последователен с самим собой и со своими идеями. Его
жизнь одно гармоническое целое... Говорят, он ничего им не оставил?
- Значит, унес с собою в печь: я знаю из верного источника, что он вывез огромные
деньги. Ох, и у меня в свое время немало перебрал покойник, не тем будь помянут! Мастер был
на это... Но прекраснейший человек, вы совершенно правы...
- Господа, мы на похоронах!
- Тсс... Однако, когда же это кончится?.. Да, прекрасный человек. И она тоже,
бедняжка... Смотрите, прямо живой труп... Куда вы отсюда направляетесь?
Серизье все возвращался мысленно к своей речи. План был разработан, многое написано,
подготовлены две шутки, из них одна очень удачная, - чего-то однако не хватало. Под конец
следовало дать поэтический образ: он любил и ценил образную речь. Лучше всего было бы
кончить каким-нибудь видением, означающим близкий конец буржуазного общества.
Бирнамский лес из "Макбета", символ шествия красных флагов, уже был многократно
использован на рабочих конгрессах. Другого видения Серизье так и не мог придумать. Для
работы времени оставалось немного. По его расчету выходило, что после завтрака останется не
более часа, - и то, если не будет речей. При столь небольшом числе провожавших уйти до
окончания похорон было невозможно. "А тут еще эта проклятая резолюция по национальному
вопросу..."
Муся в глубоком трауре сидела рядом с матерью. Она от мучительной усталости теперь
ни о чем связно не думала. Вначале пыталась вообразить то, что происходит там, впереди Но
это было слишком страшно. Клервилль накануне сказал, что печь развивает температуру в 2000
градусов, - Муся не могла себе представить ни такую температуру, ни печь, - самое слово
это, в сочетании с отцом, звучало так дико и оскорбительно (она, содрогнувшись, отогнала
мысль о запахе жареного мяса, как на кухне). Когда они подходили к крематорию, внизу одно
окно было открыто. Муся украдкой бросила туда взгляд, - ждала чего-то ужасного, - и
увидела обыкновенную жилую комнату, маленький стол, заваленный бумагами,
продырявленный соломенный стул, висевший на гвоздике пиджак. В этом страшном здании,
очевидно, шла будничная, унылая, бедная жизнь.
В небольшой, темной наверху, зале крематория тоже все было просто. Люди почтительно
уступали им дорогу, неестественно кланяяс
...Закладка в соц.сетях
