Жанр: История
Пещера
... на нем, как на цирковых играх.
Рукоплесканьями приветствовал он то одних, то других. Но когда одна сторона слабела, когда
побежденные укрывались в домах и лавках, он грозно требовал их выдачи и казни, а сам грабил
их имущество. Лик Рима был отвратителен и страшен..."
"Saeva ac deformis..." Читать Тацита без словаря было трудно. Словарь лежал на
комоде. Зеркало отразило недобрую усмешку на худом усталом, почти изможденном лице.
Гражданская война в Берлине началась по правилам, выработанным историей для всех
гражданских войн: говорили о ней так долго, что никто больше в нее не верил, и для всех она
оказалась неожиданностью, - для одних страшной, для других счастливой, для большинства
волнующе-радостной.
В тот самый день, когда совет рабочих депутатов объявил всеобщую забастовку, в
Берлине была назначена лекция знаменитого философа, приехавшего не то из Гейдельберга, не
то из Иены. С этой лекции Витя Яценко хотел начать свою университетскую жизнь. На зимний
семестр он опоздал, летний должен был начаться еще не скоро. Из-за лекции вышел за обедом
неприятный разговор с хозяйкой пансиона. Она многозначительно сказала Вите, что было бы
гораздо лучше, если б он в такой тревожный день остался дома: господин министр
Кременецкий наверное посоветовал бы ему то же самое, будь он еще в Берлине.
В добрых чувствах хозяйки никак сомневаться не приходилось: уж ей-то наверное было
бы приятнее, чтобы жильцы не сидели дома и не просиживали купленную перед самой войной
мебель (она вежливо дала это понять). Но говорила госпожа Леммельман несколько
настойчивее, чем было нужно. Вдобавок ссылка на авторитет Семена Исидоровича не
понравилась Вите: он догадался, что Тамара Матвеевна перед отъездом поручила хозяйке
пансиона нечто вроде негласного надзора за ним. Молоденькая датчанка с интересом
прислушивалась к разговору. Витя сухо сказал, что видел в Петербурге не такие революции.
Госпожа Леммельман, в оскорбленном тоне, начала что-то длинное и скучное о современном
юношестве. Витя несколько демонстративно развернул газету. Сидевший на почетном месте
стола министерский советник Деген на него покосился и вполголоса сказал что-то хозяйке. Она
засмеялась и ответила: "Поздновато, но вы правы, господин министерский советник..." На
этом разговор кончился. Витя выдержал характер и в четверть третьего вышел из дому.
Несмотря на всеобщую забастовку, трамваи, автобусы, подземная дорога работали как в
обычные дни. Кто-то в автобусе сказал, что кое-где сегодня постреливали. Однако ничего
тревожного на улицах не было видно. "Да, хороша их революция после нашей!" - думал Витя
не без гордости: пролитая кровь точно увеличивала престиж русской революции. В университет
он вошел с робким благоговением. Студентов в коридорах было немного. "Студенты как
студенты, только буржуазнее наших. Их верно здесь не называют "учащаяся молодежь"... Они
больше "учащаяся" и меньше "молодежь", - подумал Витя, довольный своим определением.
Ему нравилось задорное слово "молодежь"; он гордился тем, что теперь, с некоторых пор, оно
относится и к нему. Из боковой комнаты вышло несколько почтенных пожилых людей. Они
чинно раскланялись и, не сказав ни слова друг другу, пошли в разные стороны. "Конечно,
профессора!.." Витя подумал, что все они похожи на Ибсена и что им надо было бы постоянно
носить сюртук с многочисленными орденами, с огромным галстуком, говорить служителям ты,
а друг друга называть не иначе как Exzellenz . Он не без труда разыскал аудиторию, -
спросить долго ни у кого не решался. Зала была почти пуста, что удивило и немного
разочаровало Витю. Осмотревшись, он сел поодаль, рядом с китайцем, которому на вид можно
было дать и двадцать, и пятьдесят лет. На круглом бабьем лице китайца сияла
беспричинно-радостная улыбка. Вите тоже вдруг стало весело. Все-таки, что бы там ни было,
он слушал лекцию в одном из самых знаменитых университетов мира, в университете, где
читал когда-то Гегель, где учились Тургенев, Бакунин, Грановский, быть может, в той же самой
аудитории. "Верно, и у них были периоды слабости, депрессии, ничегонеделанья. Это однако
им не помешало стать тем, чем они стали..."
Ровно в три часа боковая дверь открылась, и в зал вошел очень старый, дряхлый человек,
с лицом болезненно-изможденным, с изжелта-седыми волосами над большим открытым
лбом, - совсем не такой, как те гордые профессора. "Если б самому бездарному трафаретному
художнику поручили написать философа или, например, алхимика, то он именно такого
написал бы, - невольно подумал Витя. - Вот только он еще наградил бы алхимика
"горящими глазами", а у этого глаза выцветшие. Верно, у него такой болезненный вид от
недоедания во время войны..." Профессор оглядел наполовину пустой зал, вздохнул, снял
очки, протер их платком и снова надел. Слушатели шаркали ногами. Витя догадался, что это
знак приветствия профессору, и сделал то же самое, однако не совсем уверенно - так на
парадном обеде непривычный человек, при новом, сложном блюде, украдкой оглядывается на
ближайших соседей: как это едят? Сомнений быть не могло: шарканьем приветствовали
профессора. "Ну что ж, это собственно не глупее, чем хлопать в ладоши", - решил Витя. Его
все больше переполняла гордость: он слушал лекцию знаменитого философа, который был
известен трудной формой мысли. "Говорят, он размышляет в процессе чтения. Тот швед-поэт
сказал, что высшее наслаждение именно в этом: присутствовать при его творческой работе...
Как же это может быть? Ведь перед ним лежат листки. Да и странно было бы, если б он тут
перед нами импровизировал. Нет, конечно, он тысячу раз передумал дома все то, что он нам
говорит!.." Эти соображения помешали Вите слушать, начало лекции для него пропало. Он
принес с собой тетрадку и еще дома написал на первой странице объявленное в газетах
заглавие лекции: "Das Verlangen nach Freiheit und Ewigkeit". Но записывать по-немецки ему
было трудно, хоть он хорошо знал немецкий язык. "Буду заносить кратко, двумя словами фразу
Дома потом все расшифрую", - решил он. "So zeigt in Wahrheit die Geschichte das Verlangen
nach Freiheit gewonlich mit Ueberzeugungen von den letzten Dingen verknupft" , - доносился
до него странно-напряженный голос, - профессор точно говорил по телефону. "Что такое die
letzen Dinge, последние вещи?" - тревожно спросил себя Витя. - "Браун как-то сказал, что
есть слова, которые ровно ничего не значат и потому незаменимы для врачей, музыкантов,
учителей гимназий: "ноктюрн", "инфлюэнца", "эготизм"... Но этот, слава Богу, знает, что он
хочет сказать. А вот я, по недостатку образования не понимаю..." Он опять пропустил
несколько фраз. Профессор медленно, тяжелой старческой походкой, прошелся по эстраде,
заложив за спину руку с трясущимися пальцами.
- ...Ja es scheint kein Freiheitsstreben die ganze Seele aufregen zu konnen, was nicht dem
Menschen zu einer Art Religion wird. Das gilt selbst von den radicalen Bewegungen der Gegenwart;
sie konnten sich nicht so schroff gegen die Religion wenden, wenn sie nicht sich so selbst zu einer Art
Religion gestalteten. Keine echte Freiheit kann bestehen ohne Religion, freilich auch keine Religion
ohne Freiheit... Wo immer die Religion in frischer Jugendkraft stand, da hat sie die Menschen
einander naher gebracht, da ist sie ein Schutz der Schwachen, eine Hilfe der Aufstrebenden gewesen.
Erst wo sie welk und greisenhaft wurde, mubte sie der Aufrechterhaltung von Sonderinteressen und
Privilegien dienen.
Профессор на мгновенье остановился. В аудитории одни стали шаркать, другие сердито
на них зашикали, как бывает при исполнении симфоний, когда неосведомленные слушатели
принимают за конец произведения минутную остановку перед переходом к следующей части.
Витя восторженно слушал профессора. "...Auch das geistliche Leben wird zu blo?em Schein und
Schatten, wenn ihm kein Streben zur Ewigkeit innewohnt. Nun la?t sich die Forderung mittelalterisher
Denker verstehen, da? der Mensch jeden Tag junger ware..." - "Это говорит человек,
которому жить осталось так недолго! Как же я смею сомневаться? Ведь передо мной вся жизнь,
а за ней следует бессмертие. Мне казалось, что без этого не стоит и незачем жить, и тысячи
людей поумнее меня думали, наверное, то же самое. Но если не верить ему, то кому же можно
верить..."
- Die Menschheit hat in ihrer geistigen Arbeit eigentum-liche Erfahrungen gemacht. Zu Beginn
meinte sie im gro?en All die Tiefe der Dinge eroffnen und von daher das eigene Sein aufhellen zu
konnen. Nun sind aber im Fortgange der Arbeit die Dinge immer weiter vor uns zuruchgewichen. Das
ware freilich fur uns niederdruckend, wenn diese Unerme?lichkeit uns immer fremd und jenseitig
bliebe. Aber sie bleibt es nicht durchaus... - Профессор на мгновенье оборвал речь, точно
проверяя свою мысль. - Sie braucht es wenigstens nicht zu bleiben! - вскрикнул он. - An
der Tat liegt demnach schlie?lich Vernunft des Lebens...
Где-то, как будто совсем близко, вдруг загремели выстрелы. Вслед за ними послышался
глухой мрачный гул. Витя вздрогнул, ему показалось, что стреляют и кричат под самыми
окнами зала. Профессор остановился, склонив голову набок. Китаец, прислушиваясь к гулу,
улыбался еще счастливее, чем прежде. Из слушателей многие побледнели. К окнам не подошел
никто. Не решился подойти и Витя, подчиняясь немецкой дисциплине. На безжизненном лице
профессора появилась горькая усмешка. Он тяжело вздохнул, передвинул листки на кафедре,
снова протер очки и продолжал своим телефонным голосом:
- Nur die Tat kann dem Menschen einen Ruckhalt geben gegen eine fremde, ja feindliche
Welt...
На следующее утро Витя в девятом часу явился в столовую пить кофе. Несмотря на
ранний час, столовая была почти полна. Госпожа Леммельман, волнуясь, объясняла жильцам,
что она ни в чем не виновата: к обеду в этот день, как всегда во вторник, должны были подать
Eisbein mit Sauerkraut , но кто же мог предвидеть, что закроются мясные лавки! К ее
величайшему сожалению, не будет поэтому ни супа, ни жаркого, одна рыба - правда,
Zanderfilet - и еще Kartoffelpuffer mit Preisselbeeren! Вместо мясного блюда подадут
яичницу, - однако если кто-либо из жильцов недоволен, то она прекрасно это понимает и
готова сделать скидку (тогда, конечно, без яичницы), хотя ее вины никакой нет. "Unerhort!..
Aber unerhort!" - говорила взволнованно хозяйка. Жильцы, особенно иностранцы, ее
успокаивали: ничего не поделаешь, да теперь и вообще не до обеда, если в городе происходят
такие дела.
- Что такое случилось? - робко спросил Витя у соседей. Толком никто ничего не знал.
Одни говорили, что ночью началась спартаковская революция. Другие это отрицали: никакой
революции нет и не будет, просто разграбили несколько ювелирных магазинов. - "Но ведь,
это хуже всякой революции!" - с ужасом говорила глубоким голосом нервная худая дама из
тридцать второго номера. - "Да, между прочим, если у одного Фридлендера эти сволочи
возьмут только то, что у него выставлено в одном окне, то это было бы дело для сына моего
отца!" - говорил спекулянт Гейер, грузный рыхлый веселый рижанин, снимавший в пансионе
лучший номер. - "Das ware etwas fur mein' Vaters Sohn..." Гейер делал в Берлине большие
дела, всегда шутил и острил, а за обедом, сразу на двух языках, по-русски и по-немецки,
рассказывал анекдоты о внезапно разбогатевших людях: "Raffke schiebert". -
"Неслыханно, неслыханно!" - повторяла госпожа Леммельман, не то о революции, не то о
грабежах, не то о невозможности подать гостям, как всегда во вторник, Eisbein mit Sauerkraut.
- Я вчера, правда, слышал, как стреляли, - сказал Витя. - Я был на лекции...
Говорили, что есть раненые. Но потом, когда я возвращался домой, все было совершенно
спокойно. А здесь, в районе Курфюрстендамма, все кофейни были полны.
- Это оттого, что есть много неразумных людей, - сказала хозяйка, гневно взглянув на
Витю. Очевидно, она хотела употребить более сильное выражение, но сдержалась. Витя
вспыхнул. В столовую вошел министерский советник Деген, самый почетный из всех жильцов
пансиона на Курфюрстендамме. Это был очень пожилой человек, среднего роста, но почему-то
казавшийся высоким, с большим шрамом на необыкновенно гладко выбритом, - как думал
Витя, ложно-значительном - лице. Госпожа Леммельман, в разговорах с другими жильцами,
постоянно ссылалась на мнение министерского советника и обычно добавляла, что у него и
сейчас огромные связи, хоть он с ноября в отставке. Она о ноябре 1918 года говорила просто
"ноябрь", как если бы это был единственный ноябрь в истории. Точно так же советника Дегена
госпожа Леммельман называла "господином министерским советником", никогда не упоминая
его фамилии. Необычайное уважение хозяйки к советнику Дегену невольно передалось и
жильцам. Его за столом все слушали с почтительным вниманием, даже тогда, когда он говорил
о погоде. Правда, он и о погоде умел говорить чрезвычайно веско, так, что нельзя было не
слушать.
Госпожа Леммельман рассказывала Тамаре Матвеевне, что у господина министерского
советника было восемь дуэлей, но ранен он был только один раз. Тамара Матвеевна
нерешительно ахала и наудачу говорила "Wunderbar!" , - она не знала, как надо относиться
к студенческим дуэлям: Семен Исидорович о них никогда не высказывался. Витя относился к
поединкам критически, но в душе не мог не испытывать уважения к человеку, который восемь
раз дрался на дуэли. Внушала ему невольное уважение и физическая сила старика, - о ней
тоже рассказывала чудеса госпожа Леммельман. Взглядов советник был настолько правых, что
Вите, еще не отвыкшему от воспоминаний 1917-го года, это казалось почти несерьезным.
Вдобавок, свои взгляды Деген высказывал всегда с таким видом, точно иначе думать, как всем
известно, могли только совершенные идиоты. Это тоже производило впечатление на его
собеседников: с советником не вступал в спор даже либерально настроенный Гейер, которого
никак нельзя было упрекнуть в недостатке самоуверенности. Витя и себя как-то поймал на том,
что кланяется Дегену почтительнее, чем другим жильцам пансиона. Это его раздражило, и на
следующий день он поклонился советнику очень сухо, чего тот, впрочем, совершенно не
заметил.
Советник Деген был старым знакомым хозяйки пансиона и жил у нее давно. Семьи у него
не было; он все же мог обзавестись квартирой, хоть перевели его в Берлин из Кенигсберга года
за два до революции. "Господин министерский советник всегда говорит, что не будет нигде
иметь таких удобств, как у меня", - с гордостью объясняла госпожа Леммельман Тамаре
Матвеевне. "Господин министерский советник знал еще моего покойного отца, который был в
Кенигсберге юстиц-асессором. Одно время, правда, господин министерский советник на меня
несколько сердился за то, что я вышла замуж за иностранца, да еще за еврея..." Госпожа
Леммельман при этом нерешительно взглянула на Тамару Матвеевну: она все не могла решить,
еврей ли господин министр Кременецкий. Муж ее утверждал, что Кременецкие еврейского
происхождения; но с другой стороны, в России министров евреев как будто не было: кроме
того, сам господин министр, и особенно Витя, которого она считала их родственником,
совершенно на евреев не походили.
- Дозвонились, господин министерский советник? - почтительно спросила госпожа
Леммельман: советник Деген по телефону наводил справки о событиях. Он сел за свой столик,
лучший в столовой, у срединного окна, и, заказав кофе (прислуга впрочем твердо знала, что
именно ест и пьет по утрам господин министерский советник), неторопливо объяснил, что
спартаковцы действительно решили использовать для революции всеобщую забастовку,
объявленную этими господами из совета, - по тону его ясно чувствовалось, что господа из
совета отнюдь не пользуются его любовью. Правительство объявило осадное положение и
перевело войска в состояние боевой готовности. - Слова "Standrecht" и
"Alarmbereitshaft" у советника Дегена звучали очень внушительно; он и произносил их с
видимым удовольствием. Не нравилось ему, по-видимому, лишь то, что главнокомандующим с
чрезвычайными полномочиями назначен штатский министр, социал-демократ Носке.
Спартаковцы пытались овладеть главным полицейским управлением, но были отбиты: "blutig
abgewiesen" - с еще большим удовольствием сказал он, И вообще беспокоиться не о чем:
хотя эта Republikanische Soldatenwehr , действительно, не очень надежна, но зато в
распоряжении правительства есть и бригада Рейнгарда, и дивизия Гюльзена, и
Gardeka-vallerieschutzendivision .
- Но эти войска, господин министерский советник, эти войска, по крайней мере, вполне
надежны? - взволнованно спросила госпожа Леммельман.
Министерский советник только усмехнулся: в надежности Gardekavallerieschutzendivision,
по-видимому, никак сомневаться не приходилось. Все жильцы почувствовали облегчение.
Почувствовал некоторое облегчение и Витя, подивившись и самому слову ("надо будет
подсчитать, сколько в нем букв!"), и тому, что министерский советник произносил его без
малейшего затруднения, как "Ja" или "Nein" . Советник Деген снисходительно отвечал на
вопросы жильцов. Он настойчиво посоветовал дамам и иностранцам не выходить из дому:
могут быть большие неприятности, - добавил он, покосившись на Витю, который,
по-видимому, переходил в пансионе на роль сторонника революции.
- Большинство этих спартаковцев мальчишки. Их лучше всего было бы просто
перепороть, - сердито сказал министерский советник. - Во всяком случае так дело дальше
продолжаться не может. Необходимы решительные меры. "Grundliche Sauberung, grundliche
Sauberung" , - повторил он, неторопливо намазывая подобие хлеба подобием масла.
Потянулись дни, грустно напомнившие Вите то, что происходило два года тому назад в
Петербурге. Но здесь все было неизмеримо скучнее. Русским от событий ждать было нечего.
Все происходившее, очевидно, следовало рассматривать не как революцию, а как
контрреволюцию, - слово было мрачнее и неприятнее, но в душе Витя все время удивлялся: до
чего революция и контрреволюция похожи одна на другую. Правда, были и черты, отличавшие
германские события от русских. В Берлине вначале магазины и кофейни были открыты,
конторы работали, и в районе Курфюрстендамма жизнь шла почти нормально, - вот только
перестали выходить газеты. Кроме того, Витя помнил, в Петербурге на улицу вышли (это
странное выражение было тогда общепринятым) юноши, как он сам, солдаты, да еще, пожалуй,
рабочие. В Берлине же, после начала контрреволюции, в пансионе остались только женщины,
дети, старики и иностранцы. Большинство взрослых немцев тотчас записалось в
добровольческие отряды. "Кто же торгует в магазинах и ходит по кофейням? - с недоумением
спрашивал себя Витя. - Впрочем, так это было и во время войны. У англичан это, кажется,
называлось business as usual . В Европе, видно, и к революции относятся спокойнее, чем у
нас".
Записался в добровольцы и министерский советник Деген, которому было никак не менее
шестидесяти лет. При этом выяснилось, что он офицер запаса. К обеду во вторник советник
вышел в столовую в военном мундире очень старого покроя, но чистеньком и разглаженном,
точно его владелец тридцать лет, со дня на день, ждал начала гражданской войны. По просьбе
советника, госпожа Леммельман снабдила его бутербродами, которые тут же, с любовью и
умилением, изготовила сама. Витя хотел было отнестись ко всему этому с иронией. Однако он
должен был про себя признать, что здесь не было ровно ничего смешного. Советник Деген
ушел, осмотрев револьвер, так же спокойно, как в течение долгих лет уходил каждое утро с
портфелем на службу. По горячей просьбе хозяйки, он обещал при всякой возможности
сообщать ей о событиях и, действительно, часа через три позвонил по телефону. Новости его
были не слишком успокоительны. Значительная часть Republikanische Soldatenwehr, как он и
предвидел, перешла на сторону спартаковцев. Революционеры по подземной железной дороге
вплотную подступили к главному полицейскому управлению. Однако главное полицейское
управление держится. Правительственным летчикам удалось сбросить полиции мешки с
продовольствием, и есть все основания думать, что с минуты на минуту подойдет
Gardekavallerieschutzendivision. Она очень скоро справится с мятежом.
Хозяйка тотчас передала сообщение в столовой, которая превратилась в пансионский
клуб. Говорила она озабоченно, но, подчиняясь национальной дисциплине, подчеркнула
добрую сторону сообщения. "Ach, Gott!.." - горестно вздыхая, сказал муж госпожи
Леммельман, русский дантист, очень тихий, незаметный, пессимистического склада человек;
его многие жильцы совершенно не знали: в обычное время он целые дни проводил в своем
зубоврачебном кабинете. Выражение лица у господина Леммельмана было неизменно грустное
и несколько брезгливое, быть может вследствие его профессии. Интересовали его только зубы и
стихи. Он бывал доволен, когда его называли доктором, говорил и по-русски, и по-немецки
очень литературно и по вечерам, запираясь от жены, которую считал низшей натурой,
переводил на немецкий язык Фруга и Надсона.
Больше советник Деген ничего не сообщал. В тот же День перестал действовать телефон.
Среди жильцов распространились панические слухи. Говорили, что спартаковцы победили, что
они проникли в здание полицейского управления и что войска переходят на их сторону.
Госпожа Леммельман с негодованием опровергала эти вести; однако видно было, что и она
очень встревожена: советник Деген на ночь не вернулся в пансион. На следующее утро
жильцы-иностранцы приняли решение не выходить из дому: в городе идет резня. Витя
высказался против этого решения, но, проявив мужество, подчинился большинству, тем более,
что ему идти было некуда. Несколько обеспокоило его, что фрекен Дженни к утреннему кофе
не вышла в столовую. Обычно они с матерью появлялись очень аккуратно в четверть девятого.
Допив кофе, Витя отправился к себе наверх. На площадке первого этажа он вдруг с
тревогой увидел, что у открытых настежь дверей номера двадцать шестого происходит нечто
необычное. Витя поспешно прошел к дверям, - ему случалось и раньше бродить по этому
коридору несколько чаще, чем требовалось. У дверей стояли ночной столик, кресло и ведро с
водой. В комнате постель с голым матрацем была отодвинута от стены, стулья находились не
там, где им полагалось быть, на одном из них валялись простыни. Краснощекая горничная
усердно работала щеткой, как если бы в городе не было ни революции, ни контрреволюции.
- Разве госпожа Сванинг уехала? - растерянно спросил Витя.
Словоохотливая горничная подтвердила: да, фрау Сванинг и фрейлен Сванинг уехали
сегодня рано утром к себе в Данию. Фрау Сванинг очень испугалась, что закрыли телефон:
вдруг перестанут ходить и поезда. Собрались и уехали, не успели ни с кем проститься и очень
всем кланялись.
- Ach, so! - растерянно сказал Витя. Им овладела острая тоска. Он едва был однако
знаком с этой барышней, - все бранил себя, что не сумел познакомиться поближе; другие
молодые люди делают это так легко и просто. "Теперь больше никогда ее не увижу!.."
- Говорят, это и в самом деле был последний поезд. Что это с Германией будет? А как
думает молодой господин? - радостно говорила горничная. Но молодой господин теперь не
думал о том. что будет с Германией. Расспрашивать горничную было больше не о чем и не
совсем прилично.
- Ach. so, - повторил невпопад Витя и вышел. В этой комнате, где пахло мокрым
деревом, ничто о фрекен Дженни не напоминало. На ночном столике за дверью лежал номер
иллюстрированной газеты. Витя оглянулся, - горничная усердно работала щеткой. Он взял
газету "на память", тут же выбранив себя за сентиментальность.
В четверг погасло электрическое освещение. В столовой зажгли свечи.
Жильцы-иностранцы ходили как тени и шепотом сообщали друг другу панические новости.
"Ах, будет совершенно то же самое, что у нас, - говорил удрученно зубной врач. - Такова
историческая линия эпохи". Брезгливое выражение на лице у него обозначалось еще сильнее.
Гейер отвечал, бодрясь: "Ну, что ж, между прочим, как-нибудь поладим и со спартаковцами.
Они в конце концов такие же люди, как мы с вами..." Молодой швед, сторонившийся в
столовой, решительно заявил, что победа спартаковцев вполне ими заслужена: они одни не
несут ответственности за четырехлетнюю бойню. Прежде госпожа Леммельман не потерпела
бы таких речей в своем пансионе. Теперь она сдержалась и только после ухода шведа
возмущенно сообщила другим жильцам, что это молодой человек из очень хорошей семьи: сын
генерала, покинул Швецию из-за несчастной любви и из-за ссоры с родителями. "А кто он по
профессии?" - с любопытством спросил Гейер. Госпожа Леммельман с досадой ответила, что
по профессии он, кажется, поэт, ein Dichter, или что-то в этом роде. - "Кажется, целый день
пишет стихи..." - "И этим он живет? - спросил недоверчиво спекулянт. - Странный
господин..."
В этот день в городе остановились трамваи и автобусы, закрылось паровое отопление, и
вода перестала идти из кранов. Начиналась первобытная жизнь. Говорили, что, быть может,
удастся достать воду из какого-то колодца. Гейер, не выносивший холода, высказал мнение, что
следовало бы затопить камины, использовав для этого стулья, табуреты и еще какое-нибудь
здешнее старье, - госпожа Леммельман только на него посмотрела, и он больше на своем
предложении не настаивал.
К вечеру вдруг загрохотала артиллерия, и гул пальбы стал зловеще приближаться к
западной части города. Гейером вдруг овладел ужас. Радостно-ироническая улыбка, обычно
державшаяся на его лице, сменилась мертвенным выражением: он сидел в кресле, держась
рукой за сердце и тяжело дышал. Зубной врач принес ему успокоительное лекарство. "Может
быть, это просто Schreckenschusse , - уныло говорил он, брезгливо отсчитывая капли; но в
устах пессимиста и слова утешения имели гробовой характер. - "Ах, оставьте, пожалуйста, я
знаю эти Schreckschusse, я уже слышал в Риге эти Schreckschus
...Закладка в соц.сетях
