Жанр: История
Пещера
..., ложась спать, Муся не утерпела и самым банальным образом, "точно
ревнивая асессорша", ввернула что-то ядовитое: "удивительно, как у вас, в комиссии, много
вечерних занятий..." Произошел разговор, выяснялись отношения. Несмотря на искренний тон
и честный открытый взгляд Клервилля, отношения не выяснились. Вообще все выходило не
так, как в свое время представляла себе Муся, вырабатывая в Финляндии конституцию своей
семейной жизни.
Неясны были и отношения с Серизье: точнее, Мусе было неясно, чего собственно она
хочет. "Хочу, разумеется, чтоб "был у ног", - в том же тоне насмешки над собой думала
она. - "А соглашусь ли я couronner sa flamme , - это другой вопрос. Может быть, когда
дойдет до дела, я предложу ему дружбу? Это будет во всяком случае забавно: la tete qu'il
fera!.." Однако до дела не доходило. Муся видела, что нравится Серизье; но больше она
ничего не видела и была этим недовольна. "Да, он ухаживает (тоже какое глупое слово!
Григорий Иванович говорил: "ловчится"... Вот уж о Серизье никак нельзя было бы сказать: "он
ловчится"...). Опять же, я и его понимаю: русская дама, ame slave , очень сложно и длинно, да
еще атлет-муж... Хотя он не трус. Но этот великий революционер, преобразователь
современного мира, кажется, очень дорожит своим спокойствием и удобством жизни. То ли
дело артистки и секретарши!.. Жюльетт хочет выйти за него замуж (убеждена, разумеется, что
никто этого не видит!). Бедная девочка! Уж если со мной великому революционному деятелю
слишком хлопотно, то связаться с барышней при мамаше, да еще при такой, vous ne voudriez
pas, ma chere! Co всем тем он очень мил... У меня теперь обо всех гадкие мысли, больше
всего о себе самой... Отчего это? Оттого, что Браун не желает меня знать? Оттого, что нет
детей? Скорее всего, я просто тема для психиатра... Но очень интересная тема", - думала
бестолково Муся.
Леони сослалась на нездоровье и отказалась от поездки в Версаль. Муся догадывалась,
что дело, вероятно, не в нездоровьи, а в каком-либо новом обострении вражды между госпожой
Георгеску и Еленой Федоровной. Их отношения очень испортились в последнее время. Дела
салона шли нехорошо. После первых удач началась, как говорила баронесса, "полоса
невезения". Елена Федоровна требовала сокращения расходов по салону: "зачем нам,
например, этот ваш глупый метрдотель?" Леони холодно отвечала, что так могут рассуждать
только люди, не знающие парижской жизни. Баронесса дала понять, что подумывает о выходе
из предприятия. "Это ваше дело", - ледяным тоном ответила госпожа Георгеску. Она знала,
что выйти из предприятия, в которое вложены деньги, много труднее, чем в него войти. Знала
это и Елена Федоровна. Но ей в последнее время не давала покоя новая мысль: maison de
couture . Открыть в Париже maison de couture по совершенно новому плану, для дам богатых,
однако не архимиллионерок, для таких дам, которые тысячу франков истратят на платье, не
задумываясь, а вот над двумя, пожалуй, задумаются. Баронесса советовалась со всеми, -
разумеется, по секрету, чтобы не дошло раньше времени до Леони. Открылась она и Мусе за
несколько дней до поездки в Версаль.
- Я не совсем понимаю... Что же собственно вы будете делать. Неужели шить?.. Да вы,
верно, и не умеете.
- Почему же я не умею? - обиделась баронесса. - Уж толк-то в туалетах я знаю,
позвольте вас в этом уверить! Если б подсчитать, сколько сот тысяч я извела на них на своем
веку!
"Ну, уж и сот тысяч!" - усомнилась мысленно Муся. Ей впрочем было известно, что
Елена Федоровна и в самом деле тратила в свое время на туалеты большие деньги.
- Но ведь это разные вещи: тогда вы заказывали, а теперь вы хотите шить?
- Не шить, а только руководить, давать указания. Мастериц нанять очень легко:
заплатить француженке на сто франков дороже, любая перейдет из лучшего дома... Главное в
таком деле, это вкус и связи. А у меня есть и то, и другое.
- Русские связи? - спросила Муся, демонстративно оставляя в стороне вопрос о вкусе.
- И русские, и не русские. Самое важное найти американок, это лучшие клиентки. А их я
буду находить в обществе.
Муся слушала недоверчиво. Она очень сомневалась, чтобы можно было одновременно
быть и портнихой, и дамой из общества. "То есть, какая-нибудь великая княгиня это и может: о
ней растроганно скажут: "c'est vraiment tres beau!.." А ты если станешь портнихой, то все
подумают: "портнихой бы тебе, голубушка, всю жизнь и быть, а не в общество лезть..." Она,
кстати, кажется, третья или четвертая русская дама, которая хочет открыть в Париже maison de
couture, и именно по этому плану: такой, чтоб для богатых, но не для архимиллионерок. Почему
только все они думают, что у них больше вкуса, чем у француженок, и что они могут чему-то
новому научить Париж? Это, как говорит Вивиан, все равно, что в Ньюкасл возить уголь!.."
- Что ж, это, может быть, хорошая мысль, я ведь не знаю.
- Вот вы же первая на мои модели наброситесь, - сказала Елена Федоровна: она очень
рассчитывала, что Муся будет к ней приводить богатых англичанок.
- Да, отчего же? - неопределенно отвечала Муся. - Но, значит, вы тогда оставите
Леони?
- Ну, это там будет видно. Можно, наконец, и совмещать.
- Разумеется.
Для поездки на завтрак в Версаль были заказаны на весь день два клубных автомобиля.
Мистер Блэквуд был бережлив и по привычке, и по убеждению. Но когда он устраивал приемы,
то денег не жалел. Быть может, он чувствовал, что для молодых, веселых людей его общество
не слишком занимательно, и вознаграждал их за это так, как мог: он мог только тратить деньги.
Муся в этот день встала в самом дурном настроении духа. Она почти не спала всю ночь.
Анонимное письмо не выходило у нее из головы. "Интересно, с кем сядет легкомысленный
джентльмен? - раздраженно подумала она, когда подали автомобили. - Впрочем, мне
совершенно все равно. Я во всяком случае сяду не с ним. Вот, если бы Браун был с нами... Да,
конечно, все дело в нем: это я из-за него скоро, кажется, начну кусаться... Как бы только
отделаться от этого сумасшедшего старика с его банком..." Мистер Блэквуд действительно
намеревался по дороге возобновить свои спор с Серизье. Клервиллю, по-видимому, как и Мусс,
было безразлично, куда его посадят. "Ни Елена Федоровна, ни Жюльетт легкомысленному
джентльмену не нравятся... Поскольку ему вообще может не нравиться женщина: верно,
оттого, что они дурного круга ", - думала Муся, забывая, что, по ее же наблюдениям, его
волновали и горничные гостиницы. "Ну, и отлично, подкинем его в первый автомобиль, к
почетным... Гак и быть, осчастливим Жюльетт, пусть распустит перышки..."
Мистер Блэквуд, по-видимому, и не заметил, какую именно даму посадили рядом с ним.
Муся и Елена Федоровна сели с непочетным Мишелем во второй автомобиль. И вдруг Мусе
вспомнилась петербургская поездка на острова, в день юбилея ее отца, с Глашей, с Сонечкой, с
Никоновым, - из ресторана, где рядом с нею сидел Браун. "Так недавно было, и точно сто лет
тому назад!.. Как я изменилась, как разменялась на нехорошие пустяки, на дешевенький флирт,
на колкости с Еленой Федоровной..."
Она почти не разговаривала всю дорогу, односложно отвечая на вопросы. Мишель глядел
на нее дерзко и насмешливо. У него с Еленой Федоровной дело, по-видимому, шло на лад.
Вероятно, здесь результаты уже были достигнуты - не то, что в ее странных романах. "После
Вити - этот. Она кончит пятнадцатилетними", - сердито подумала Муся и вспомнила, что
следовало бы ответить Вите на письмо, полученное недели две тому назад. "Куда оно
запропастилось? Кажется, я его тогда сунула в шляпную коробку... Сегодня как только
вернусь, сейчас же разыщу письмо и отвечу... Совершенно не помню, о чем он пишет. На
что-то, бедный, жалуется... Да, как все это далеко, и насколько было лучше то, что было тогда,
в моем Петербурге!.."
Лет восемь-девять тому назад, в первую поездку Муси за границу, Тамара Матвеевна еще
соблюдала экономию: Семен Исидорович только начинал тогда богатеть. Они поселились на
хорошем курорте; но Тамара Матвеевна решительно отвела в путеводителе те гостиницы,
которые назывались Palace'-ами или почтительно помещены были в рубрике "de tout premier
ordre" . Она выбрала "Hotel du Fin-bee et de la Gare (30 charnbre, veranda)" , по вечерам редко
покупала дорогие билеты в Казино: "Мусенька, ведь мы только в среду были!.. На скамейке в
садике, право, гораздо приятнее: и на свежем воздухе, и музыку слышно отлично..." 15-летняя
Муся, глотая слезы от скуки, досады и зависти, смотрела на входивших в Казино счастливых,
богатых, элегантных людей.
Это ощущение вспомнилось Мусе, когда завтрак в знаменитом версальском ресторане
кончился, - она сама не могла удержаться от улыбки. Очевидно, все собравшееся здесь
блестящее общество имело билеты во дворец, на большой исторический спектакль, который
там должен был сейчас начаться. Мужчины неторопливо-равнодушно расплачивались, без
споров о том, кому платить, без тщательной небрежности в просмотре счета, без всего того,
что, по ее мнению, отличало людей второго социального разряда. Клервилль великодушно
предлагал остаться с дамами. Муся его жертвы не приняла. "Это почему? Ни в каком случае!
Разве можно пропустить такое зрелище?.." - Ее холодный тон еще подчеркивал: "Да, да,
другие достали билет для жены, а ты не достал..."
Мистер Блэквуд был очень мил и всячески старался доставить удовольствие своим
гостям: дамам говорил незамысловатые комплименты, в споре с Серизье похвалил социалистов
за искренность и за искание справедливости, а для Клервилля заказал столетний коньяк, о
котором тот любовно вспоминал дня три после завтрака. Однако настоящего оживления не
было.
- ...Всякий раз, когда я слушаю Бетховена, - говорила Муся, продолжая с Серизье
вялый разговор о музыке, который они случайно начали к десерту и не могли закончить до
самого кофе, - мне хочется ему сказать: постой, постой, об этом в другой раз, сначала кончим
то... Он для меня слишком богат, ваш Бетховен!
- La fiancee est trop belle , - ответил с улыбкой Серизье.
- Да, вот именно. И потом "шутливость" этого признанного весельчака! Две вещи для
меня невыносимы в музыке: это шутливые страницы Бетховена и нежные страницы Вагнера.
Серизье опять улыбнулся. Взгляд его мимоходом задержался на стенных часах. Муся
слегка покраснела.
- Я не очень люблю немцев, - говорила Елена Федоровна, - но, право, сегодня мне их
жаль. А вам, Мишель?
- Нет, мне их не жаль. Зачем дали себя побить?
- Однако они геройски сражались четыре года, - сказал мистер Блэквуд.
- Значит, надо было геройски сражаться еще четыре года, - резко ответил Мишель. Все
на него посмотрели.
- Какая теперь пошла молодежь! - с искренним удивлением заметил Серизье. На лице
молодого человека вдруг выразилась злоба. Он хотел что-то сказать, но его поспешно прервала
Жюльетт.
- Господа, я на вашем месте поторопилась бы. Смотрите, все спешат.
- Как жаль, что я не могу дать вам свой билет! - сказал жене Клервилль.
- В самом деле, мне было бы трудно сойти за подполковника.
- Стыдно, стыдно, господин подполковник! - вставила Елена Федоровна, подсыпая
соли в рану Муси.
- Если б вы ко мне обратились недели три тому назад, я думаю, что мне удалось бы
достать для вас этот драгоценный билет, - сказал с сожалением Серизье.
- Я тогда надеялась, что получу так... Господа, в самом деле вы опоздаете...
- Значит, тотчас после конца заседания. И ради Бога, извините нашу беззастенчивость!
- Помилуйте!
- Все-таки мы видели весь Париж. Вы нам показали всех знаменитостей. А то бывает
неприятно, на следующий день читаешь в "Figaro", в зале были такие-то великие люди, - а мы
их и не видели!
- Я думаю, за другими столами показывали вас, - сказала депутату Жюльетт.
После ухода мужчин стало и совсем скучно. Муся все больше сожалела, что приняла
приглашение американца. "Ничего интересного не видели и не увидим. А теперь ждать их по
меньшей мере два часа, любуясь ее флиртом с этим противным мальчишкой!.. Нет, право, это
невыносимо..." Ресторан пустел. Жюльетт предложила посидеть на террасе.
- Что ж, можно, - согласилась Муся, подавляя зевок теперь уж без всякого
стеснения. - Пожалуй, я выпила бы еще кофе.
- Нам туда и подадут... Вот что значит пить так много вина, - укоризненно сказала
Жюльетт, которой алкоголь был противнее всяких лекарств. - Вот вы и раскисли! - Муся,
улыбаясь, вздохнула с видом грешницы.
- Qui a bu boira , - лениво проговорила она. Слова эти сказались как-то сами собой;
после завтрака из пяти блюд, с двухчасовой застольной беседой, у нее умственный и словесный
аппарат работали преимущественно по линии наименьшего сопротивления: что легче всего
выговорится. На террасе лучше не стало. Жюльетт, тоже больше по инерции, продолжала
доказывать, что Муся пьяна. Елена Федоровна находила, что так сидеть скучно: уж лучше
погулять в парке, благо прекрасная погода.
- А вы, Мишель?
- Я тоже предпочел бы пройтись, - ответил молодой человек, переглянувшись с Еленой
Федоровной. "Вот что... Сделайте одолжение!" - брезгливо подумала Муся.
- И отлично, - сухо сказала она. - Тогда разделимся: вы пойдете в парк (она не
отказала себе в удовольствии: подчеркнула эти слова). А мы с Жюльетт еще немного посидим
здесь. Уж очень печет солнце.
- Не соскучитесь? - спросила баронесса. - Смотрите, как мало осталось людей.
- Ничего, как-нибудь... Мы тоже пойдем потом в парк... А встретимся, как было с ними
условлено, у автомобилей, после окончания церемонии.
- Отлично. Тогда пойдем, тореадор.
Елена Федоровна встала. Мишель весело кивнул головой дамам. "Совет да любовь", -
сказала мысленно Муся, вдруг почувствовав зависть к этой женщине, которая так просто, легко,
почти открыто делала то, о чем она, Муся, не всегда позволяла себе и думать.
- Если в парк, то гораздо ближе через двор, - с насмешкой посоветовала она им
вдогонку. Они сделали вид, будто не расслышали. Муся встретилась взглядом с Жюльетт. Та
засмеялась своим спокойным, не совсем приятным смехом.
- Вы очень не любите моего брата.
- Какой странный вопрос!
- Нет, я не обижусь. Я ведь тоже его не люблю.
- Я ничего не сказала. Но если вы позволите сказать правду, то...
- То вы его терпеть не можете! Вы преувеличиваете: он не стоит острых страстей. Кроме
того, они все такие.
- Кто они? Товарищи вашего брата?
- Да, нынешние молодые люди... Мне они все чужие.
- Это из-за политики? Оттого, что они правые?
- Из-за всего. Они из грубой материи. Вот как солдатское сукно.
- А мы с вами? А я?
- Вы еще не сложились. Вы вся в будущем, - убежденно сказала Жюльетт. Муся
засмеялась.
- Это недурно! Мудрая девятнадцатилетняя Жюльетт!.. Забавнее всего то, что вы
отчасти правы.
- Разумеется, я права... Разве вы живете по-настоящему? Но не стоит об этом говорить...
- Отчего же? Напротив, мне очень интересно, мудрая Жюльетт, - сказала
притворно-весело Муся. Она все не находила верного тона в разговоре с этой молоденькой
барышней. Говорить с ней, как когда-то с Сонечкой, тоном ласковой старшей сестры, явно не
приходилось, хоть Муся нередко в этот тон впадала. Можно было, конечно, называть шутливо
Жюльетт мудрой, но она и в самом деле была умна, - Муся это признавала с неприятным
чувством. - Нет, скажите, мне очень, очень интересно.
- Что вам интересно? - спокойно спросила Жюльетт.
- То, что вы обо мне думаете. Почему я не живу, а прозябаю?
- Я этого, кажется, не говорила.
- Никаких "кажется"! Вы именно это сказали, и я жду объяснения. Но заранее говорю
одно: если вы находите, что я должна посещать лекции в Сорбонне или войти в комитет
защиты женского равноправия, то это мне совершенно не интересно.
- А отчего бы и нет?
- Оттого, что я не общественная деятельница. Но вы, конечно, имели в виду не это.
Скажите, Жюльетт!..
- По какому же праву? Вы и умнее меня, и опытнее, и старше.
- Ах, ради Бога! Какие мы скромные!.. Кто же, по-вашему, вообще прозябает и кто
живет?
- Прозябает тот, кто не любит.
Муся осеклась. Она не ожидала этого ответа.
- Кто никого не любит? А вы любите?
- Я хотела сказать, кто ничего не любит.
- Нет, мы не о Сорбонне и не о женском равноправии! Однако dazu gehoren Zwei , как
говорят немцы.
- Вот и надо бороться за свое счастье.
- Спасибо, я уже боролась! Но счастье оказалось средним! - сказала сгоряча Муся и
сама ужаснулась, зачем говорит это. Жюльетт посмотрела на нее и покачала головой. - Что вы
хотите сказать?
- Решительно ничего.
- Неправда! - Муся инстинктом чувствовала, что они дошли до той степени ненужной
откровенности, которая незаметно переходит в желание говорить неприятное. - За что вы меня
осуждаете?
- Я нисколько вас не осуждаю... Но мне непонятно, как можно жить одним тщеславием.
- Разве я очень тщеславна?
- Очень. И главное, все в одном направлении: поклонники и свет, свет и поклонники, да
что я думаю, да что обо мне думают...
- Это совершенно неверно!
- Я очень рада, если я ошибаюсь... Притом, повторяю, я убеждена, что это у вас пройдет.
- Это совершенно неверно! И потом, послушайте, моя милая Жюльетт, уж если так, то
сделаем поправку к вашему мудрому изречению. Я тоже всей душой желаю вам полюбить...
- Благодарю вас, но, право...
- Но только не нужно, чтобы предметом вашей любви оказался камень.
- Как камень?
- Не надо любить человека на двадцать лет старше вас и, вдобавок, сухого и черствого,
всецело поглощенного умственной работой, думающего о вас столько же, сколько о... не знаю,
о чем... Тут и бороться не за что!
Жюльетт вспыхнула.
- Я, право, думаю, что мы напрасно начали этот разговор!
Муся смотрела на нее задумчиво, почти с недоумением. Она сама не знала, о ком говорит:
когда начинала фразу, имела в виду Серизье, но теперь думала о Брауне. "Да, в сущности у нас
горе одно... Но мне легче... Бедная девочка..."
- Я, разумеется, не хотела вас обидеть...
- Ваши слова меня обидеть и не могли... - Жюльетт тотчас сдержалась. - Давайте
переменим тему, - сказала она, улыбнувшись (Мусю тотчас снова раздражила ее улыбка: эта
девчонка оставляла за собой инициативу и в размолвке, и в примирении). - Пойдем лучше
погулять? Вы любите Версальский парк?
- Люблю, конечно. Но Трианонский сад больше.
- Ах, это очень старый спор: Версаль или Трианон, порядок или беспорядок в природе. Я
предпочитаю Версаль, я во всем люблю порядок. Но мне здесь страшно, так здесь везде все
насыщено историей. Помните: "Et troubler, du vain bruit de vos voix indiscretes, le souvenir des
morts dans ses sombres retraites" , - продекламировала она с шутливой торжественностью, как
обычно цитируют в разговоре стихи. - Это из Виктора Гюго, вы не помните?
- Не то, что не помню, а не знаю. Я отроду не читала стихов Виктора Гюго.
- Стыдитесь!
- Я и стыжусь. Но их никто не читал... Посмотрите, что такое происходит!..
К воротам гостиницы подъезжало несколько автомобилей. Из них выходили офицеры,
полицейские, штатские люди официального вида. Господин, сидящий у другого окна террасы,
вдруг поднялся со стула и побежал к воротам. За ним бросились другие. Полицейские
строились цепью на тротуаре, по обеим сторонам от ворот. В гостиницу быстро прошли
офицеры. По улице бежали люди с радостно-мрачными лицами. "Немцы!.. Немцы!" -
слышалось в собиравшейся у ворот толпе. Муся ахнула.
- Жюльетт, это немцев сейчас поведут! Немецких делегатов!..
- Да, правда! Ведь их поселили в этой гостинице!
Ворота открылись. Выбежал швейцар. С хмурым озабоченным видом прошли те же
офицеры. За ними быстро вышли из ворот, нервно оглядываясь по сторонам, два смертельно
бледных человека в сюртуках и цилиндрах. "Право, как затравленные звери!" - прошептала
Муся. Полиция подалась назад, оттесняя толпу. Вдруг кто-то свистнул. Высокий человек в
цилиндре растерянно посмотрел в его сторону. Свист оборвался. Настала мертвая тишина.
Швейцар откинул дверцы автомобиля. Высокий человек так же растерянно повернулся к
своему товарищу, привычным движением предлагая ему сесть первым, затем, точно
опомнившись, поспешно сел. По улице рассыпались сыщики. Автомобили понеслись к
Версальскому дворцу.
- Oui, quelle beaute, се parc , - говорила томно Елена Федоровна. - Michel, vous aimez
la nature? Moi, j'aime si la nature!
Она говорила ему "вы": это было очень по-французски, но настоящей радости "вы" ей не
доставляло. Мишель нравился баронессе все больше. В гостиницу он вошел с уверенным
видом, как будто сто раз водил туда дам из общества, а печенье и портвейн заказал таким
тоном, точно у него были миллионы. Между тем Елена Федоровна знала, что едва ли у Мишеля
сейчас наберется сто франков. Все шло отлично и потом: она любила очень молодых людей, но
с тем, чтобы они были "настоящими мужчинами".
Но Мишелю теперь в парке было с ней очень скучно. Он смотрел на баронессу Стериан с
ласковой насмешкой, чувствуя свое сердце неуязвимым. Все женщины - это была
шестнадцатая по счету (он вел точный счет) - наивно думали, что занимают важное место в
его жизни. Он их не разуверял. Лучше всего было просто с ними не разговаривать или нести
совершенную чушь: им вдобавок такой прием внушал большое уважение. Но все это была
очевидная ерунда, раздутая поэтами и романистами. Настоящее было в том, что сейчас
происходило во дворце, - в который его не пустили даже на места для зрителей! "Ничего, мое
время придет!.." Мишель весь день находился в раздраженном состоянии. Он и сам не мог бы
сказать, что его раздражало: миллионы Блэквуда, убеждения Серизье, или власть,
принадлежавшая не ему, а тем людям во дворце...
- Oui, parfaitement, la vraie beaute est eternelle , - лениво повторил он ее слова, чуть
поправив слог.
Она погрозила ему пальцем.
- Vous etes moqueur, Michel, mais tres gentil moqueur!
Заливавшая парк бесчисленная толпа уже немного утомилась от восторга. Пушки
перестали греметь. Любители сверяли счет: одни говорили, что было сделано сто выстрелов,
другие утверждали, что сто один. Спорили и о том, в какую именно минуту начали бить
фонтаны парка. День потемнел. Солнце то выходило, то скрывалось. По небу неслись светлые
облака. Муся чувствовала большую усталость. Они долго гуляли в Версальском парке; опасный
разговор больше не возобновлялся, дружеские отношения восстановились. Но от бесконечных
разговоров за день, от вина, от давки у Муси разболелась голова. "Все-таки мы отлично
сделали, что закрыли лавку и взяли с собой Жано, - говорила рядом с ней женщина, любовно
поглядывая на мужа, который держал на руках ребенка. - Он будет об этом помнить всю
жизнь... Но лучше было бы захватить зонтик, вдруг он еще простудится..." - "Не
простудится", - уверенно отвечал муж. Муся смотрела на них почти с завистью. "Во всяком
случае они гораздо счастливее меня..." - "Пушечное мясо будущих войн", - сокрушенно
говорил Клервиллю Серизье. - "Зачем так думать в такой день!.." - "Мне и самому это очень
больно, но это так..." - "Я надеюсь, это не так... Правда, здесь сегодня весь Париж?"
- Очень он шумит, Париж, - сказала по-английски Муся. - Не люблю толпу, даже
самую лучшую.
- Сегодня у этих людей есть все основания веселиться. Недостаточную элегантность
можно им простить.
Муся взглянула на мужа. "Что это, я тоже начинаю его раздражать? Се serait du propre!..
Или его раздражает Серизье?"
- Но как же это было? Как? Расскажите все! - восторженно спрашивал Серизье
Мишель, забывший на этот раз о своей антипатии к социалисту.
- Завтра вы все прочтете в "Petit Parisien", там это будет изложено умилительно... Это
был в общем достойный финал четырехлетней бойни! - ответил иронически депутат. Мистер
Блэквуд что-то неопределенно промычал. - Но как он на них смотрел! Нет, как он на них
смотрел, этот старый дьявол! - вдруг добавил Серизье не то с негодованием, не то с
восторгом.
- Кто на кого?
- Клемансо на немецких делегатов в ту минуту, когда они подписывали мир. Я думаю,
эта минута согреет остаток его дней!
Мистер Блэквуд опять промычал что-то неодобрительное. Вдруг в толпе поднялся рев.
Загремели рукоплескания. Из дворца на северный партер парка вышли два старика в той же
парадной форме, в какой были немцы, - в сюртуках и цилиндрах. Один из них весело-лукаво
улыбался. "The Prime Minister!" - прокричал жене Клервилль. В другом старике Муся узнала
Клемансо. У него в глазах было все то же выражение: холодное, презрительное и как будто
удивленное. Видимо, скучая, он стоял на лестнице и ждал: полиция, под руководством
префекта, разрезала для министра-президента проход в восторженно беснующейся толпе.
...Он думал, быть может, что цель долгой жизни осуществилась, что ждать больше
нечего: достигнуты полная победа, небывалая власть, бессмертная слава. Хорошо бы еще
пожить несколько лет, но не беда и умереть от пули, которую всадил в него недавно тот глупый
мальчишка, так же, как сам он когда-то, считавший себя анархистом: жалеть особенно не о чем,
как не о чем было жалеть и до бессмертия... В историю символического дворца вписана новая
слава, затмившая все остальное. Разумный порядок не создан, да его никогда и не было, как нет
его и в этом дворце, и в этом парке, хоть невеждам они кажутся символом порядка и разума.
Везде хаос, все ни к чему, все нелепая шутка...
Рукоплескания оглушительно гремели. Старик уставился на толпу, отвернулся без
улыбки, что-то сердито сказал префекту и пошел вниз по лестнице. Ллойд-Джордж последовал
за ним, приветливо улыбаясь и кланяясь толпе. "А-а-а!.." - все нарастал дикий рев. Рядом с
Клервиллем Мишель аплодировал и орал в настоящем экстазе.
- Это Клемансо и Ллойд-Джордж? - прокричала Елена Федоровна, обращаясь к
Мусе. - Правда? - Муся утвердительно кивнула головой, показывая жестом, что говорить
невозможно. Баронесса вдруг весело засмеялась.
- Что такое?
- Нет, ничего... Так, что-то вспомнилось забавное, - говорила беззвучно Елена
Федоровна, поглядывая на Мишеля. Смех, вызванный каким-то воспоминанием, разбирал ее
все сильнее.
"...Народ же был только зрителем дела, присутствуя
...Закладка в соц.сетях
