Жанр: История
Мыслитель 2. Чертов мост
...ости, неясно сознавая его причину.
Мост святой Магдалены становился все меньше, британские военные корабли росли. У
борта огромного судна, стоявшего впереди других, уже был виден офицер, внимательно
вглядывавшийся в баркас. Штааль смотрел на грозную эскадру и тщетно старался разобраться в
кораблях: который - линейный, который - фрегат, который - корвет (он очень любил
морские термины; слово "фрегат" ему особенно нравилось - и было почему-то неприятно, что
линейные корабли важнее фрегатов). Вдруг совсем близко грянул пушечный выстрел. Все
вздрогнули. За первым выстрелом последовали другие. Это британская эскадра салютовала
кардиналу-наместнику. Баркас несколько изменил
направление и стал огибать адмиральское судно (уже можно было прочесть конец
надписи "...royant"). Штааль, никогда не видавший вблизи линейных кораблей, с
любопытством всматривался в гигантские мачты, припоминая их странные, смешные названия,
в отверстия на бортах, прикрытые ставнями, - он догадывался, что это порта пушек, - в
шлюпки, подвешенные на брусьях с бортов. Все так и сверкало чистотой. Баркас подошел
наконец вплотную к спущенному трапу. Офицер легкой походкой сбежал на нижнюю
площадку трапа, отдал честь и с улыбкой протянул руку Руффо, который, морщась от
последнего выстрела салюта, неторопливо стал подниматься, держась за веревочные перила.
Штааль не воспользовался помощью офицера, шагнул через скамейку кренящегося баркаса,
вскочил вслед за кардиналом на чуть заметно дрожащую площадку трапа и быстро поднялся по
лестнице, не касаясь перил.
Наверху стоял около трапа немолодой офицер, капитан Корабля, а рядом с ним, справа,
осанистый старик в штатском платье, - как потом узнал Штааль, британский посланник в
Неаполе, сэр Вильям Гамильтон. Нельсона, однако, у трапа не было; это тотчас с неприятным
чувством отметили и Руффо, и Мишеру, и даже Штааль. Сэр Вильям, сияя счастливой улыбкой,
поспешно, чуть переваливаясь, подошел к кардиналу, остановился (тотчас, сбившись, неловко
остановились все), дружески поздоровался и по-французски негромко обменялся с Руффо
несколькими фразами. Затем представил ему капитана, познакомился с лицами кардинальской
свиты и приветливо предложил им пройти с капитаном в салон, добавив вскользь с любезной
улыбкой, что обязанности переводчика он берет на себя. Мишеру, рассчитывавший принять
участие в важной беседе, ответил, затаив обиду, легким поклоном и сделал вид, будто очень рад
тому, что ему можно будет не присутствовать при разговоре кардинала с лордом Нельсоном.
Руффо и Гамильтон пошли несколько впереди по направлению к широкой лестнице,
спускавшейся вниз недалеко от грот-мачты. Вдруг наверху этой лестницы, быстро шагая через
две ступеньки, появился невысокий бледный офицер с зеленым козырьком на лбу под копной
густых пудреных волос. Правый пустой рукав офицера был привязан шнуром к пуговице,
пришитой к груди рядом с большой блестящей звездою. По неуловимому изменению в
капитане и в других англичанах Штааль, хоть и не различал английских мундиров, еще не
вглядевшись, догадался, что это лорд Нельсон. "Да он калека несчастный!" - подумал Штааль,
только теперь вспомнив, что знаменитый адмирал был тяжко изувечен в сражениях. Козырек,
очевидно, предохранял от света его больные глаза. Нельсон быстро окинул палубу тяжелым
взглядом, сделал несколько шагов вперед и неловко поклонился. Кардинал протянул обе руки.
Гамильтон с полупоклоном отступил в сторону, на секунду задумался, кого кому представить, и
представил лорда Нельсона: он знал, что адмирал в требованиях этикета ничего не смыслит и
не обратит внимания, а Руффо, в связи с предстоявшим неприятным разговором, не мешало
оказать лишний почет. Нельсон неловко пожал левой рукой руку кардинала и чуть поклонился
другим в ответ на их почтительные поклоны. Штааль жадно всматривался в адмирала, стараясь
все запомнить. Но потом, к своему удивлению, он ясно помнил мундир с восьмиугольной
звездой, открытый снизу, над лосинами, длинный жилет, узкие эполеты с широкими
падающими кистями, зеленый козырек, всего больше пустой сложенный рукав, привязанный к
пуговице на груди. Из лица же Нельсона в памяти Штааля остался лишь тяжелый угрюмый
взгляд.
Адмирал, Руффо и Гамильтон скрылись на лестнице. Других гостей капитан незаметно
задержал немного на палубе, а затем учтиво пригласил следовать за ним, попросив извинения в
том, что пойдет впереди. По той же лестнице все спустились на третью палубу в
кают-компанию, где был приготовлен чай.
После неаполитанской грязи, бедности, пыли все на этом великолепном корабле невольно
останавливало внимание Штааля. От блестящих, без единого пятнышка пушек до белоснежной
тяжелой скатерти на столе в кают-компании все было самое прочное, дорогое и лучшее: это
была Англия. И находившиеся в кают-компании офицеры в изумительно сидевших мундирах
без пушинки тоже были самые прочные, дорогие и лучшие. Штааль смотрел на них с завистью
и уважением. У него как назло на груди мундира слева заметно выделялось пятно. А большое
зеркало кают-компании, против которого он прошел с неприятным чувством, отразило его
слипшиеся волосы и красную полосу на лбу от фуражки.
Капитан усадил гостей за большой стол. Он пригласил их на чашку чаю, и действительно
посредине стола сверкали серебряные сосуды и фарфоровые чашки. Но чая никто не пил. Два
лакея в ослепительно белых костюмах разносили на натертых серебряных подносах небольшие
бокалы с каким-то беловатым напитком. "Уж не молоко ли?" - подумал с недоумением
Штааль. Он взял бокал и при этом с досадой заметил, что суставы пальцев у него чуть темнеют:
в Неаполе, за час, пыль забилась в складки кожи. Он подогнул пальцы и беспокойно оглянулся
на соседа. Увидев, что сосед этот залпом опорожнил свой бокал, Штааль сделал то же самое и
едва не задохнулся - так обжег ему горло и внутренности невинный с виду беловатый
напиток. "Если они, разбойники, пьют крашеный спирт, так предупреждали бы хоть гостей!" -
подумал Штааль, немного отдышавшись. Он закусил сладким печеньем и снова тревожно
оглянулся на соседа, но тот, по-видимому, не заметил его слез.
Разговор за столом не очень клеился. Капитан вежливо занимал гостей, однако мог
связывать только несложные французские фразы. Остальные офицеры, по-видимому, совсем не
говорили, а только понимали по-французски и не вмешивались в разговор, но очень
гостеприимно, больше жестами и междометьями, предлагали гостям портвейн, печенье,
фрукты. Вел беседу речистый кавалер Мишеру. Он рассказывал чудеса об успехах оружия
санфедистов, об их храбрости и великодушии к врагам. "Как он может врать так гладко - хоть
бы запнулся?" - думал Штааль. Калабрийские офицеры, с своей стороны, робея, рассказали,
смешивая французский и итальянский языки, каждый по одному чуду храбрости, больше,
впрочем, для того, чтобы не молчать все время. Англичане слушали с учтивым недоверием. Их
молчание неприятно действовало на Мишеру. Отсутствие реплик, переспросов, восклицаний
удивления и восторга скоро его утомило: он не любил так разговаривать. Желая, из вежливости
болтуна, дать поговорить и хозяевам, неаполитанский кавалер, в свою очередь, стал спрашивать
об английской эскадре и об ее подвигах. Капитан отвечал чрезвычайно кратко и всякий раз
думал несколько мгновений, прежде чем дать ответ. На вопрос Мишеру о дальнейших планах и
намерениях доблестного лорда Нельсона капитан ответил: "Ничего не могу сказать", - и по
этой фразе осталось неясным, оттого ли он не может сказать, что не знает, или оттого, что
говорить не хочет.
Молодой офицер, сосед Штааля, наклонился к нему с бутылкой портвейна и произнес
вопросительное междометие. Штааль, до того все время молчавший, ответил по-английски,
старательно выговорив что-то вроде "splendid port" (трудное по произношению слово "port"
далось ему хорошо, но он не был уверен, может ли "port" быть "splendid" или ему надлежит
быть "fine"). Как только молодой офицер услышал английский ответ, лицо его просветлело.
Через минуту они дружески разговаривали; другие офицеры тоже ласково поглядывали на
Штааля, иначе, чем на других сидевших за столом иностранцев. Когда чай кончился, Штааль
оказался в центре группы молодых, очень милых, любезных, прекрасно воспитанных людей.
Они не из вежливости, а с самым настоящим интересом задавали вопросы о Петербурге, о
русской армии и флоте, всего больше о фельдмаршале Суворове, имя которого уже гремело в
Европе. Офицеры спрашивали о наружности Суворова, о том, правда ли, будто он похож на
милорда (Нельсон начинал гордиться этим сходством). Штааль, польщенный, подтвердил
сходство - ему хотелось всем говорить приятные вещи. Затем беседа перешла на Неаполь, на
возможные развлечения, на женщин. Все было чрезвычайно мило. Прекрасному настроению
теперь очень способствовал и проглоченный залпом белый напиток. Штааль быстро становился
англофилом и думал, что давно не был в таком хорошем обществе. На него подействовало
своеобразное очарование англичан - сочетание красивой внешности и высокой светской
культуры с детской душою. Штааль не все понимал из того, что слышал, и, когда не понимал,
говорил уверенно: "Oh, I see" , зная, что по-английски это всегда можно сказать без всякого
риска. Пробовал даже раз начать с "I say" , но как-то не вышло.
В самый разгар беседы в кают-компанию вошел новый офицер и, учтиво поклонившись,
сказал несколько слов капитану, который тотчас встал.
- Мне очень жаль, господа, - сказал он. - Вас ждет... - он затруднился, очевидно, не
зная, как назвать кардинала. - Вас ждут...
Гости тоже поднялись и, оживленно разговаривая, направились вверх по лестнице.
Штааль шагал через две ступени (белый напиток особенно оживлял ноги) и чувствовал себя
весьма свободно. "Значит, это мидельдек, - весело соображал он, продолжая играть в
моряка. - А это опердек... А там будет квартердек... Мидельдек, опердек, квартердек", -
чуть не пропел он вдруг. На верхней, светлой, части лестницы разговоры замолкли. Сбоку
вблизи послышался взволнованный женский голос. "Это еще откуда?" - игриво спросил себя
Штааль. На палубе, в нескольких шагах от лестницы, у самой грот-мачты стояла группа из
четырех человек: Руффо, Нельсон, Гамильтон и красивая толстая дама, которую Штааль не
успел разглядеть как следует. Общий вид группы сразу выбил из него веселье. Кардинал был
чрезвычайно бледен - таким Штааль никогда его не видал. Лицо Руффо имело выражение
решительное, почти угрожающее. Нельсон с опущенной головой напоминал бульдога,
собирающегося оскалить зубы. Левой рукой он оттягивал вниз кисточку, висевшую на рукоятке
шпаги. Сэр Вильям Гамильтон был также совсем не такой, как час назад: он размахивал руками,
странно жмурился, старался улыбаться, но улыбка на багровом лице его не выходила, и вид у
него был неуверенный, даже растерянный. Толстая дама чрезвычайно волновалась.
Порывистыми движениями она хватала за руку то Гамильтона, то Нельсона. В ту минуту, когда
общество кают-компании поднялось на палубу и остановилось (улыбки у всех сразу стерлись),
леди Гамильтон с умоляюще-очаровательным видом дернулась к рукаву кардинала. Руффо
холодно, брезгливо высвободил руку (дама сильно покраснела) и, повернувшись к Нельсону,
сказал умышленно громко, так, что все слышали его слова:
- Mylord, ce que vous voulez faire est sans exemple dans l'histoire des peuples civilises!
Нельсон, едва ли понявший фразу кардинала, вопросительно взглянул исподлобья на
посланника, который поднес левую руку к уху, осклабился и прищурил глаза, показывая
жестом сожаления, что как раз пропустил эту фразу мимо ушей. Леди Гамильтон взвизгнула
почти истерически, Нельсон поднял голову, сверкнул глазом и сказал, точно огрызнулся:
- An Admiral is no match in talking with a Cardinal...
Гамильтон совсем зажмурил глаза, сладко улыбнулся и заговорил с необычайной
быстротой, потрясая согнутыми ладонями впереди ушей. Жесты и выражение лица его
показывали, что происходит забавное недоразумение, которое сейчас разъяснится, после чего
все будут очень смеяться. Но Руффо, не дослушав его слов, сделал резкое движение и сказал с
угрозой в голосе:
- Alors, c'est non bien? Il suffil...
Кардинал круто повернулся и, приказав движением головы свите следовать за ним,
быстро пошел по направлению к трапу. Шел он как-то по-особенному - Штааль невольно
подумал, что так может и должен ходить князь церкви, имеющей за собой полторы тысячи лет
господства над миром. Посланник быстро открыл глаза, развел руками и, почти апоплексически
багровея, нагнал кардинала-наместника. Леди Гамильтон, взвизгивая, бежала рядом с Руффо,
нерешительно пытаясь схватить его за руку.
По возвращении с английского судна Штааль был тотчас, к большому своему
неудовольствию, послан за фуражом; после важных политических сцен, в которых он принимал
участие с самыми высокопоставленными людьми, мелкое неинтересное дело показалось ему
понижением по службе. Мысли его, однако, отвлеклись, и, только возвращаясь в Неаполь, он
вспомнил о столкновении, произошедшем между Руффо и Нельсоном. "Интересно, чем же
кончилось?" - подумал он. Ему, однако, в этот вечер не пришлось узнать, чем кончилось
столкновение. Подъезжая к тому дому, где квартировали младшие офицеры русского отряда, он
встретил двух товарищей, отправлявшихся в трактир, и, голодный, с охотой согласился к ним
присоединиться. Штааль, умывшись с дороги, отдал краткий отчет в выполненном поручении;
затем они втроем весело пообедали, выпили и решили вместе провести весь вечер. О
политических делах за обедом не говорилось; оба офицера были неразвитые , и Штааль
относился к ним поэтому немного свысока. Но ему было с ними веселее, чем с развитыми.
Говорили молодые люди за обедом о своих успехах у женщин и о своих успехах вообще,
отдаваясь той безудержной потребности в хвастовстве, которая иногда овладевает самыми
скромными людьми.
Несмотря на панику, вызванную в Неаполе известием о предстоящем нарушении
капитуляции, веселые места города работали еще лучше, чем в мирное время, благодаря
множеству съехавшихся иностранных офицеров с деньгами - русских и англичан. Молодые
люди всю ночь провели в темных кварталах Сан-Франческо, выясняя, действительно ли
соответствует истине высокая репутация неаполитанских притонов. Под конец они пришли к
выводу, что репутация соответствует истине и даже несколько отстает от нее. Правда,
предлагали им большей частью не то, что их интересовало. Юркие люди, безошибочно
останавливавшие любознательных иностранцев на темных улицах, неизменно начинали с
предложений особого рода, по старой неаполитанской традиции, идущей от времени Тиберия.
Но, услышав смех иностранцев, соглашались, хоть не так охотно, показать и женщин: это, по
принятым ценам, было им менее выгодно. Часа за два до рассвета русским любителям новых
ощущений была наконец показана tarantella dell'imbrecciata. О ней они еще в походе много
слышали от неаполитанских товарищей, которые многозначительно говорили, что перед
началом этого танца владелец притона обязан повернуть к стенке изображение Мадонны.
Tarantella dell'imbrecciata была действительно вещь невиданная, и даже Штааль, побывавший в
Париже и поэтому окруженный особым ореолом среди молодых офицеров (хоть он там ничего
такого не видал), не строя разочарованного лица, соглашался, что для одной тарантеллы стоило
проделать поход.
- Увидеть Неаполь и умереть! - убежденно сказал один из молодых людей. Второй
спутник Штааля дал свое толкование поговорке: фаталистически печально напомнил об одной
болезни, которая в ту пору чаще всего называлась неаполитанской. Это напоминание очень не
понравилось молодым людям. Они было и забыли о том, что болезнь, вероятно не без
основания, называется именем города Неаполя.
- Какие пустяки! - сказал храбрясь Штааль. - Детская болезнь... Только тот
заболевает, кто боится заболеть.
Но он не ободрил ни других, ни себя. Охоты кутить убавилось. К тому же было
чрезвычайно поздно. Молодые люди вернулись домой гораздо менее веселые, чем с вечера.
После кутежа Штааль долго не мог заснуть. Почему-то ему вспомнилась его первая
поездка в Италию, Настенька, о которой он давно перестал думать. Когда он получил
назначение в армию, действующую против Партенопейской республики, ему тотчас, еще во
дворце князя Безбородко, пришло в голову, что в Неаполе, быть может, до сих пор находится
Баратаев. О нем в Петербурге не было никаких известий - он ни с кем не переписывался. "Что,
ежели я с ним встречусь?" - подумал тогда Штааль. Эта мысль и потом на море, в эскадре
Ушакова, и особенно во время похода по неаполитанским землям, довольно часто его занимала:
воображение рисовало ему самые различные возможности реванша и посрамления Баратаева. О
встрече с Настенькой он тоже иногда думал, но бегло-тоскливо и неохотно. Теперь, едва ли не
впервые за последний год, Настенька, их любовь вспомнились ему вполне отчетливо. В этом
тяжелом воспоминании было и что-то приятное: вернее, приятно было то, что он, с его опытом
жизни, в бессонную ночь, после кутежа, вспоминает о давней чистой любви... Штааль
ворочался в постели и думал, что бессонница особенно мучительна в предрассветные часы. От
Настеньки мысли его перешли к другому, вспомнился Париж, революция, Пьер Ламор, Средний
Ермитаж , государыня, училище... Где это? Все вспоминалось в цвете мрачном, почти во всем
были минуты постыдные - от некоторых воспоминаний он дергался болезненно и теперь.
"Верно, у всякого человека есть, должны быть такие воспоминания", - утешал себя Штааль.
Он думал быстро, беспорядочно, как думают поздно ночью в состоянии нервного возбуждения;
изредка что-то со стороны врывалось и кололо Штааля в сердце: он тревожно собирал мысли -
это что-то была неаполитанская болезнь... Заснул он незаметно, на самых тяжелых мыслях,
которые, как ему казалось, должны были совершенно прогнать сон. Уже было совсем светло. За
окном начиналась жизнь, слышны были голоса и лай собак. Штааль спал очень долго, сном
утомительно тяжелым, с неясными видениями, где смешивались сцены похода, tarantella
dell'imbrecciata, Лопухина, Настенька, переходившие одна в другую, язвы, кровавые струпья и
дом умалишенных. Он несколько раз почти просыпался и даже думал, что проснулся совсем,
мучительно пытался собрать тяжелые, неясные мысли, но они тотчас заматывались в
бессмысленный клубок. Было уже очень поздно, когда Штааль, от толчков в плечо, растерянно
раскрыл глаза и рот. На постели его кто-то сидел - новый, кого не было в ночных видениях, -
и говорил что-то другое, бывшее давно, гораздо раньше всего являвшегося во сне... Через
секунду клубок размотался, и оказалось, что язв и дома умалишенных нет (Штааль испытал
невыразимое счастье), что все остальное вздор и что на постели сидит поручик Александер.
Поручик этот, со странной, несерьезной фамилией, которая причиняла ему много
огорчений, особенно отличился в походе, упоминался с большой похвалой в донесениях
адмиралу Ушакову, был поэтому очень счастлив и вел себя примерно. Первый из развитых в
отряде, он очень интересовался политической стороной похода. Теперь, предполагая, что
Штааль проснулся, Александер говорил о неаполитанских событиях. Штааль сделал над собой
усилие, сел, крепко сжал ладонями виски и щеки, широко раскрыв рот с глубоким горловым
звуком, бессмысленным взглядом уставился на Александера, совсем пришел в себя и тотчас
вспомнил все то, что было до поездки за фуражом. "Ну да, конечно, Нельсон отказался
утвердить капитуляцию..."
- Так говори же, наконец, какие новости! - сказал он нетерпеливо, точно долго
добивался встречи с Александером и насилу его разыскал.
Новости были важные. Кардинал-наместник после своего бурного разговора с Нельсоном
пригласил в ставку на совещание капитана Белле, Мишеру и турецкого командира Ахмета.
Руффо объявил, что английский адмирал не соглашается признать заключенную ими
капитуляцию и требует безусловной сдачи республиканцев на милость победителя. Кардинал
был, по словам Александера, слышавшего это от Белле, в чрезвычайном гневе, и гнев его всем
передался. Возмущение было единодушное. Нельсону тотчас отправили общий протест,
составленный в самых решительных выражениях.
- Ты понимаешь? - взволнованно говорил Штаалю Александер. - Ведь и
кардинал-наместник, и капитан, и мы все были бы, можно сказать, обесчещены. Люди нам
сдались, веря обещанию, данному именем союзных монархов. А мы их после того на
виселицу!.. Сам небось понимаешь, какая у них милость победителя?
- Ну да, конечно. Какое безобразие! - сказал Штааль, заражаясь его возмущением (он
только теперь ясно понял, что означало несогласие английского адмирала на капитуляцию). -
И что же Нельсон?
- Уперся на своем, старая собака: "Монарх не может, мол, входить в соглашение с
бунтовщиками. Безусловная сдача - и никаких..." АН нет, видишь ли, нашла коса на камень!
Кардинал-наместник не только человек благородный, но и умница, каких на свете мало. Он
потерял терпение и послал сказать Нельсону вот что: "Ежели ты, такой-сякой, не желаешь
признать капитуляции, так, изволь, бери замки собственными силами. А я себя обесчестить не
дам: русские войска той же час очистят подступы к замкам и отдадут республиканцам прежние
позиции, и оружие, кто сдал, вернем". Понимаешь, голубчик? - вставил взволнованно
Александер, так, что нельзя было заключить из его рассказа, он ли все это говорил Штаалю или
с подобными словами Руффо обращался к Нельсону. - Пусть-ка англичане попробуют взять,
замки без нас: ни одного солдата, ни одной пушки мы им, разумеется, не дадим - неутралитет
совершенный, мы пальцем о палец для этого живодера не ударим.
- Да неужто Руффо так ответил? - воскликнул Штааль с восторженным изумлением.
- Этими самыми словами. Мало того, нынче на рассвете нашим войскам вправду было
велено очистить подступы к замкам...
- Да быть не может?
- Я тебе говорю... Вот когда Нельсон увидел, что кардинал не дурак и что мы не шутим,
он поджал хвост и пошел на попятный. Положение его, понимаешь ли, было безвыходное. Как
же он с моря возьмет замки? Да и в оттяжку дела нельзя пускать: ведь не сегодня завтра, того и
гляди, может появиться французский флот. Ан нынче утром ("какой же теперь час?" -
подумал с недоумением Штааль, оглядываясь на окно) пришло от англичан новое письмо к
кардиналу: будь, мол, по-вашему, на все ваши действия мы согласны и пусть проклятые
мятежники садятся на транспорты, - черт с ними! Одним словом, полная наша виктория!
Молодец кардинал! И умница, и благородная душа: спас жизнь тысяче людей. Им в замки,
понятно, обо всем сообщили.
- А что, если Нельсон их схватит, как они сядут на транспорты? - спросил Штааль. -
Ведь на море он полный хозяин, что мы там с ним сделаем?
- Помилуй! - сказал удивленно Александер. - Да это последним человеком надо быть,
чтобы после письма учинить такую гнусность. Нельсон как-никак английский офицер и
знаменитый моряк.
- Да, конечно, - поспешил согласиться Штааль, вспоминая кают-компанию
"Foudroyant'a". - Я глупость сморозил.
- Тебе простительно, да еще после вчерашнего... Слышал я, брат, - заметил весело
поручик, хлопая его по лбу. - Но, представь, сам кардинал в первую минуту, получив письмо
Нельсона, сгоряча ляпнул то же самое, что ты, - я от капитана знаю... Пустяки, конечно.
Одним словом, - он посмотрел на часы, - как наступит вечер, республиканцы выйдут из
замка, кто на транспорты для отъезда во Францию, кто в город. Безопасность гарантирована, но
для пущей верности кардинал рекомендовал осажденным выйти, когда стемнеет и лазороны
разойдутся. Наш отряд отдаст воинские почести. Вот я за тобой и пришел, идем почести
отдавать... В замке хорошеньких женщин пропасть. Это по твоей части, - добавил он весело,
признавая такой раздел: ему - государственные дела, Штаалю - кутежи.
Штааль опять неприятно вспомнил о неаполитанской болезни. Он поспешно оделся и
вместе с Александером вышел на улицу.
В замке у арки Альфонса Арагонского, среди тележек, узлов и чемоданов, толпились
республиканцы в ожидании жуткой минуты выхода. Наступали сумерки.
Пьер Ламор не без труда разыскал Баратаева, который угрюмо сидел на небольшом
сундучке.
- Ну, прощайте, сейчас выходить, - сказал Ламор. - Я выхожу позже и чувствую себя
способным обойтись без воинских почестей. Вот видите, я был прав, предложив вам удалиться
с нами в замок. Мало ли что могло с вами случиться при взятии города! А отсюда вы сейчас
благополучно перейдете в штаб русского отряда, под его защитой проедете на север к Суворову
и через месяц можете быть в Петербурге, у вашего милого мальтийского гроссмейстера, - вы
знаете, я обожаю императора Павла. Люблю вино без примеси воды и идеи в чистом виде:
люблю революционеров, как Анахарсис Клотц, и монархов, как император Павел... А то, если
хотите, поедем вместе во Францию? Нигде в мире вы не найдете таких библиотек, как в
Париже, и, заметьте, вам будет очень удобно работать: они в настоящее время совершенно
пусты. Кто теперь, кроме вас, способен заниматься наукой?.. Что же ваша милая дама? -
спросил он с усмешкой. - Еще не готова?
- Сейчас выйдет, - сухо ответил Баратаев. - А ваши предсказания не оправдались?
Нельсон признал в конце концов капитуляцию.
- Я очень рад, что ошибся. Это со мной уже случалось... Вся моя жизнь - ошибка,
правда, в другом смысле. И ваша, разумеется, тоже. В сущности, республиканцы чудом
избежали смерти... Если хотите, психологическим чудом: кардинал Руффо так долго - всю
жизнь - прикидывался порядочным человеком, что привычка стала, по-видимому, его
природой. Это бывает. Я знавал, например, людей, которые, как мне казалось, чрезвычайно
искусно притворялись дурачками. А теперь думаю, что это могло быть у них совершенно
натурально.
- По чувству собственного достоинства, - сказал, подумав с минуту, Баратаев, - я не
стал бы оплевывать свое прошлое. Из уважения к самому себе...
- Собственное достоинство... Уважение к самому
...Закладка в соц.сетях
