Жанр: История
Мыслитель 2. Чертов мост
...арон, я не знаю, как и благодарить... - начал радостно Штааль.
- Граф, граф, - подсказало ему сразу несколько человек.
Штааль вспомнил, что Палену было на днях пожаловано графское достоинство, и
покраснел. Пален поглядел на него с той же непонятной усмешкой, круто повернулся, не
дослушав, и вернулся в голубую гостиную.
- Так ты назначен в поход?.. Отчего же не в армию Суворова? - взволнованно спросил
Штааля Иванчук.
В голосе его звучало искреннее сочувствие, относившееся, впрочем, к походу.
"В самом деле досадно, что не в армию Суворова", - с огорчением подумал Штааль.
- Нет, брат, ты не говори, я очень рад: честь громадная, - ответил он. - Сразу в
кавалергарды, и в рыцари, и в поход... Я очень счастлив... Но скажи, что это за
Партенопейская республика?.. Где она?
Иванчук уклонился от ответа: видно было, что он тоже этого не знал. Один из гостей
снисходительно разъяснил, что Партенопейской назвала себя республика, образовавшаяся, по
только что полученным депешам, в Неаполе. Гости слушали недоверчиво.
- Ну что ж, будешь воевать лазоронов! - с насмешкой сказал Иванчук.
- Да, да, - радостно подтвердил Штааль. - А ничего, что я назвал Палена бароном?
Как ты думаешь? Совсем было забыл... Скажи, кстати, на кого он похож? - спросил Штааль
Иванчука. - На человека, которого я совсем недавно видел, - а никак не могу сообразить...
Но очень похож...
- Да на нашего повара Игната, - не задумываясь ответил Иванчук. - Помнишь, тот, что
давеча зарезал свинью?
- А ведь правда, - сказал Штааль с удивлением.
Фельдмаршальский поезд прибыл 13 марта в Брюнн, где была назначена последняя
ночевка перед Веной. Путь от Бреста семидесятилетний Суворов проделал в пять дней, в
тряской кибитке, в которой с ним ехал его адъютант, барон Розен. Иногда в дороге
фельдмаршал ласково осведомлялся у своего спутника, не устал ли он и не желает ли
отдохнуть. Розен только тяжело вздыхал, отлично зная, что старик, как всегда, играет комедию:
нисколько не интересуется его усталостью и все равно не остановится раньше Брюнна.
У крыльца постоялого двора, снятого для поезда посланным вперед молодым
племянником Суворова князем Андреем Горчаковым, толпился народ: все слышали о русском
полководце, который ехал спасать Римскую империю от французов. Но общее любопытство
осталось неудовлетворенным. Суворов приехал в сумерки. Он быстро выскочил из кибитки,
оставив в ней соболью шубу, крытую зеленым бархатом, и, слегка волоча за собой ногу,
маленькими шажками пробежал вприпрыжку в отведенную ему, жарко натопленную комнату с
приготовленной постелью из сена. Хозяин почтительно следовал за ним, беспрестанно повторяя
то "Excellenz", то "Durchlaucht". Во всех комнатах постоялого двора, по распоряжению
Горчакова, были тщательно завешаны зеркала (Суворов не выносил зеркал). Фельдмаршал
по-немецки осведомился, какая церковь расположена на холме, мимо которого проехал их
поезд. Узнав, что это старинный собор святого Петра, он одобрительно кивнул головой и тотчас
лег спать, закусив холодной рыбой и выпив перед сном порядочное количество тминной водки.
Фельдмаршал поднялся с сена, по обыкновению, за три часа до рассвета. Помолившись,
Суворов засветил свечу и разбудил своего старика денщика, Прохора Дубасова, капнув ему на
нос горячим воском. Прохор разразился отчаянной бранью. Суворов выслушал ее внимательно,
с видимым интересом, даже с удовольствием, и ответил, нисколько не повышая голоса, бранью
еще более замысловатой, после чего приказал Прохору ставить самовар.
- Не будет вам самовара... Обойдетесь! - огрызнулся Прохор. - Чего там ночью
самовар!..
Суворов, не дослушав, понесся рысцой в другую комнату. Хотел было капнуть воском на
нос майору Розену, но раздумал. Вытащил из чемодана мохнатую простыню, раздобыл где-то
ведро воды и выглянул в одной рубашке на крыльцо. Поморщился было от холода и темноты,
однако поспешно снял рубашку, окатил себя водой и, завернувшись в простыню, быстро
вернулся, дрожа всем телом, в сени, где тускло горел ночник. Огромный волкодав хозяина
постоялого двора проснулся, поднялся на передние лапы и стал потягиваться. Суворов вдруг
бешено залаял по-собачьи. Волкодав перестал потягиваться и долго внимательно смотрел на
чужого старика в белой простыне, желая понять, что это, собственно, означает; но,
по-видимому, не понял и, равнодушно зевнув, медленно вышел из сеней на крыльцо, отворив
трехцветной мордой и лапой дверь, Суворов еще полаял ему вслед, затем вернулся в свою
комнату, надел туфли, вынул из шкатулки несколько книг, огромную складную карту,
записную тетрадь, гусиные перья, чернильницу, баночку с песком и сел за стол. Выражение
лица его вдруг совершенно переменилось. Через несколько минут в комнату вошел ворча
Прохор С самоваром. Увидав барина за работой, он сразу притих, тоже несколько переменился
в лице, бесшумно поставил на табурет рядом со столом (на столе не было места) самовар,
сухари, варенье, заварил чай и на цыпочках вышел.
Карта, разложенная на столе, изображала северную часть Апеннинского полуострова.
Суворов внимательно изучал итальянскую кампанию, три года тому назад так блестяще
проведенную совсем еще молодым и никому до той поры не известным генералом Буонапарте.
Кампания эта была хорошо известна фельдмаршалу. В Кончанском имении, куда он был сослан
императором Павлом, Суворов собрал материалы о военных событиях в Италии и тщательно их
изучил. Тактика революционного генерала своей смелостью и энергией поражала - и
несколько раздражала - старого фельдмаршала. Ему казалось, что это был его собственный
метод ведения войны, доведенный, однако, до последних пределов отваги: некоторые операции
Буонапарте представлялись Суворову слишком рискованными и опасными. Он думал, что
молодой карманьольщик мог себе позволить такие операции, только имея дело с
бродфрессерами, и что давно пора проучить зазнавшегося мальчишку. Мальчишка теперь
находился в Египте, откуда, по слухам, собирался в Палестину, в Константинополь, в Индию.
Суворов сердито фыркал и пожимал плечами, когда читал об этом в газетах. Но в душе ему
нравилось предприятие генерала Буонапарте: он и сам в семьдесят лет был бы не прочь
заняться завоеванием Индии.
Склонив свою седую голову над картой и записной тетрадью, фельдмаршал долго сидел у
стола. Бледный свет мартовского утра неожиданно стал пробиваться в комнату и заспорил с
шатающимися огоньками свечей. Из соседних комнат постоялого двора послышался негромкий
шум, возня просыпающейся свиты. Суворов с тяжелым вздохом встал из-за стола и подошел к
двери.
- Закладывать! Через десять минут едем! - хриплым голоском сердито прокричал он и
закрыл снова за собой дверь.
За стеной тотчас началась беготня.
В Неаполе революционной партией при деятельной поддержке французов была основана
Партенопейская республика. Король Обеих Сицилии Фердинанд IV отдался под
покровительство адмирала Нельсона и на английском военном судне бежал в Палермо с семьей,
с министрами и с казною. Торжество республиканцев продолжалось, однако, недолго. Очень
скоро в стране вспыхнула гражданская война. Высадившийся в Калабрии вождь роялистов,
кардинал Фабриций Руффо, поднял восстание против нового правительства и с помощью
калабрийских разбойников быстро составил армию святой веры . Республиканцы первое время
относились презрительно к этой armata della Santa Fede, называли ее бандами и чувствовали
себя спокойно: в Неаполе стояли французские войска под начальством генерала Макдональда.
Кроме регулярных разбойников действовали в Южной Италии еще и разбойники
иррегулярные. В Абруццах укрепился с большим отрядом расстриженный аббат Пронио,
осужденный в свое время на галеры за убийство. Он объявил себя роялистом, но было
неизвестно, за какого, собственно, короля он стоит. В Калабрии хозяйничал Шарпа, служивший
прежде в полиции и теперь занимавшийся преимущественно грабежом. Но больше всего страха
наводили на страну разбойники Гаэтано Маммоне и Миккеле Пеццо, засевшие между Римом и
Неаполем и вешавшие всех, кто им попадался под руку. О Маммоне ходили слухи, будто он
сдирает с живых людей кожу и пьет человеческую кровь. Немногим лучше была слава Миккеле
Пеццо, которого население прозвало Фра-Диаволо.
В стране наступило то особое состояние зверства, нелепости, взаимного недоверия и
подозрения измены, какое бывает лишь при гражданской войне.
В мае 1799 года победа явно стала склоняться на сторону роялистов. Суворов вторгся в
Северную Италию, и под влиянием первых его успехов французская Директория в помощь
своим войскам, действовавшим в Ломбардии против русского полководца, отозвала из
Партенопейской республики армию генерала Макдональда. Как всегда бывает в пору
гражданской войны, Макдональд ушел внезапно, не предупредив населения, которому много
раз обещал не покидать Неаполя. В революционной столице сразу создалось худо скрываемое и
потому особенно страшное настроение безнадежной обреченности. Слухи один мрачнее
другого понеслись по городу. Говорили, что флот адмирала Нельсона уже идет к
неаполитанским берегам. Говорили также о предстоящей высадке в Калабрии огромных сил
союзников короля Фердинанда.
Слухи эти были очень преувеличены. Нельсон еще не собирался идти на Неаполь, а на
суше помощь контрреволюции со стороны союзников могла быть только ничтожна. Турецкий
султан, выступивший на защиту католической веры, действительно предложил королю Обеих
Сицилии прислать ему на помощь десять тысяч иррегулярных албанцев (Порта очень хотела
отделаться от этих своих войск). Но советники Фердинанда IV, справедливо рассудив, что
после похода по неаполитанским землям десяти тысяч иррегулярных албанцев королю не над
чем будет править, с благодарностью отклонили турецкое предложение. Главные свои надежды
Фердинанд возложил на Россию. Император Павел обещал прислать для низвержения
Партенопейской республики двенадцатитысячную армию.
И фельдмаршал Суворов, и адмирал Ушаков, командовавший русскими морскими силами,
знали, что двенадцатитысячную армию для посылки в неаполитанские земли взять неоткуда.
Однако помощь роялистам была оказана. На Корфу, где находились главные силы Ушакова,
явился с просьбой о присылке десанта представитель короля Обеих Сицилии кавалер Мишеру.
Адмирал Ушаков был человек простой и неученый. Но он успел приобрести некоторый опыт в
гражданской войне у южных народов и знал, что война эта не имеет ничего общего с войною
между регулярными армиями, что к ней совершенно неприложимы обычные законы стратегии,
тактики и расчета численности враждующих сил. Ушаков быстро принял решение и отрядил
капитана 2-го ранга Сорокина с четырьмя фрегатами к берегам Южной Италии.
Эскадра эта подошла к Бриндизи и высадила десант из пятидесяти человек. По всей
области тотчас пронесся слух о появлении неисчислимых сил московитов. Южная Италия
видала за две тысячи лет разных врагов, но о московитах там с сотворения мира ничего не было
слышно - и даже образованные люди с трудом себе представляли, каким образом могли тут
появиться московиты. Самые страшные рассказы об их наружности, одежде и свирепых нравах
понеслись по Партенопейской республике. В Бриндизи, как во всех провинциальных городах
республики, управляли люди третьего сорта (все, что было даровитого и смелого, стекалось в
столицу). Городские вожди революции тотчас бежали за разными делами и с разными
поручениями в Неаполь. Население с яростью снесло деревья свободы, которых за три месяца
было насажено довольно много; подозрительные люди были взяты под стражу, и на крепости
поднято королевское знамя. Завоевав Бриндизи, капитан Сорокин двинулся вдоль берега на
север, высаживая свой десант у каждого пункта, сколько-нибудь отличавшегося по виду от
деревни. Впереди эскадры бежала, все усиливаясь и усложняясь, та же страшная молва, и
московитам без выстрела сдавались города, считавшиеся твердынями революционного духа:
Мола, Бари, Барлетта. В течение двух недель все южное побережье Адриатического моря
перешло на сторону контрреволюции. К русскому капитану явились депутаты города
Манфредонии и просили помощи против якобинской Фоджии (эти города с давних пор
ненавидели друг друга; революция и контрреволюция определялись в них преимущественно их
ненавистью друг к другу). Фоджия лежала довольно далеко от берега, и, чтобы завоевать ее,
нужно было предпринять наступление в глубь страны. Отслужив молебствие в соборной церкви
Бари, в которой покоятся мощи Николая Чудотворца, и, положившись на этого русского
святого, капитан Сорокин высадил в Манфредонии все свои силы, добавив к солдатам часть
матросов. Десантная армия в несколько сот человек под начальством обрусевшего ирландца
капитан-лейтенанта Белле через Фоджию двинулась походом на Неаполь. Двумя неделями
позднее в Ариано она соединилась с ополчением кардинала Руффо, а еще через неделю, после
ряда победных столкновений с отступавшими республиканскими войсками, подошла с
юго-востока к Неаполю. Мост святой Магдалины и его укрепления, составлявшие последнюю
надежду революционной столицы, были взяты штурмом русскими войсками. Партенопейской
республике пришел конец.
Получив от передового русского отряда известие о полном поражении мятежников и о
том, что падение Неаполя должно произойти в ближайшие часы, кардинал-наместник
Фабриций Руффо перенес свою квартиру из Сан-Джиованни Тедуччио к мосту святой
Магдалины. Переезд совершился торжественно - нужно было подействовать на воображение
народа. Наместник - не в красной, а в фиолетовой мантии, по случаю кровавого дня, - ехал в
запряженной шестеркой лошадей великолепной карете, над которой был укреплен
кардинальский зонтик. Сопровождали карету русский конвой и калабрийские гвардейцы
кардинала. Для наведения же особенного страха на мятежников впереди скакали на
взмыленных варварийских конях турки свирепого вида (их тоже насчитывалось до сотни в
армии святой веры). Они быстро пронеслись через мост, уже занятый русскими
артиллеристами, и расположились в самом Неаполе, по другую сторону Себето.
У дверей наскоро для него приготовленной виллы кардинала встретили капитан Белле,
секретари и кавалер Мишеру, состоявший при русских войсках уполномоченным короля Обеих
Сицилии. Наместнику был представлен рапорт о ходе событий в Неаполе. Руффо тяжело
вздохнул и вошел в салон через переднюю, куда тотчас был перенесен с кареты ombrellino .
Рядом с салоном в маленькой капелле виллы уже стоял переносный трон кардинала. На
почтительные извинения приближенных, указывавших, что нельзя было отыскать помещение
лучше, Руффо только слабо улыбнулся. Люди свиты, взглянув на измученное лицо кардинала,
поняли, что ему не до того. Он утомленно-ласково поблагодарил всех за понесенные тяжкие
труды, наконец увенчавшиеся полным успехом, и помянул кратким словом погибших в борьбе
за святое дело:
- Pro exaltatione sanctae fidei, pace et quiete populi christiani , - сказал Руффо
взволнованно, словами торжественной присяги, подняв руку, украшенную кардинальским
перстнем.
Несмотря на очевидную потребность в отдыхе, наместник тотчас принялся за дело и
работал до поздней ночи. Ужасы победного похода в эту первую ночь у ворот столицы
особенно ясно представились кардиналу-наместнику.
Руффо никогда не был священником. Кардинальское звание было ему пожаловано папой
за выдающиеся государственные заслуги, как это делалось изредка в былые времена: за
политические заслуги оно было дано Мазарини, за военные подвиги предложено Тюренну, за
художественный гений обещано Рафаэлю. Было некоторое несоответствие между высоким
духовным саном Руффо и всей его светской жизнью. Плохо зная догматы веры, почти не зная
обрядов, он дух и величие католической церкви понимал лучше, чем настоящие кардиналы.
Однако как государственный человек понимал он их по-своему. По рождению он принадлежал
к высшей аристократии Неаполя: его отец был герцог Баранелло-Руффо-Баньяра, мать -
принцесса Колонна, и семья их считалась первой в Калабрии. По Италии издавна ходила
поговорка: во Франции - Бурбоны, в Риме - Колонна, а в Калабрии - Руффо.
Деятелей Неаполитанской революции Руффо хорошо знал и не относился к ним серьезно:
все эти легкомысленные либеральные аристократы и богатые адвокаты-честолюбцы, по его
мнению, ничего не понимали в жизни. Они расшатывали государственность, не зная цены ее.
Они шутили с огнем и наконец дошутились до пожара, не имея представления о том народе,
которому якобы хотели служить: на самом деле, по мнению Руффо, люди эти никому служить
не хотели, а просто плохо подражали чему-то, никогда нигде не существовавшему, тешились
либеральными и революционными словами - приобрели к ним неискоренимую привычку с
юношеского возраста, и особенно за десятилетие с 1789 года; они обманывали не только других
- это Руффо мог и понять и простить, - они себя обманывали по природной умственной лени.
Вся их жизнь была сплошная внутренняя ложь, не тот государственный обман, который лежал
в основе его собственного мрачного понимания жизни, а ложь наивная, бессознательная,
детская, противная ему во взрослых людях.
Так он думал. Правды же в словах республиканцев, как человек образованный и умный,
кардинал Руффо отрицать не мог. Он со злобой читал революционные прокламации, в которых
король Фердинанд обзывался шутом и идиотом, а королева - развратной Мессалиной. Но
кардинал прекрасно знал, что в листках этих если не все, то очень многое было верно.
Легендарная глупость Фердинанда, бездействие, трусость бежавшего в Сицилию двора
вызывали в Руффо совершенное презрение. После первых успехов революции он увидел ясно,
что, кроме него, некому организовать сопротивление республиканцам. Рассчитывая на свою
популярность, на престиж своего имени и звания (население считало его папой), на свою
энергию и организаторский талант, кардинал тайно высадился в Калабрии и поднял восстание
против правительства Партенопейской республики.
Деятелям этого правительства он почти не желал зла - это все были родные или
знакомые, люди того же общества, что и он. Ему хотелось, натравив на них народ, именем
которого они постоянно клялись, показать им наглядно их глупость и его неизмеримое
политическое превосходство. Ему хотелось также на неаполитанской почве растоптать
революционную идею, принесшую во Франции столько зла, горя и крови. Цель кардинала
Руффо была скоро достигнута. Он поднял против республиканцев темное население Калабрии.
С уходом французских войск дни революционной власти были сочтены. Армия святой веры
победоносно подошла к Неаполю. Но за время этого столь удачного и блестящего похода
душевное настроение кардинала Руффо совершенно изменилось.
Как все люди, долгие годы стоявшие у власти, кардинал Руффо видал виды. Но несколько
месяцев гражданской войны открыли ему бездонную пропасть зла, о которой он до того не
имел понятия. За эти несколько месяцев его прежние представления о добре и зле, о
справедливости и несправедливости, о праве и наказании смешались. Им овладело настроение,
почти неизбежное у порядочных людей, руководящих гражданской войною: сознание своего
бессилия, фаталистическое отношение к злу, безотчетное от всего отвращение и тяжкая
душевная усталость.
Армия кардинала Руффо состояла из подонков населения; союзниками его в борьбе
против республиканцев были разбойники большой дороги. Прежде этих людей вешали. Теперь
они были дорогие друзья, желанные сотрудники: король пожаловал чин полковника
Фра-Диаволо, королева писала ему ласковые, льстивые письма. Кардинал понимал, что нельзя
поступать иначе, так как люди эти нужны и незаменимы. Он знал о бесчисленных злодеяниях,
которые во время похода чинила армия святой веры. Ежедневно, чуть не на его глазах,
убивались люди, не имевшие никакого отношения к революции или имевшие к ней самое
отдаленное отношение. Кардинал Руффо пытался бороться со злом. Он заводил военные суды,
предписывал проделывать с арестованными прежние формальности следствия и
судопроизводства. Но никакого суда из этого не выходило. И подозреваемых было слишком
много, и следствие представлялось невозможным в условиях гражданской войны, и - главное
- заседали в судах те же разбойники, которым место было на виселице. Кардинал приказывал
расстреливать виновников самочинных расправ, Но расстреливали тоже наудачу, часто столь
же неповинных людей. Казнившие почти всегда были хуже казнимых. О большинстве
убиваемых ему даже не докладывали - никаких протоколов не велось, и за всем он уследить
не мог. Но еще тяжелее были те случаи, когда приговоры представлялись на утверждение
кардинала: не имея никаких данных для определения участи осужденных, он чувствовал, что и
сам решает ее произвольно. Смягчить смертные приговоры было невозможно. Он знал, что ему
все простят, кроме доброты, то есть слабости. В условиях гражданской войны, без тюрем и
тюремщиков, с ненадежным конвоем, с постоянным переходом территории от одной воюющей
стороны к другой, для осужденных выбор шел между смертью и свободой - с тем еще
осложнением, что людей, которых кардинал-наместник освобождал от расстрела, часто
подвергали гораздо более мучительной смерти в двух шагах от его ставки. Вокруг кардинала
шли доносы, шантаж, вымогательство, небывалое воровство. Армия состояла из разбойников,
чиновники были грабители, судьи - убийцы; неизвестно было, кто прав, кто виноват, кто лжет,
кто говорит правду, кто предаваемый, кто предатель, кто палач, кто жертва. Озверение
гражданской войны кардинал чувствовал и на самом себе. Первый смертный приговор стоил
ему немалых душевных страданий; в дальнейшем он подписывал приговоры механически, не
думая о людях, которых отправлял на казнь. Все его политические мысли спутались:
контрреволюция была ничем не лучше революции, и Руффо сам не знал, в каком отношении он
выше Фукье-Тенвилля или Робеспьера. В утешение себе он говорил, что государственную
машину разрушили мятежники, и цеплялся за эту мысль как за последнюю моральную опору.
Но и в нее он в душе плохо верил: в разрушении неаполитанского государства король и
королева были более виновны, чем революционеры.
В присутствии других людей кардинал Руффо хранил прежний достойный, уверенный
вид, приличный вождю армии, которая ведет борьбу за правое дело. Но тяжелая мучительная
усталость и бесконечное отвращение от людей охватывали его все сильнее. Основную свою
задачу он теперь видел в том, чтобы, уцепившись за какой-нибудь уцелевший, правильно
работающий рычажок разбитой машины, от него повести дело возрождения страны. Такого
рычажка в неаполитанском государстве не оставалось. Единственную организованную силу,
единственный нормально действующий механизм - правда, от чужой машины - представлял
собой небольшой русский отряд капитана Белле. На эту силу, вынесшую на себе тяжесть
неаполитанского похода, кардинал Руффо возложил надежды. Русские офицеры были свои
люди в его ставке - и он был с ними чрезвычайно ласков и любезен.
Приближенные кардинала-наместника знали расположение его к московитам и всячески
их расхваливали. Так и теперь, на новой квартире Руффо, кавалер Мишеру, делавший ему
доклад, и секретари, Спарциани и Сакинелли, много говорили об удивительной храбрости
русских, об их примерном поведении в походе, об их дружелюбном отношении к мирным
жителям, к которым они неизменно обращались со своим национальным приветствием:
"Маруске, Маруске!" Кардинал слушал и ласково улыбался.
Из доклада выяснялось, что армия святой веры одержала полную победу. Мятежники
очистили улицы города и стянули остатки своих сил в два крепких замка на берегу моря: Castel
Nuovo и Castel del Ovo. Белле предполагал через несколько дней приступить к штурму этих
замков. Кардинал в самых трогательных словах благодарил капитана за все , но добавил, что,
быть может, удастся обойтись и без штурма.
Измученный зрелищем крови, убийств, грабежей и пожаров, наместник твердо решил
вступить в переговоры с республиканцами. Дело их было очевидно проиграно. Самих же
мятежников кардинал рад был отпустить на все четыре стороны: никакой злобы против них у
него больше не оставалось, да и политический расчет диктовал Руффо снисходительное
отношение к побежденному врагу. К тому же каждую минуту в море могла показаться
неизвестно где скрывавшаяся французская эскадра.
Переговоры продолжались недолго, и обе стороны были довольны исходом.
Республиканцы потребовали, чтобы им и их семьям был обеспечен свободный отъезд во
Францию на транспортах (другим путем, кроме морского, они не могли воспользоваться, так
как их истребили бы разбойники). Кардинал согласился и на это, и на отдачу воинских
почестей, и на амнистию для тех из мятежников, которые пожелали б остаться в Неаполе.
Капитуляцию со стороны победителей подписали кроме самого кардинала капитан-лейтенант
Белле, предводитель турецкого отряда Ахмет и коммодор Фут, командир небольшой
английской эскадры, крейсировавшей у неаполитанских берегов. После того как договор был
подписан, русские войска заняли подступы к замкам, а сдавшимся было предложено
приготовиться к посадке на транспорты.
Ночь была беспокойная, с темным, почти черным, утомительно одинаковым небом, без
туч, без единой звезды. С моря дул ровный, довольно холодный, не летний ветер. На
набережной, в замках, в арсенале дрожа горели фонари. Дальше, по направлению к городу,
черным неприветливым пятном выделялась нейтральная полоса между двумя лагерями, а за ней
вздрагивали звездочками огни русских войск. Перемирие было заключено. Но измученный
бледный комендант Castel Nuovo все еще обходил по временам посты, часовые, спохватившись,
порою перекликались жалостными голосами, а у пушек, по стенам замка, в положенные сроки
сменялись те из осажденных, которые знали или думали, что знают толк в артиллерийском
деле. Республиканцы делали вид, будто еще есть у них какая-то боевая сила. Несмотря на очень
поздний час, и кроме дозорных не все спали в Castel Nuovo. В большом внут
...Закладка в соц.сетях
