Жанр: Фантастика
Фэнтази
... покажи ему ходы...
Чтобы ему было и светло и не тесно на земле,- вот чего добивайся для
человека. Научи его находить свою тропу...
Я возражал, он горячился или делался угрюмым и скучно восклицал:
- Э, отстань!
Как-то раз он ушел с вечера и не пришел ни ночью к работе, ни на другой
день. Вместо него явился хозяин с озабоченным лицом и объявил:
- Закутил Лексаха-то у нас. В "Стенке" сидит. Надо нового пекаря
искать...
- А может, оправится?!
- Ну, как же, жди... Знаю я его...
Я пошел в "Стенку" - кабак, хитроумно устроенный в каменном заборе. Он
отличался тем, что в нем не было окон и свет падал в него сквозь отверстие в
потолке. В сущности, это была квадратная яма, вырытая в земле и покрытая
сверху тесом. В ней пахло землей, махоркой и перегорелой водкой, ее
наполняли завсегдатаи - темные люди. Они целыми днями торчали тут, ожидая
закутившего мастерового для того, чтоб донага опить его.
Коновалов сидел за большим столом, посредине кабака, в кругу почтительно
и льстиво слушавших его шестерых господ в фантастически рваных костюмах, с
физиономиями героев из рассказов Гофмана.
Пили пиво и водку, закусывали чем-то похожим на сухие комья глины...
- Пейте, братцы, пейте, кто сколько может. У меня есть деньги и одежа...
Дня на три хватит всего. Все пропью и... шабаш! Больше не хочу работать и
жить здесь не хочу.
- Город сквернейший, - сказал некто, похожий на Джона Фальстафа.
- Работа? - вопросительно посмотрел в потолок другой и с изумлением
спросил: - Да разве человек для этого на свет родился?
И все они сразу загалдели, доказывая Коновалову его право все пропить и
даже возводя это право на степень непременной обязанности - именно с ними
пропить.
- А, Максим... и котомка с ним! - скаламбурил Коновалов, увидав меня. -
Ну-ка, книжник и фарисей, - тяпни! Я, брат, окончательно спрыгнул с рельс.
Шабаш! Пропиться хочу до волос... Когда одни волосы на теле останутся -
кончу. Вали и ты, а?
Он еще не был пьян, только голубые глаза его сверкали возбуждением и
роскошная борода, падавшая на грудь ему шелковым веером, то и дело
шевелилась - его нижняя челюсть дрожала нервной дрожью. Ворот рубахи был
расстегнут, на белом лбу блестели мелкие капельки пота, и рука, протянутая
ко мне со стаканом пива, тряслась.
- Брось, Саша, уйдем отсюда, - сказал я, положив ему руку на плечо.
- Бросить?.. - Он засмеялся. - Кабы ты лет на десять раньше пришел ко мне
да сказал это, - может, я и бросил бы. А теперь я уж лучше не брошу... Чего
мне делать? Ведь я чувствую, все чувствую, всякое движение жизни... но
понимать ничего не могу и пути моего не знаю... Чувствую - и пью, потому что
больше мне делать нечего... Выпей!
Его компания смотрела на меня с явным неудовольствием, и все двенадцать
глаз измеряли мою фигуру далеко не миролюбиво.
Бедняги боялись, что я уведу Коновалова - угощение, которое они ждали,
быть может, целую неделю.
- Братцы! Это мой товарищ, - ученый, черт его возьми! Максим, можешь ты
здесь прочитать про Стеньку?.. Ах, братцы, какие книги есть на свете! Про
Пилу... Максим, а?.. Братцы, не книга это, а кровь и слезы. А... ведь
Пила-то - это я? Максим!.. И Сысойка - я... Ей-богу! Вот и объяснилось!
Он широко открытыми глазами, с испугом в них, смотрел на меня, и нижняя
его губа странно дрожала. Компания не особенно охотно очистила мне место за
столом. Я сел рядом с Коноваловым, как раз в момент, когда он хватил стакан
пива пополам с водкой.
Ему, очевидно, хотелось как можно скорее оглушить себя этой смесью.
Выпив, он взял с тарелки кусок того, что казалось глиной, а было вареным
мясом, посмотрел на него и бросил через плечо в стену кабака.
Компания вполголоса урчала, как стая голодных собак.
- Потерянный я человек... Зачем меня мать на свет родила? Ничего
неизвестно... Темь!.. Теснота!.. Прощай, Максим, коли ты не хочешь пить со
мной. В пекарню я не пойду. Деньги у меня есть за хозяином - получи и дай
мне, я их пропью... Нет! Возьми себе на книги... Берешь? Не хочешь? Не
надо... А то возьми? Свинья ты, коли так... Уйди от меня! У-уходи!
Он пьянел, глаза у него зверски блеснули.
Компания была совершенно готова вытурить меня в шею из среды своей, и я,
не желая дожидаться этого, ушел.
Часа через три я снова был в "Стенке". Компания Коновалова увеличилась
еще на два человека. Все они были пьяны, он - меньше всех. Он пел,
облокотясь на стол и глядя на небо через отверстие в потолке. Пьяницы в
разнообразных позах слушали его и некоторые икали.
Пел Коновалов баритоном, на высоких нотах переходившим в фальцет, как у
всех певцов-мастеровых. Подперев щеку рукой, он с чувством выводил заунывные
рулады, и лицо его было бледно от волнения, глаза полузакрыты, горло выгнуто
вперед. На него смотрели восемь пьяных, бессмысленных и красных физиономий,
и только порой были слышны бормотанье и икота. Голос Коновалова вибрировал,
плакал и стонал, - было до слез жалко видеть этого славного парня поющим
свою грустную песню.
Тяжелый запах, потные, пьяные рожи, две коптящие керосиновые лампы,
черные от грязи и копоти доски стен кабака, его земляной пол и сумрак,
наполнявший эту яму, - все было мрачно и болезненно. Казалось, что это
пируют заживо погребенные в склепе и один из них поет в последний раз перед
смертью, прощаясь с небом. Безнадежная грусть, спокойное отчаяние,
безысходная тоска звучали в песне моего товарища.
- Максим здесь? Хочешь ко мне эсаулом? - прервав свою песню, заговорил
он, протягивая мне руку. - Я, брат, совсем готов... Набрал шайку себе... вот
она... потом еще будут люди... Найдем! Это н-ничего! Пилу и Сысойку
призовем... И будем их каждый день кашей кормить и говядиной... хорошо?
Идешь? Возьми с собой книги... будешь читать про Стеньку и про других...
Друг! Ах, и тошно мне, тошно мне... то-ошно-о!..
Он изо всей силы грохнул кулаком по столу. Загремели стаканы и бутылки, и
компания, очнувшись, сразу же наполнила кабак страшным шумом.
- Пей, ребята! - крикнул Коновалов. - Пей! Отводи душу - дуй вовсю!
Я ушел от них, постоял у двери на улице, послушал, как Коновалов
ораторствовал заплетающимся языком, и, когда он снова начал петь, отправился
в пекарню, и вслед мне долго стонала и плакала в ночной тишине неуклюжая
пьяная песня.
Через два дня Коновалов пропал куда-то из города.
Нужно родиться в культурном обществе для того, чтобы найти в себе
терпение всю жизнь жить среди него и не пожелать уйти куда-нибудь из сферы
всех этих тяжелых условностей, узаконенных обычаем маленьких ядовитых лжей,
из сферы болезненных самолюбии, идейного сектантства, всяческой
неискренности, - одним словом, из всей этой охлаждающей чувство,
развращающей ум суеты сует. Я родился и воспитывался вне этого общества и по
сей приятной для меня причине не могу принимать его культуру большими дозами
без того, чтобы, спустя некоторое время, у меня не явилась настоятельная
необходимость выйти из ее рамок и освежиться несколько от чрезмерной
сложности и болезненной утонченности этого быта.
В деревне почти так же невыносимо тошно и грустно, как и среди
интеллигенции. Всего лучше отправиться в трущобы городов, где хотя все и
грязно, но все так просто и искренне, или идти гулять по полям и дорогам
родины, что весьма любопытно, очень освежает и не требует никаких средств,
кроме хороших, выносливых ног.
Лет пять тому назад я предпринял именно такую прогулку и, расхаживая по
святой Руси, попал в Феодосию. В то время там начинали строить мол, и, в
чаянии заработать немного денег на дорогу, я отправился на место сооружения.
Желая сначала посмотреть на работу как на картину, я взошел на гору и сел
там, глядя вниз на бескрайное, могучее море и крошечных людей, строивших ему
ковы.
Передо мной развернулась широкая картина труда: весь каменистый берег
перед бухтой был изрыт, всюду ямы, кучи камня и дерева, тачки, бревна,
полосы железа, копры для битья свай и еще какие-то приспособления из бревен,
и среди всего этого сновали люди. Они, разорвав гору динамитом, дробили ее
кирками, расчищая площадь для линии железной дороги, они месили в громадных
творилах цемент и, делая из него саженные кубические камни, опускали их в
море, строя оплот против титанической силы его неугомонных волн. Они
казались маленькими, как черви, на фоне темно-коричневой горы, изуродованной
их руками, и, как черви, суетливо копошились среди груд щебня и кусков
дерева в облаках каменной пыли, в тридцатиградусном зное южного дня. Хаос
вокруг них, раскаленное небо над ними придавали их суете такой вид, как
будто бы они вкапывались в гору, стремясь уйти в недра ее от солнечного зноя
и окружающей их унылой картины разрушения.
В душном воздухе стоял ропот и гул, раздавались удары кирок о камень,
заунывно пели колеса тачек, глухо падала чугунная баба на дерево сваи,
плакала "дубинушка", стучали топоры, обтесывая бревна, и на все голоса
кричали темные и серые, хлопотливые фигурки людей...
В одном месте кучка их, громко ухая, возилась с большим осколком горы,
стараясь сдвинуть его с места, в другом подымали тяжелое бревно и,
надрываясь, кричали:
- Бе-е-ри-и!
И гора, изрытая трещинами, глухо повторяла: и-и-и!
По ломаной линии досок, набросанных тут и там, медленно двигалась
вереница людей, согнувшись над тачками, нагруженными камнем, и навстречу им
шла другая с порожними тачками, шла медленно, растягивая одну минутку отдыха
на две... У копра стояла густая, пестрая толпа народа, и в ней кто-то
протяжно тенором выпевал:
И-эх-ма, бра-атцы, дюже жарко!
И-эх! Никому-то нас не жалко!
О-ой, ду-убинушка,
У-ухнем!
Мощно гудела толпа, натягивая тросы, и кусок чугуна, взлетая вверх по
дудке копра, падал оттуда, раздавался тупой охающий звук, и копер
вздрагивал.
На всех точках площади между горой и морем сновали маленькие серые люди,
насыщая воздух своим криком, пылью, терпким запахом человека. Среди них
расхаживали распорядители в белых кителях с металлическими пуговицами,
сверкавшими на солнце, как чьи-то желтые холодные глаза.
Море спокойно раскинулось до туманного горизонта и тихо плещет своими
прозрачными волнами на берег, полный движения. Сияя в блеске солнца, оно
точно улыбалось добродушной улыбкой Гулливера, сознающего, что, если он
захочет, одно движение - и работа лилипутов исчезнет.
Оно лежало, ослепляя глаза своим блеском, - большое, сильное, доброе, его
могучее дыхание веяло на берег, освежая истомленных людей, трудящихся над
тем, чтобы стеснить свободу его волн, которые теперь так кротко и звучно
ласкают изуродованный берег. Оно как бы жалело их: века его существования
научили его понимать, что не те злоумышляют против него, которые строят; оно
давно уже знает, что это только рабы, их роль бороться со стихиями лицом к
лицу, а в этой борьбе готова и месть стихии им. Они вс° только строят, вечно
трудятся, их пот и кровь - цемент всех сооружений на земле; но они ничего не
получают за это, отдавая все свои силы вечному стремлению сооружать, -
стремлению, которое создает на земле чудеса, но все-таки не дает людям крова
и слишком мало дает им хлеба. Они - тоже стихия, и вот почему море не
гневно, а ласково смотрит на их труд, от которого им нет пользы. Эти серые
маленькие черви, так источившие гору, - то же самое, что и его капли,
которые первыми идут на неприступные и холодные скалы берегов в вечном
стремлении моря расширить свои пределы и первыми гибнут, разбиваясь о них. В
массе эти капли тоже родственны ему, тогда они совсем как море, - так же
мощны и так же склонны к разрушению, чуть только веяние бури пронесется над
ними. Морю издревле ведомы и рабы, строившие пирамиды в пустыне, и рабы
Ксеркса, смешного человека, который думал наказать море тремястами ударов за
то, что оно поломало его игрушечные мосты. Рабы всегда были одинаковы, они
всегда повиновались, их всегда плохо кормили, и они вечно исполняли великое
и чудесное, иногда обоготворяя тех, кто заставлял их работать, чаще
проклиная их, изредка возмущаясь против своих владык...
Тихо взбегают волны на берег, усеянный толпой людей, созидающих каменную
преграду их вечному движению, взбегают и поют свою звучную ласковую песню о
прошлом, о всем, что в течение веков видели они на берегах этой земли...
... Среди работавших были какие-то странные, сухие, бронзовые фигуры в
красных чалмах, в фесках, в синих коротких куртках и в шароварах, узких у
голени, но - с широкой мотней. Это, как я узнал, анатолийские турки. Их
гортанный говор мешался с протяжным, растянутым говорком вятичей, с крепкой,
быстрой фразой волгарей, с мягкой речью хохлов.
В России голодали, голод согнал сюда представителей чуть ли не всех
охваченных несчастием губерний. Они делились на маленькие группы, стараясь
держаться земляк к земляку, и только космополиты-босяки сразу выделялись - и
своим независимым видом, и костюмами, и особым складом речи - из людей, еще
находившихся во власти земли, лишь временно порвавших с нею связь,
оторванных от нее голодом и не забывших о ней. Они были во всех группах: и
среди вятичей, и среди хохлов, всюду чувствуя себя на своем месте, но
большинство их собралось у копра, как у работы - сравнительно с работой на
тачках и с киркой - более легкой.
Когда я подошел к ним, они стояли, опустив руки с веревкой, дожидаясь,
когда нарядчик исправит что-то в блоке копра, должно быть "заедавшем"
веревку. Он копался там вверху деревянной башни, то и дело крича оттуда:
- Дерни!
Веревку лениво дергали.
- Сто-ой!.. Ище дерни. Сто-ой! П'шел!..
Запевала - давно небритый малый, с рябым лицом и солдатской выправкой -
повел плечами, скосил в сторону глаза, откашлялся и завел:
- Ба-аба сваю в землю гонит...
Следующий стих не выдержал бы даже и самой снисходительной цензуры и
вызвал единодушный взрыв хохота, явившись, очевидно, импровизацией, только
что созданной запевалой, который, под смех товарищей, крутил себе усы с
видом артиста, привыкшего к такому успеху у своей публики.
- Поше-ол! - неистово заорал сверху копра нарядчик. - Заржали!..
- Митрич, - лопнешь!.. - предупредил его один из рабочих.
Голос был мне знаком, и я где-то видел эту высокую, широкоплечую фигуру с
овальным лицом и большими голубыми глазами. Это - Коновалов? Но у Коновалова
не было шрама от правого виска к переносью, рассекавшего высокий лоб этого
парня; волосы Коновалова были светлее и не вились такими мелкими кудрями,
как у этого; у Коновалова была красивая широкая борода, этот же брился и
носил густые усы концами книзу, как хохол. И тем не менее в нем было что-то
хорошо знакомое мне. Я решил с ним заговорить о том, к кому тут нужно
обратиться, чтоб "встать на работу", и стал дожидаться, когда перестанут
бить сваю.
- О-о-ух! о-о-ох! - могуче вздыхала толпа, приседая, натягивая веревки и
снова быстро выпрямляясь, как бы готовая оторваться от земли и взлететь на
воздух. Копер скрипел и дрожал, над головами толпы поднимались обнаженные,
загорелые и волосатые руки, вытягиваясь вместе с веревкой; их мускулы
вздувались шишками, но сорокапудовый кусок чугуна взлетал вверх все на
меньшее расстояние, и его удар о дерево звучал все слабее. Глядя на эту
работу, можно было подумать, что это молится толпа идолопоклонников, в
отчаянии и экстазе вздымая руки к своему молчаливому богу и преклоняясь пред
ним. Облитые потом, грязные и напряженные лица с растрепанными волосами,
приставшими к мокрым лбам, коричневые шеи, дрожащие от напряжения плечи -
все эти тела, едва прикрытые разноцветными рваными рубахами и портами,
насыщали воздух вокруг себя горячими испарениями и, слившись в одну тяжелую
массу мускулов, неуклюже возились во влажной атмосфере, пропитанной зноем
юга и густым запахом пота.
- Шабаш! - крикнул кто-то злым и надорванным голосом.
Руки рабочих выпустили веревки, и они слабо повисли вдоль копра, а
рабочие грузно опустились тут же на землю, отирая пот, тяжело вздыхая,
поводя спинами, щупая плечи и наполняя воздух глухим ропотом, похожим на
рычание большого раздраженного зверя.
- Земляк! - обратился я к облюбованному малому. Он лениво обернулся ко
мне, скользнул по моему лицу своими глазами и сощурил их, пристально
всматриваясь в меня.
- Коновалов!
- Постой... - он запрокинул рукой мою голову назад, точно собираясь
схватить меня за горло, и вдруг весь вспыхнул радостной и доброй улыбкой.
- Максим! Ах ты... ан-нафема! Дружок... а? И ты сорвался со стези-то
своей? В босые приписался? Ну вот и хорошо! Отлично! Давно ты? Откуда ты
идешь? Мы теперь с тобою всю землю ошагаем! Какая там жизнь... сзади-то?
Тоска одна, канитель; не живешь, а гниешь! А я, брат, с той самой поры гуляю
по белу свету. В каких местах бывал! Какими воздухами дышал... Нет, как ты
обрядился ловко... не узнать: по одеже - солдат, по роже - студент! Ну что,
хорошо так жить, с места на место? А ведь Стеньку-то я помню... И Тараса, и
Пилу... все!..
Он толкал меня в бок кулаком, хлопал своей широкой ладонью по плечу. Я не
мог вставить ни слова в залп его вопросов и только улыбался, глядя в его
доброе лицо, сиявшее удовольствием встречи. Я был тоже рад видеть его, очень
рад; встреча с ним напомнила мне начало моей жизни, которое, несомненно,
было лучше ее продолжения.
Наконец мне удалось-таки спросить старого приятеля, откуда у него шрам на
лбу и кудри на голове.
- А это, видишь ты... история одна была. Думал было я пробраться втроем с
товарищами через румынскую границу, посмотреть хотели, как там, в Румынии.
Ну, вот и отправились из Кагула - местечко этакое есть в Бессарабии, около
самой границы. Ночью, конечно, потихоньку идем себе. Вдруг: стой! Кордон
таможенный, прямо на него налезли. Ну - бежать! Тут меня один солдатик и
съездил по башке. Не больно важно ударил, а все-таки с месяц я провалялся в
госпитале. И какая ведь история! Солдат-то земляком оказался! Наш,
муромский!.. Его тоже скоро в госпиталь положили - контрабандист его
испортил, ножом в живот ткнул. Очухались мы и разобрались в делах-то. Солдат
спрашивает у меня: "Это, говорит, я тебя полоснул?" - "Надо быть, ты, коли
признаешь". - "Должно, я, говорит; ты, говорит, не сердись - служба такая.
Мы думали, вы с контрабандой идете. Вот, говорит, и меня уважили - брюхо
подпороли. Ничего не поделаешь: жизнь - игра серьезная". Ну, мы и
подружились с ним. Хороший солдатик - Яшка Мазин... А кудри? Кудри? Кудри,
брат ты мой, это после тифа. Тиф у меня был. Посадили меня в Кишиневе в
тюрьму, желая судить за самовольное прохождение границы, а там у меня и
разыгрался тиф... Валялся я с ним, валялся, насилу встал. Надо быть, даже и
не встал бы, да сиделка очень уж за меня хлопотала. Я, брат, просто диву
дался - возится со мной, как с дитей, а на что я ей нужен? "Марья, говорю,
Петровна, бросьте вы эту музыку; чай, мне совестно!" А она знай себе
посмеивается. Добрая девица... Душеспасительное мне читала иногда. Ну, а я
говорю - нет ли, мол, чего этакого? Принесла книгу насчет
англичанина-матроса, который спасся от кораблекрушения на безлюдный остров и
устроил на нем себе жизнь. Интересно, страх как! Очень мне понравилась
книга; так бы туда к нему и поехал. Понимаешь, какая жизнь? Остров, море,
небо - ты один себе живешь, и все у тебя есть, и ты свободен! Там еще дикий
был. Ну, я бы дикого утопил - на кой черт он мне нужен! Мне и одному не
скучно. Ты читал такую книгу?
- Ну, а как же ты вышел из тюрьмы?
- А - выпустили. Посудили, оправдали и выпустили. Очень просто... Вот
что: я сегодня больше не работаю, ну ее к лешему! Ладно, навихлял себе руки
и будет. Денег у меня есть рубля три да за сегодняшние полдня сорок копеек
получу. Вон сколько капитала! Значит, пойдем со мной к нам... мы не в
бараке, а тут поблизости, в горе... дыра там есть такая, очень удобная для
человеческого жительства. Вдвоем мы квартируем в ней, да товарищ болеет -
лихорадка его скрючила... Ну, так ты посиди тут, а я к подрядчику... я
скоро!..
Он быстро встал и пошел как раз в то время, когда сваебойцы брались за
веревку, начиная работу. Я остался сидеть на камне, поглядывая на шумную
суету, царившую вокруг меня, и на спокойное синевато-зеленое море.
Высокая фигура Коновалова, быстро шмыгая между людей, груд камня, дерева
и тачек, исчезала вдали. Он шел, размахивая руками, одетый в синюю
кретоновую блузу, которая была ему коротка и узка, в холщовые порты и в
тяжелые опорки. Шапка русых кудрей колыхалась на его большой голове. Иногда
он оборачивался назад и делал мне руками какие-то знаки. Весь он был
какой-то новый, оживленный, спокойно-уверенный и сильный. Всюду вокруг него
работали, трещало дерево, раскалывался камень, уныло визжали тачки,
вздымались облака пыли, что-то с грохотом падало, и люди кричали, ругались,
ухали и пели, точно стоная. Среди всей этой путаницы звуков и движений
красивая фигура моего приятеля, удалявшегося куда-то твердыми шагами, очень
резко выделялась, являясь как бы намеком на что-то, объясняющее Коновалова.
Часа через два после встречи мы с ним лежали в "дыре, очень удобной для
человеческого жительства". На самом деле "дыра" была весьма удобна - в горе
когда-то давно брали камень и вырубили большую четырехугольную нишу, в
которой можно было вполне свободно поместиться четверым. Но она была низка,
и над входом в нее висела глыба камня, изображая собой как бы навес, так что
для того, чтобы попасть в дыру, следовало лечь на землю перед ней и потом
засовывать себя в нее. Глубина ее была аршина три, но влезать в нее с
головой не представлялось надобности, да и было рискованно, ибо эта глыба
над входом могла обвалиться и совсем похоронить нас там. Мы не хотели этого
и устроились так: ноги и туловища сунули в дыру, где было очень прохладно, а
головы оставили на солнце, в отверстии дыры, так что если бы глыба камня над
нами захотела упасть, то она только раздавила бы нам черепа.
Больной босяк весь выбрался на солнце и лег около нас шагах в двух, так
что мы слышали, как стучали его зубы в пароксизме лихорадки. Это был сухой и
длинный хохол: "з Пiлтавы", - задумчиво сказал он мне.
Он катался по земле, стараясь плотнее закутаться в серый балахон, сшитый
из одних дыр, и очень образно ругался, видя, что все его усилия тщетны,
ругался и все-таки продолжал кутаться. У него были маленькие черные глаза,
постоянно прищуренные, точно он всегда что-то пристально рассматривал.
Солнце невыносимо пекло нам затылки, Коновалов устроил из моей солдатской
шинели нечто вроде ширм, воткнув в землю палки и распялив на них шинель.
Издали долетал глухой шум работ на бухте, но ее мы не видели: справа от нас
лежал на берегу город тяжелыми глыбами белых домов, слева - море, пред нами
- оно же, уходившее в неизмеримую даль, где в мягких полутонах смешались в
фантастическое марево какие-то дивные и нежные, невиданные краски, ласкающие
глаз и душу неуловимой красотой своих оттенков...
Коновалов смотрел туда, блаженно улыбался и говорил мне:
- Сядет солнце, мы запалим костер, вскипятим чаю, есть у нас хлеб, есть
мясо. Хочешь арбуза?
Он выкатил ногой из угла ямы арбуз, достал из кармана нож и, разрезая
арбуз, говорил:
- Каждый раз, как я бываю у моря, я все думаю - чего люди мало селятся
около него? Были бы они от этого лучше, потому оно - ласковое такое...
хорошие думы от него в душе у человека. А ну, расскажи, как ты сам жил в эти
годы?
Я стал рассказывать ему. Море вдали уже покрылось багрецом и золотом,
навстречу солнцу поднимались розовато-дымчатые облака мягких очертаний.
Казалось, что со дна моря встают горы с белыми вершинами, пышно убранными
снегом, розовыми от лучей заката.
- Совсем напрасно ты, Максим, в городах трешься, - убедительно сказал
Коновалов, выслушав мою эпопею. - И что тебя к ним тянет? Тухлая там жизнь.
Ни воздуху, ни простору, ничего, что человеку надо. Люди? Люди везде есть...
Книги? Ну, будет уж тебе книги читать! Не для этого, поди-ка, ты родился...
Да и книги - чепуха. Ну, купи ее, положи в котомку и иди. Хочешь со мной
идти в Ташкент? В Самарканд или еще куда?.. А потом на Амур хватим... идет?
Я, брат, решил ходить по земле в разные стороны - это всего лучше. Идешь и
все видишь новое... И ни о чем не думается... Дует тебе ветерок навстречу и
выгоняет из души разную пыль. Легко и свободно... Никакого ни от кого
стеснения: захотелось есть - пристал, поработал чего-нибудь на полтину; нет
работы - попроси хлеба, дадут. Так - хоть земли много увидишь... Красоты
всякой. Аида?
Солнце село. Облака над морем потемнели, море тоже стало темным, повеяло
прохладой. Кое-где уже вспыхивали звезды, гул работы в бухте прекратился,
лишь порой оттуда тихие, как вздохи, доносились возгласы людей. И когда на
нас дул ветер, он приносил с собой меланхоличный звук шороха волн о берег.
Тьма ночная быстро сгущалась, и фигура хохла, за пять минут перед тем
имевшая вполне определенные очертания, теперь уже представляла собою
неуклюжий ком...
- Костер бы... - сказал он, покашливая.
- Можно...
Коновалов откуда-то извлек кучку щеп, подпалил их спичкой, и тонкие
язычки огня начали ласково лиза
...Закладка в соц.сетях
