Жанр: Фантастика
Сельва не любит чужих
... барса сиденье для новобрачных. Ттай, сизо блеснув на
солнце, улетел непонятно куда. А тело Дгобози, подскочив в воздух, через миг
неуклюже распласталось у ног ошеломленного дгаанги, и кровавая пена выступила
на посиневших губах безумца.
Теперь, следуя обычаю, его надлежало убить. И убираться в изгнание.
Навсегда.
Боль замерла в глазах Н'харо, нестерпимое горе опалило бесцветным огнем
скуластое лицо Мгамбы, наконец-то вырвавшегося из толпы, и беззвучный вой, жуткий,
как плач волчицы, потерявшей выводок, рвался с прокушенных губ Гдламини.
Ничего не поделать! Ваарг-Таанга не знает жалости... А Дмитрию вовсе не
хотелось убивать дурака. Напротив, он даже не слишком сердился на него, вспомнив
некоторые эпизоды собственной жизни. И уже менее всего хотелось ему уходить с
собственной свадьбы, так и не побыв ни минуты в непривычной, но наверняка
забавной роли законного мужа.
Люди дгаа ждали, храня горестное молчание. Они жалели своего нгуаби. Они
знали, как нужен им этот светлокудрый воин. Многие из них, не дрогнув, отдали бы
жизни ради того, чтобы ему не пришлось уходить. Но как преступить волю Безликой?!
- И очень просто, - сказал над самым ухом Дмитрия Дед, знакомо
покашливая. - Слушай меня внимательно, сынок...
Старый Даниэль говорил, словно диктовал, спокойно и выверенно, но дыхание
его было чуть-чуть учащенно, словно Верховный примчался сюда бегом, опасаясь не
успеть.
- Вот так и действуй, - завершил он и удалился, по обыкновению не
прощаясь.
А Дмитрий, хмыкнув, величественным жестом указал
на пытающееся пошевелиться тело у ног дгаанги и торжественно
провозгласил:
- Пусть Дгобози живет! Такова моя воля!
Шумок прокатился по толпе. Люди качали головами.
Как же не понимает нгуаби - уже почти бывший нгуаби! - что его воля
бессильна там, где повелевает В'аарг-Таанга?
Если он откажется добить поверженного, это сделают за него иные, но вина
все равно ляжет на его душу, и судьба изгнанника не минует его...
- Мне жаль, нгуаби, - нарушил молчание дгаанга, и сорвавшийся голос
подтвердил, что он не лжет, - Нам всем жаль. Но никому не под силу изменить то,
что завещано Безликой...
"Никому не под силу, тхаонги", - подтвердила слеза, скатившаяся по
изуродованной рубцами щеке Убийцы Леопардов.
"Никому не под силу, земани", - плеснуло горечью от затвердевших скул
ефрейтора Мгамбы.
"Никому не изменить, любимый", - ни для кого иного не слышно вскрикнула
Гдламини.
Вот как?
Дмитрий Коршанский, лейтенант Космодесанта, усмехнулся.
- Разве я не пришел с белой звездой?
- Это так, нгуаби, - бережно, словно при беседе со смертельно больным,
ответил дгаанга. - Но воля Ваарг-Таанги неизменима. Ни для кого...
- Так знайте же, добрые люди дгаа! - рыку Дмитрия сейчас, пожалуй,
позавидовал бы и крутой черпак Н'харо, не говоря уж о подполковнике Михайлевском.
- Уже собрался было я воссесть на белую звезду, - палец его вознесся в небо, -
когда призвала меня к себе Ваарг-Таанга! И сказала она, что смягчилась душа ее, -
к рыку примешался отчетливый всхлип, - и не угодно ей отныне право мг'га'мг'гели!
- Хо-о-о... — охнула площадь.
А затем шумно, с гулким просвистом вздохнула, словно громадный, загнанный
долгим бегом гривастый оол.
Невозможные, непредставимые слова выпустил на волю нгуаби, и людям
нужно было хоть сколько-то времени, чтобы осмыслить услышанное, а осмыслив -
поверить.
Не поверить никто даже и не подумал посметь.
Ведь Д'митри-нгуаби - человек дгаа, а люди дгаа никогда не лгут в своем
кругу. Если он говорит, значит, так оно и было там, в заоблачной Выси, откуда
принесла его белая хвостатая звезда...
И - кроме того - разве найдется в любом из миров, хоть верхнем, хоть
нижнем, безумец, способный солгать, исказив волю Безликой Ваарг-Таанги?!
Люди дрожали. Они не умели найти слов, способных выразить чувства,
обуревавшие их, всех вместе и каждого в отдельности. И только дгаанга, обязанный
саном говорить за всех, заставил себя преодолеть оцепенение.
- Если так, - взгляд его метнулся к стонущей кучке плоти, копошащейся на
земле, - то пусть презренный живет! Слава милосердной Ваарг-Таанге!
- Хой! - взревела толпа, получившая наконец ясное указание, что думать и
кого восхвалять. - Хой, Безликая, хой!
Дмитрий гулко прокашлялся, требуя тишины.
- Кстати, о Ваарг-Таанге...
Это, наверное, было уже излишество. Грешно дурачить простаков и
младенцев. Но дикое нервное напряжение рвалось на волю, требуя выхода. И он уже
не мог остановиться.
Он рассказывал о Безликой, о том, как она была одета и украшена, чем
угощала его в последнюю встречу; его, что называется, несло, и образ Ваарг-Таанги
наливался красками, становясь в чем-то даже трогательно-беспомощным...
- ... и не было бы никого прекраснее ее в Выси, если бы завистливые демоны
не оторвали ей руки!
Исчерпавшись до дна, Дмитрий умолк. И улыбнулся.
Что ни говори, а порой вовсе не вредно быть полнейшим атеистом. Как Дед. И,
оказывается, как он сам.
В счастливые глаза Гдлами нельзя было смотреть без риска ослепнуть. И
Н'харо, и Мгамба, и М'куто-Следо-пыт уже стояли рядом, готовые заключить своего
нгуаби в объятия...
Но прежде, чем к друзьям, Дмитрий шагнул к Дгобози.
- Вставай! Ну! Вставай!
Никакого ответа. Только стоны и невнятное бульканье.
Пришлось просто поднять козла, ухватив за чуб.
- Живи, - сказал Дмитрий. - И помни!
В мутных зрачках шевельнулось понимание. Губы дрогнули.
- Что? Что он сказал, тхаонги? - Убийца Леопардов, не удержавшись,
протиснулся поближе. - Ты слышал?
Дмитрий пожал плечами. Нет, он не расслышал. А жаль.
- Мг'мгели, - кричал Дгобози ему в лицо. - Бойся меня, ибо я - твоя
смерть!
Глава 6 СЕКИРА ПРИ ДРЕВЕ
ВАЛЬКИРИЯ. Котлово-Зайцево. 25 февраля 2383 года
Вокруг вопило, блеяло и беззастенчиво пахло. Удивляться не приходилось.
Единственным достоинством "обезьянника", именуемого также и Утту-Квыла-КьюНгандуани-Ыга-Быббз-Йинхака,
что, как известно, означает Пресветлая Столица
Нгандвани, Подобно Родинке на Щечке Красавицы Озаряющая Собою Вселенную, во
все времена оставалось умиляющее душу умение не пытаться выглядеть лучше, чем
есть, а, напротив, пребывать в первозданном виде.
Нельзя, между прочим, исключать, что иному из любителей особо
извращенной экзотики здесь могло бы что-то даже прийтись по нраву. Но только в
гомеопатических дозах и, очень желательно, из окна герметически закупоренного
экскурсионного автобуса.
Так, проезжая по Каиру, досужие зеваки, сумевшие накопить кредов на тур
средней стоимости, взахлеб восторгаются гнедой громадиной университета АльАзхар,
сиреневым нильским простором и таинственными, плохо различимыми на
расстоянии усыпальницами прославленного Города Мертвых. Им хорошо! Они рано
утром прибыли в Порт-Саид и уже вечером отбудут, взяв курс на Хайфу. Они
слушают курчавого, приторно-любезного гида, щелкают затворами стереокамер и,
мня себя первооткрывателями, требуют позволить им погулять на вольной воле. Им
отказывают, ссылаясь на правила, установленные полицией, а они в ответ неумело
бунтуют, вслух проклиная тупое самодурство диких африканских сатрапов.
Дурашкам невдомек: лишь благодаря заботливым сатрапам им не дано узнать,
как воняет прокисшая от наплывов застарелого дерьма набережная великой реки; их
не подрежут кривыми ножами, истерично взывая к Аллаху милостивому,
милосердному, бородатые мусульманские студенты, чинно гуляющие после лекций
около ворот сокровищницы исламских наук. А уж ближе, чем на километр, к древним
глиняным склепам сердобольные сатрапы их и подавно не подпустят, поскольку даже
светлому шейху Эль-Мансуру, покровителю вшивых и чесоточных, неведомо, какую
заразу можно подхватить от стаи оборванных нищих, подстерегающих в
кладбищенской тиши опрометчивого прохожего...
Показав мстительный язык добродушному полицейскому на выезде из города,
искатели приключений покидают Каир веселые, довольные и чуточку пьяные от впечатлений.
Спустя неделю, уже дома, они хвалятся перед соседями своими
сказочными подвигами в злачных местах седой, как само время, Земли Фараонов. И
лишь те, кто сумел узнать настоящую страну Миср, кто высидел там хотя бы годик и
зачел этот год за три... о, те предпочитают молчать. Они просто ни за что не украсят
стену спальни клочком фальшивого папируса в дрянной рамочке и никогда не
позволят своим подросшим детям ехать на каникулы в романтический, воспетый
поэтами Египет!
Впрочем, все познается в сравнении.
Во всяком случае, господин Штейман, Генеральный представитель Компании
на Валькирии, сейчас охотно согласился бы оказаться в трущобах Каира. Или
Исламабада. Или даже, страшно подумать, Душанбе. Лишь бы не торчать здесь, на
церемониал-плацу, в самом центре "обезьянника"...
Вот уже третий час Александр Эдуардович маялся на помосте,
предназначенном для почетных гостей Его Величества Муй Тотьяги Первого,
Чрезвычайного и Полномочного Короля Нгандвани, а церемония, свидетелем коей он
по долгу службы обязан был стать, все никак не начиналась.
И это бесило.
Нет, он, безусловно, не надеялся, что туземцы хотя бы на этот раз изменят
национальным традициям, проявив хоть какую-нибудь пунктуальность. Но, с другой
стороны, при такой жаре каждая лишняя минута тянулась длиннее столетия, и
господин Штейман, пока еще сдерживаясь, чувствовал, что силы на исходе и очень
скоро всякому терпению придет конец.
Солнце палило нещадно, насквозь прожигая хлипкий навес, и широкие
опахала, колеблемые мокрыми от пота боями, с трудом проминали плотную духоту,
совершенно не навевая прохлады. Трехлитровая бутыль старой доброй "БоржомиССХ"
иссякла еще около девяти. А прохладный шипучий напиток, лично принесенный
на почетный помост угодливо кланяющимся Муй Тотьягой Первым, Александр
Эдуардович, разумеется, принял с благодарностью, но тут же, как бы случайно,
опрокинул кувшин, лишив себя тем самым удовольствия утолить жажду наилучшим
нцыгви из королевских погребов.
Инфекций Генеральный представитель не боялся, поскольку прошел полный
курс нужных прививок. Но крайне смущали упорные, самыми различными
информаторами подтверждаемые слухи о - как бы это сказать?.. - специфической
методике изготовления этого всенародно любимого напитка коренных нгандва.
Искушать судьбу не хотелось, даже если королевское нцыгви, в отличие от
нцыгви простонародья, и впрямь заквашено на моче самых породистых оолов...
А солнце, забыв всякую меру, буйствовало вовсю. И Александр Штейман уже
различимо слышал шипение собственной крови, неторопливо вскипающей в жилах.
Единственное, что помогало ему не только выжить, но и сохранить
величественность позы, была ненависть. Не простая, знакомая каждому, а
леденящая, до отказа заполнившая гулко бьющееся о ребра сердце. Ненависть до
того холодная, что самим присутствием своим хоть немного уравновешивала жару.
Мерзавец Харитонидис...
Насколько же легче все прошло бы, во всяком случае, для Александра
Эдуардовича, согласись эта бесчувственная горилла дать "добро" на проведение
торжественной порки непосредственно в Козе. Скажем, на главной площади. Или, на
худой конец, у заставы. Так нет же! Этот кретин, этот убийца, неизвестно за какие
заслуги назначенный губернатором, отказал в столь пустяковой просьбе
категорически, сославшись на свое же, тринадцатилетней давности, распоряжение,
строго-настрого воспрещающее проявляться в пределах "поселка, населенного
инопланетными гражданами" туземцам, не имеющим удостоверений полезной
личности.
Подобные аусвайсы, подписанные лично Его Превосходительством, имелись у
сотни-другой-третьей особо смышленых и удачливых особей, освоивших профессии
уборщиков, посыльных, ассенизаторов, носильщиков, лакеев. Почти два года назад, в
день провозглашения независимости Королевства Нгандвани, счастливым обладателем
синенькой книжечки, дающей право на заработок, стал Его Величество Муй
Тотьяга Первый, законный суверен и легитимный повелитель планеты. Но ни один из
его генералов, фаворитов и членов кабинета министров такой привилегии,
разумеется, удостоен не был. А без всей этой публики, равно как и без присутствия
возможно большего количества аборигенов, вся торжественная, так любовно и
тщательно продуманная церемония теряла всякий смысл...
"Нет! - ответил глава Администрации, прочитав предложение господина
Штеймана. Затем внимательно, не перебивая, выслушал дополнительные доводы,
понимающе кивнул, подумал и снова сказал: - Нет!"
После чего сообщил, что сам он, подполковник действительной службы ЭженВиктор
Харитонидис, полагает предстоящее действо несовместимым с офицерской
честью, а посему не видит никакой нужды в личном своем присутствии на спектакле,
будучи полностью убежден в такте, опыте и профессиональных навыках уважаемого
Генерального представителя.
Слова профессиональные и уважаемый этот орангутанг произнес, словно
сплюнул.
- С- сука, - выцедил .Александр Эдуардович, скрипнув зубами. - Су-у-ука...
После достопамятного инцидента в губернаторском кабинете, не получившего,
к счастью, широкой огласки, оба они, и подполковник, и Каменный Шурик, старались
по возможности избегать встреч наедине, придерживаясь на людях сдержанного,
официозно-корректного стиля отношений. Но атмосфера в управе сгустилась до того,
что даже ночной зверь баб'айа, любивший раньше нагадить у крыльца, учуяв некие
флюиды, изменил маршрут своих предрассветных прогулок по спящей Козе.
Генеральный представитель Компании подбирал материалы для доноса, не
особенно это и скрывая.
столь же откровенно плевал на нее.
Что, в свою очередь, еще более бесило и без того обезумевшего от жажды
мщения Александра Эдуардовича. И поверьте, дело было не только в уязвленном
самолюбии. Отнюдь!
В конце концов, не будучи по натуре склочником, он был готов к разумному
компромиссу. Обиды обидами, рассуждал наедине с собою Шурик, но они с
губернатором делают одно дело, а дело - прежде всего, не так ли?
И, кроме того, кто его знает, на каком уровне завязаны узелки у подполковника
Харитонидиса, если он, при таком-то характере, вот уже который год держится на
столь завидном, наверняка многими оспариваемом посту?
Поэтому, пойми дуболом в мундире свой интерес, он давно бы уже принес
извинения за хамство. Хотя бы и в приватной форме. А господин Штейман, душа
добрая, зла не помнящая, безусловно, пошел бы на мировую.
Они бы сели друг напротив друга, как мужик с мужиком, поговорили бы полюдски,
выпили...
Воочию вдруг увиделось: стол, уставленный мисками с винегретом, солеными
огурчиками, соленым, чуть желтоватым салом, что так хорошо делают колонисты с
предгорий. И - венцом всему! - пузатая, литров на пять, подернутая морозным
инеем бутыль двойной-очищенной, только-только со льда...
Ух-х!
При одной лишь мысли о невозможном, но таком желанном процессе у эксалкоголика
запылали трубы. И это знойное ощущение, помноженное на лютое пекло,
едва не привело к обмороку.
- С-су... - начат было Генеральный представитель.
Но не завершил.
Небеса сжалились.
Легчайшее облачко, пробегавшее мимо раскаленной сковороды, выбелившей
синеву, зацепилось за нее краешком, прилипло, опутало... и на церемониал-плацу
сразу же сделалось не то чтобы прохладно, но, во всяком случае, вполне приемлемо.
И в тот же самый миг взревели громадные витые трембиты, вырезанные из
оольих рогов.
Толпа туземцев, согнанная на плац еще с ночи для созерцания назидательной
церемонии, повинуясь негромким приказам плечистых дубинщиков, прокричала приветственную
здравицу и преклонила колени.
Настал час появиться монарху!
Простолюдины уткнулись лбами в пыль, дубинщики перехватили оружие на
караул, а господин Штейман, еще не вполне отошедший от стресса, снисходительно
улыбнулся.
Из высоких дверей королевской хижины, пятясь, вышли один за другим
министры, потом генералы, вслед за ними, как полагается, фавориты. И наконец, во
всем своем царственном великолепии даровал верноподданным счастье лицезреть
себя Его Величество Муй Тотьяга Первый, милостью Тха-Онгуа и господина
Салманова владетельный государь Демократической Нгандвани, повелитель долины,
властитель сельвы, протектор плоскогорья и многих иных земель наследник и
обладатель.
В скобках отметим: перечень владений, содержащий в полном варианте
порядка полусотни топонимов, был утвержден специальной комиссией Компании
накануне провозглашения планетарного суверенитета и подозрительно напоминал
список рек, селений и холмов, через которые предстояло протянуть уже на треть
построенную железную дорогу...
Король, нельзя не признать, был внушителен.
Ничем не напоминал он сейчас оборванного толстяка, выбегавшего час назад
на опаленный солнцем плац, дабы поднести почетному зрителю кувшинчик
благовонной нцыгви!
Был Его Величество огромен ростом и воистину величествен статью. То есть
толст неимоверно, что, по верованиям народа нгандва, неоспоримо
свидетельствовало о божественном происхождении. Как всем известно, сказал
некогда Тха-Онгуа: чем больше плоти, тем громаднее душа, и это есть неоспоримая
истина, не принимаемая разве что горными дикарями дгаа, которые, если
разобраться, не могут быть сочтены настоящими людьми...
Не было на властелине ни набедренной повязки, приличной простолюдину, ни
бахромчатой мантии, пристойной для высокорожденного. А был на нем полный королевский
наряд, предписанный церемониалом двора для особо торжественных
выходов.
Тугая резинка удерживала на широких бедрах черные семейные трусы до
колен, сшитые по выкройкам из модного земного журнала местными искусницами,
голубая майка с плеча самого главы Администрации облекала пухлый торс и
обширный, слегка колеблющийся на ходу живот, а на круглой, коротко стриженной
голове красовалась огромная, расшитая бисером треуголка, преподнесенная Его
Величеству ко дню первой годовщины восшествия на престол коллективом
предпринимателей славного города Котлово-Зайцеве.
И сам король, и свита его повергали низкорожденных в благоговейный трепет,
сияя на солнце обилием орденов, прикрепленных к одеяниям во всех местах, где
только оставалось хоть немного свободного места. Почетные свидетельства
доблести и заслуг, собственноручно вырезанные орденоносцами из пустых
консервных банок, имели самую разнообразную форму и самые причудливые наименования.
И, разумеется, больше всего знаков отличия было у Его Величества,
поскольку и консервов от ведомства господина Штеймана легитимному самодержцу
Демократической Нгандвани, как правило, перепадало больше.
Воистину, славой превзошел блистательный Муй То-тьяга любого из граждан
Нгандвани. Дородством тем более. Не зря же именно его с помощью Могучих избрал
Тха-Онгуа, чтобы пасти народ свой и претворять в жизнь замыслы свои...
Мятежен тот, кто посмеет утверждать иное! Ведь даже надменный Рекс,
всесильный бой Могуче-го-с-Холодными-Глазами, обладатель настоящей медали "К
50-летию Космодесанта", подаренной в хорошую минуту губернатором, не может
сравниться с обожаемым правителем, ибо, хоть положение его недосягаемо высоко,
но сам достопочтенный Рекс худ, как щепка, что есть явное свидетельство
низкорожденности.
Вновь прогремели трембиты.
И началось.
Александр Эдуардович, слегка оживившись, переменил позу. До основной
церемонии теперь оставалось не больше часа. Но сперва предстояло высидеть
парад...
Облаченные в одинаковые пижамки, по плацу шли, старательно равняя ряды,
сипаи королевской армии. При автоматах, но, разумеется, незаряженных.
Боеприпасы туземным войскам выдавались лишь непосредственно накануне военных
действий, да еще на стрельбище. Все остальное время непобедимые и легендарные
воины Муй Тотьяги Первого посвящали отработке шагистики, под строгим, истинно
отеческим присмотром инструкторов из отдела культуры Генерального
представительства.
Взвод за взводом шла пехота, и разноцветные стяги, не желающие
развеваться по причине безветрия, тяжело хлопали по плечам знаменосцев.
Окатывая толпу жарким духом пота, двигались на рысях удалые эскадроны оольницы,
ощетинившиеся двузубыми пиками. Гремели колесами по сухой глине пушки,
выдолбленные из цельных стволов железного тополя, грозные оружия, способные
сокрушить самый прочный частокол и не разрывающиеся даже после второго
выстрела...
Толпа зачарованно молчала.
Муй Тотьяга Первый снисходительно улыбался, приложив два пальца к
треуголке в знак благодарности верным частям за бесподобную выучку и рвение.
Александр Эдуардович тосковал.
Еще год назад сипайские парады забавляли его. Теперь они навевали зевоту.
И Генеральный представитель Компании тихо дремал, не закрывая глаз, под
убаюкивающий топот босых ног, а на устах его бродила отстраненная улыбка.
Не "обезьянник" виделся ему в эти минуты, и не жирный кретин-царек, и не
шеренги бамбуков, до отказа вывернувших головы направо, а строки письмеца,
присланного с последним рейсовиком старшеньким сыном и заученного почти
наизусть.
"Во первых строках свово писма довожу до вас уважаемый папинька, - писал
сыночек крупными, немного расползающимися печатными буквами, - что жив-здаров
чево и вам папинька от всей души жилаю. А у нас писать неочем все па прежему и
новово ничево не быват. Ши-пингаур хароший а Нитзхе белая кура без тия вот так говорил
заратустра. Папинька а что такое тий если знаете отпишите всенепременно
патамушто зачет доцент ставить не хочет вобче а может давай его убьем милый
папинька, он злюка вот так. Засим окончаю свое писмо пора на лекцию жду ответа как
соловей лета поклон вам милый друг папинька от любящего вас сынка вашево
Штейман Геннадия студента вспомогательной группы втарово потока
философийсково факультета с приветом..."
Вот ведь какое славное письмо прислал папе Геночка! Доброе и уже почти без
грамматических ошибок, даже со знаками препинания. А что ж вы хотите? Мальчик
любознательный, усидчивый, весь в отца, да и третий курс философского факультета
- это вам, сами понимаете, не ширли-мырли.
Словно наяву видел сейчас господин Штейман Геню-Генусика, опору и
надежду свою, его вздернутый носик, мило отвисшую губку, ласково моргающие
глазки без ресничек - и не хотелось Генеральному представителю возвращаться в
гнусную, пропахшую сипаями действительность.
Нет, не понять, положительно не понять черствым, жестокосердым людишкам,
вроде этого злюки-доцента (надо, непременно надо будет заняться им!), какое великое
счастье - иметь в семье ребенка-дауна...
Между тем в третий раз всколыхнули трембиты густой воздух истошным
ревом. И лицо Александра Эдуардовича мгновенно посерьезнело, вновь став
осмысленным.
К столбу, вкопанному строго посреди церемониал-плаца, вели главного героя
предстоящего торжественного действа...
Впрочем, нет. Не вели!
Никому не дано право вести высокорожденных.
Канги Вайака, Ливень-в-Лицо, шел к месту казни сам, высоко держа надменную
голову. Скулы его были тверды, глаза прищурены, а на плотно сжатых устах гуляла
презрительная усмешка. Отсидев почти два месяца под строгим надзором, в глубокой
яме, полной кусачих клещей и ядовитых паучков, Левая Рука Подпирающего Высь
исхудал и осунулся, но не утратил ни гордости, ни бесстрашия, и единственным, о
чем просил он своих охранников, было непременное ежедневное бритье быстро
отрастающей бороды. Ничего не скажешь, будь в нем хоть немного больше веса,
любой пришедший издалека, не колеблясь, сказал бы: вот он, подлинный король
Нгандвани, а вовсе не тот, другой, торжественно восседающий на резном табурете!
На три шага опередив дюжих дубинщиков, почтительно сопровождающих
приговоренного, Канги Вайака подошел к столбу, молча обхватил его руками и, попрежнему
не произнося ни слова, позволил робеющим помощникам палача
прикрутить себя к шершавому дереву.
И Генеральный представитель Компании, внимательно наблюдая за
последними приготовлениями к экзекуции, еще раз убедился: он был прав! Целиком и
полностью прав, настаивая на том, что местным кингом следует назначить не кого-то
из особо пассионарных экземпляров, а, напротив, самого управляемого. Во всяком
случае, ныне царствующий монарх, едва заприметив малейшее недовольство
Александра Эдуардовича, дрожит как осиновый лист на ветру и спешит исправить
оплошность. А кто знает, как бы повел себя, заполучив бисерную треуголку, этот
чересчур много мнящий о себе хмырь?..
Надежно и крепко привязав преступника, помощники палача отступили от
столба, не забыв, разумеется, низко поклониться Левой Руке Подпирающего Высь.
По знаку Муй Тотьяги Первого из оравы свитских неторопливо выдвинулся сухопарый
туземец, числом орденов почти равный королю, и коленопреклоненная толпа при
виде его, охнув, подалась назад. Все знали вышедшего; именем его пугали
непослушных детей, а встретиться с носилками его почиталось одной из наихудших
примет.
Звонко и чисто пропел рожок.
И звучный голос сухопарого заполнил собою плац.
О, он умел говорить с низкорожденными, грозный и беспощадный Ситту
Тиинка, Засуха-на-Сердце, Правая Рука Подпирающего Высь; он умел находить
нужные слова, верховный прокурор Демократической Нгандвани, председатель
Королевского Трибунала и глава Тех, Кто не Спит в Ночи; речь его лилась без
запинок, простая и понятная даже самому ничтожному из тонкостенного простонародья.
Так говорил он: вот, люди нгандва, стоит перед вами великий преступник!
Всеми мыслимыми милостями был осыпан этот человек, слева от самого владыки
было место его, и не знал он ущерба ни в отличиях, ни в наградах. И что же?
Страшно подумать, не то что сказать! В гордыне своей совершил Канги Вайака то, о
чем и помыслить невозможно без трепета: поднял кощунственную руку на пришедших
с Выси! На родню Могучих, пожелавшую навестить братьев своих! Слыхано ли
такое? Простит ли народу нгандва подобное Тха-Онгуа?!
Короткие и хлесткие фразы отмеривал высокорожденный Ситту Тиинка,
словно вминая их в туповатые мозги согнанной на церемониал-плац черни. И даже
самый въедливый слушатель не сумел бы различить в голосе Засухи-на-Сердце
злорадства, ибо
...Закладка в соц.сетях
