Жанр: Фантастика
Сельва не любит чужих
...о ворот, он вдруг подпрыгнул, развернулся и резво
помчался во чисто поле, вопя и взывая так, что аж до взгорка долетало.
- Тю, позорище! - сплюнул осавул. И вуйк Тарас, не споря, кивнул:
- 3 глузду з'ихав хлопец... Да и махнул рукой.
Тотчас же рванулся вслед бегущему, пятками горяча оолика, верховой
комбатант.
Гой-да! Гой-да!
Уйти ли по ровному месту пешему от всадника?
Куда там...
И не стало обшарпанного.
Всего только на миг поравнялся с ним лихой оольник, вовсе нестрашно
мелькнула карабелька, издали похожая на прутик, темная чурочка рухнула и слилась
с глиной, а другая чурочка, побольше, пошла вкось, отрезая путь второму пешему...
И Егорушка, визжа, помчался к палисаду так швыдко, что успел-таки туда
раньше веселого парубка на быстроногом ооле. Никто, само собой, не позаботился
приоткрыть ему ворота, но он о них и не вспомнил даже, а просто кошкою взлетел
вверх по гладкой стеночке.
Чиркнуло лезвие по глине, едва не снеся ступню, да все ж таки не достало...
Ох и забавно же было глядеть на такое.
Держась за животы, катались за бугорками парубки; прыскали в розовые
полудетские ладони юные джурки; сложившись пополам, хлопал себя по коленкам и
захлебывался осавул Ищенко, вмиг позабывший от вида такой смехоты и гонор свой,
и вечную надутость... И лишь наказной отаман, чей долг видеть все и ничего не
упускать, ибо он в ответе за все войско, напряженно, без улыбки вглядывался в
окоем. Какой уж тут смех!
Вновь встал в той стороне, где Сахалинчик, сигнальный дым, но был он
небывало густ и не черен, а красен, как мак.
И порадовался старый Тарас, что провидел такое, и подкупил заранее, не
пожалев полкабанчика, некоего безымянного слобожанина-сахалинца из тех проныр,
кто и мать родную за кус сала продаст. Теперь, выполняя обещанное, сумел улучить
момент засланный казачок и ухитрился незаметно для своих закинуть в очаг пук
афанас-травы...
Многим виден красный дым, но одному только пану отаману известно, что
означает он.
Говорил же условный знак о том, что не два, не три, не пять даже десятков
охочих до драки буянов вышли на подмогу Новому Шанхаю, а много более, быть
может и полная сотня!
Худая весть. Да как бы ни худа была, а и то ладно, что пришла в самое время.
Есть еще час подкрепить засаду, поджидающую ворога на пути.
- Пане осавул!
Встав лицом к лицу с подручником своим, кратко и ясно объяснял наказной,
как и что. И с каждым словом все более и более понимая, строжал лицом осавул, на
глазах становясь из смешного и обидчивого Андрийки твердоскулым вуйком
Андрием, сыном вуйка Анатолия из хороброго рода Ищенок. Да и не могло быть поиному,
ибо многое, очень многое взваливал на плечи ему и оставлял на волю его
отаман.
- Слухай, сыне, и разумей, - торопливо, боясь хоть что-то из важного
упустить, наказывал Тарас. - Наше дело было тихо сидеть, пока подмогу хлопцы
там, в яру, не побьют...
С каждым услышанным словом взрослеющий на год, осавул кивал, глядя
исподлобья. Лишь теперь раскрывал ему свой замысел старый Тарас, и обидно было
это пану Андрию. Небось вуйку Чумаков сразу б рассказал наказной, а то б и
посоветовался...
Задумка же Тарасова и впрямь была хороша!
Там, в яру, где склоны поросли кустарником и мелколесьем, сидит засада и
ждет тех, кто пойдет с Сахалинчика. Полтора десятка засело там, хоть и с тремя
только рушницами, зато с Яськом.
- С Яськом?!
Всего ждал пан Андрий, но не такого. От невероятной новости челюсть его
отвисла, на время вернув вуйка в умеющую дивиться юность.
- Так Ясько ж спит в эту пору, дядько Тарас!
- Так, сыне, так оно и е, - попытался остаться неулыбчивым, но не преуспел
в том наказной. - А мы ж его и не будили. Тихонько взяли з берложки на тачанку. И
по-клали на дорожке. Нехай те, хто йдуть на нас, сами и разбудят...
Не сдержался старик. Хохотнул. А коли старому смешно, так отчего ж малому
брови сводить? Прыснул Андрийко, но тотчас вынудил себя вновь натянуть облик
вуйка Андрия, даже взгляд разумным сделал.
Ох и гарно ж надумал наказной!
Всякому унсу известен Ясько, живущий в берложке недалеко от Великого
Мамалыгина, да и как не знать, если на весь редколесный предгорный край одно и
есть такое диво?
Краем уха уловив, о чем говоря, хихикнул корзинный джурка и покраснел от
стыда, но строгий к молодшим осавул не стал обжигать его гневным взглядом.
Ясько! Нет, ну надо ж!
Еще ни Андрия на свете не было, ни отца его, ни дедуся, а уже жил при унсах
зверюга. По сию пору выходит он к поселкам, выклянчивает съестное. Позволяет
мохнатый детишкам играть с собою, как хотят, кувыркается, подставляет на почес
розовое брюхо, словно щеня малое, хотя уже скоро триста лет, как живет он в лесу, и
серые полоски зрелости начали понемногу проявляться на хитрющей одноглазой
морде, пока еще чуть более светлой, чем у взрослых зверей баб'айа...
Ясько! Ясько-унс!..
Так и зовут его издавна, с тех самых пор, когда выменял первый пращур вуйка
Тараса у мимохожих дикарей равнинную зверушку. Пожалел малого, зная: такие не
живут в неволе. Отдал пять булавок дикарям, а шестила-пого отпустил жить в лес, не
зная сам, приживется ли. Прижился нездешний зверь, да еще и как! Самый лютый из
мясоедов берложку его за пять сотен шагов огибает, боится насторожить или, хуже
того, разбудить!
Ясько-унс! Сонливый Ясько!
- ...о-о-о, - заодно с корзинным джуркой давится хохотом гордый вуйк
Андрий.
Ох, и худо ж придется ворогам!
Ничего не любит он так, как поспать, а когда спит, то меняет масть: днем -
прозрачно-бел, ночью - черней смолы. Упаси Незнающий потревожить чуткий сон.
Ни клыком, ни когтем не отомстит обидчику двуххвостый, но такой струей окатит, что
всякий, не забивший нос чесноком, рухнет замертво, и не всякий встанет потом,
ежели не отпоить отваром афанас-травы. Страшнее трех "брайдеров" Яськова
струя, и тем гуще она, тем обильнее, чем дольше прожил зверище...
- Думал я, сыне, - возвращает осавула в реальность голос наказного, - что
будет ворогов тех сорок, ну, полсотни, самое большее. Считал так: кого не свалит
Ясько, того мы одолеем, а после сюда погоним, на стены лезть сперва нас...
Дельно разъясняет отаман, да только уже не может сладить со смехом вуйк
Ищенок.
Ох, хихикает он, и намаялись же, мабуть, Мамалыги, когда осторожно, заткнув
носы чесноком, вытягивали Сонливого из уютной берложки...
Ах, повизгивает он, и дергались же, сопровождая повозку, в страхе великом,
что проснется ненароком Урчащий да подпустит спросонья, не разобрав родных,
унсовских запахов вокруг себя...
Ой, верещит он, да и как же неладно станет ворогам, когда в узкой лощинке,
горюшка не чая, споткнутся они о спящего посередь тропки, прозрачного, ровно вода
в ключе, Яська!..
- Осавуле!
Резкий окрик полоснул, словно плеть, выбив из вуйка Ищенок не
подчинявшийся ему уже смех.
- Вот вам мой указ! - яростны и свирепы очи Тараса. - С десятком хлопцев
иду я на подмогу. Вам - оставаться здесь. Ждать. Как управимся, вернемся. И чтобы
без меня ни...
Отаман сам обрывает себя. Глядит с сомнением на осавула.
Краткое время размышляет. И приказывает:
- А порох с собою возьму. Весь. Чтоб вас без меня, пане Андрий, Знающий не
попутал на приступ пойти!
Отмороженно уставился на отамана Ищенко.
Не иначе, думки навострился читать старый вуйк. Ведь угадал же, что
мелькнуло в голове: вот ускачешь ты, дядько Тарас, вот тут-то я и...
Нет, Андрий, не будет тебе "и". Не будет Ищенке славы.
Не похвалит батько отаман его, как хвалил Паху из рода Збырей. Не хлопнет
отечески по плечу. А Паху хлопал! Хотя, если на то пошло, так что такого этот Паха
совершил? Невелика доблесть от пуль по полю бегать. Уж Андрий бы...
Эх, нехороший ты, вуйко Тарас, злой. Как собака!
Однако думка думкою, а дело делом. Злясь и бурча, отобрал осавул два
десятка хлопцев, велел отдать наказному пороховницы. И долго глядел со взгорка,
как уменьшаются, сливаются с глиной, уходят в окоем всадники на быстрых оолах...
А после встал там, где раньше стоял отаман, правую руку за борт сюртука
заложил и застыл истуканом. Подумал: "Чем хуже я, Андрий Ищенко, наказного?"
Решил: да ничем не хуже!
Все больше и больше распалялась в душе ненависть к сидящим в слободе. Не
удержавшись, осавул погрозил кулаком...
Не надейтесь! Если ворог не сдается, его режут до корня, и нет таких
крепостей, которых не взяли бы унсы!
С часу на час вернется отаман с полоном, отпоенным афанас-травой, и
полезут сахалинские вас штурмовать! Кто не пойдет, тех "брайдеры" заставят, кто
побежит, тех оолики догонят...
Так и держа по-тарасовски руку, бродил по взгорку.
Ждал.
А ждать было тяжко.
Попросту невозможно.
Так и виделось, словно воочию:
...вот она, ложбина, где кипит бой!
...по всему яру валяются вороги, полумертвые от Ясь-ковой струи и вовсе
мертвые от унсовских сабель, но много еще сахалинских, и трудно приходится
комбатантам!
...один против троих бьются они, и многие уже поранены, а иные и тяжко, но
крепка еще унсовская сила, и падают слободские под карабелями, как трава под
косой...
...и вуйко Тарас идет в шеренге, в самой средине ее, несокрушимый, как
вековой дуб!
...тяжелая сабля подобна пушинке в руке его, птицей взлетает она, падает
молнией, и валится наземь еще один супостат!
...а шаг в шаг за батьком наказным, не отставая, идет корзинный парубокджурка;
одну за другой подает он отаману кривые люльки, что лежат в поясной
корзине...
...и берет их старый Тарас, и роняет в траву, чтобы потом, когда окончится
битва, вернуться назад и по святому обычаю подобрать их...
Сражаются в кровавом яру комбатанты, и таращится на них из кустов
опустелый, напуганный Ясько, и неизбежна перемога, и вечная слава ждет героев!
Чем хуже тех счастливчиков Андрий Ищенко?!!
А Паха, Паха... он ведь тоже там!
- И-э-э-эх, - вырвалось из горла.
И сам не ждал пан осавул, что вслед за криком обиженной души выскочит на
волю иное слово, но оно, это слово, вырвалось - вопреки всему.
И было это слово:
- На сло-о-о-ом!!!!!!!!!!!!!
А потом помнил Андрий одно только: завертелись перед очами светлое небо и
глинистое поле, по которому бежал он к слободским воротам, и чавкало под ногами, и
екало где-то под селезенкой; хотелось оглянуться, но страшно было, что увидишь:
один бежишь, а за тобою - никого, и тогда возьмет жуть и побредешь обратно, на
вечный позор и осмеяние...
Но парубкам тоже было всего лишь по семнадцать-восемнадцать, мало кому
- по двадцать весен, и хлопцы устали стоять стреноженными оолами, ожидая, пока
сивый старик надумает послать их, молодых, в битву; комбатанты только и ждали
приказа, к тому же десять и еще четыре из двух десятков были родом из Ищенок, а
уж эти-то не могли отстать от своего вуйка!
Грянули пистоли с палисада, но кто ж обращал внимание на такую мелочь?.. И
рухнули ворота, выбитые не "брайдерами", а попросту, без затей - сапогами, плечами,
лбами медными, и завертелась, закрутилась по всей слободе кровавая карусель,
где не было никому пощады, и никто не давал пощады, и не глядели убивавшие, кто
перед ними - мужик ли, баба ли, а то и вовсе дите малое...
Кровью умылась слобода, но и унсам дорого обошелся порыв; в невесть
откуда взявшемся зареве, в вопле и плаче, в блеянии овец и меканий коз метались и
рвались тени, и едва ли не все мужики слободские уже лежали враскорячку,
порубанные от плеча до пупа, с рассеченными головами и перерезанными глотками,
а унсы хотя и не сочли потерь, но видели ясно, что двоим... нет, троим уже не
вернуться к родному порогу...
И вдруг все стихло.
Не стало вольного поселения Новый Шанхай, и не было более ворогов.
Оставались лишь раненые, расползающиеся по сторонам, но их можно было
добивать не спеша, да немногие, вырвавшиеся в поле, но их можно было догнать без
труда.
А еще оставался один живой, сжимающий в руке прямой, покрытый
дымящейся кровью тесак. Пистолет, только что отброшенный, валялся у ног
последнего из тех, кто сидел в осаде, смуглое лицо, перемазанное копотью, казалось
совсем черным, и на нем жутко и весело сияли ослепительно-белые крупные зуб. И
так ужасен был этот последний, мгновение тому скосивший выстрелом шестого унса,
а перед тем зарубивший четвертого и пятого, что хлопцы, только что готовые переть
в огонь очертя голову, оробели.
Почему-то сейчас, когда победа была так близка, каждому из них показалось
очень страшным умирать...
А Искандер Баркаш, которому уже нечего было терять, шагнул вперед,
навстречу невольно отшатнувшимся унсам, вытянул руку со сжатым в кулаке
палашом и хрипло, издевательски сказал:
- Ну?
Стало тихо.
А потом пан осавул, шагнув к нему, ответил:
- Да.
Спустя мгновение клинки скрестились, и это был бой, страшнее которого
ничего не видели за свою короткую жизнь комбатанты.
Искандер Баркаш умел драться; он владел палашом не хуже, чем пистолетом,
а пистолетом едва ли не лучше, чем суперсовременным, невероятно редким и
дорогим излучателем "Звяга", и уж кем-кем, а трусом его никто не смел назвать даже
за глаза; он знал, что пришло его время, но разве судьба мусульманина не висит на
шее его?.. И он готов был ко всему, но не раньше, чем возьмет еще хоть сколько-то
жизней!..
Ну хотя бы одну, вот этого волчонка с морозными глазами, нагло шагнувшего
вперед, навстречу ему, начальнику департамента здравоохранения и трудовых
ресурсов Генерального представительства Компании на Валькирии, навстречу
смерти своей...
Он хотел сейчас одного: зарубить волчонка, а там можно и умереть...
Баркаш нанес удар, сильный и точный.
Но палаш почему-то запнулся, пошел вкось, вырубив искры из плашмя
подставленной сабли волчонка, и прямо в лицо Искандеру-are хлестнул резкий и
звонкий выкрик:
- Натюр де волянтре!
Нет, не зря изо всех отпрысков Унса Пращура считались Ищенки
искуснейшими в пешей рубке. Из поколения в поколение, от отца к сыну передавали
они тайные навыки владения отточенной до синего звона зброей, и все были
обоеруки...
И потому сейчас, правой рукой вертя верную карабелю, а левой ловко
подхватив брошенный кем-то из хлопцев ятаган, Андрий Ищенко не размышлял,
нанося и парируя удары; руки думали за него, а он только выкрикивал в такт их
движениям имена выпадов, контратак и защит.
- Приз де фер! - кричал он, и карабеля, отведя неуклюжий палаш,
устремлялась сверху и вниз, за спину врагу.
- Ас-Сайка! - выпевал он, и сияющий ятаган хищно налетал с высоты,
норовя рассечь ворожью ключицу.
- Батман! - и клинок ворога ушел вправо, а на груди его появилось красное
пятнышко.
- Аль-Баян! - едва успев отскочить, недруг с изумлением покосился на
вспоротый локоть...
- Окимацу-но-ками! Гинья!
Вуйк рода Ищенок кричал, не понимая значения чудных и странных имен,
кричал просто потому, что так был обучен с детства. Но каждое слово, змеино
вышептанное ятаганом, и каждое, по-птичьи прощебетанное карабелькою, звучало
именно так, как и должно было звучать, без искажений...
Видно, недаром молил некогда Неназываемого Бога народа своего почтенный
рав Аарон-Шмуль Бен-Цви Житомирский о даровании талантов потомству Ривки,
дочери своей. Не ведая ничего о давно почившем ребе, потомок его по линии матери
был способен к языкам не хуже самого Аарон-Шмуля, толмача не при ком-нибудь, а
при Али-Гази, главном евнухе крымского хана...
- Туше! - и еще один кровавый след на груди ворога. И батька своего, и
деда, и прадеда - всех превзошел
сегодня Андрий Ищенко! Не позволяя супостату приблизиться, он играл с ним,
дразнил, издевался; он то выхаживал гоголем, не замечая, то отвлекался вовсе,
защищенный двумя металлическими кругами, вертящимися как бы сами по себе. Он
подпрыгивал, переворачиваясь в воздухе; он вертелся волчком, пав на спину, а
клинки по-прежнему жужжали перед глазами ошеломленного Искандера-аги, уже
сообразившего, что ему не дотянуться до чрезмерно прыткого волчонка...
- Панапати раджа памор! Криггенсштюк!
Невероятное творил пан осавул, с каждым шагом измышляя нечто новое,
способное потрясти и самого искушенного.
И радостно похохатывал, слушая звон клинков, в далекой своей могиле давно
позабытый родом Ищенок предок их по отцу, прославленный от Парижа до
Букурешть рубака, ротмистр коронного войска, подкоморий краковский Казимеж
Пшенкшетуски, тот самый гоноровый лыцарь, что пленил, приволок на аркане в
светлую Варшаву и бросил в грязь пред ясны очи его мосци круля Ржечи Посполитой
и всего вельможного шляхетства злого лайдака и здрайцу, самозваного схизматского
гетьмана Северина Наливайку...
Звон стоял вокруг, и сыпались искры по сторонам!
А в напоенном веселым сверканием честной стали воздухе витали незримые
смертным тени забытых предков, и радовались они, и ликовали, и миловались,
неложно гордясь Андрийкою, дальним потомичем своим!
И прощал в тот святой для обоих миг достопочтенный рав Аарон-Шмуль пану
Казимежу хоть и не треть, но таки четверть процентов с немалого долга, так и не
возвращенного в должный срок, а пан Казимеж льнул к милому ре-бе, горько винясь
за тот достославный погром, от которого пришлось Аарону-Шмулю, покинув все - и
корчму, и лавку, и дочку Ривку, в одних мягких войлочных туфлях бежать аж до
Бахчисарая!
- Пекула ультима дель кабальеро!
Растянули круг пошире потрясенные хлопцы, и встал, ровно вкопанный,
опустив долу бесполезный палаш, израненный, исколотый, еле живой Искандер-ага.
Давно уж лежал бы он, разметав руки по глине, найдись у вуйка Андрия хоть
малый миг снизойти до жалкого холопа. Но до недобитка ли было сейчас пану
осавулу? С противником куда более достойным бился он, и малейшая ошибка могла
стоить ему жизни, а всему роду - чести!
- Аль-Баян! - рубила, целясь в плечо, левая рука.
- Батман де при! - уводила в никуда удар левой рука правая, и тотчас сама
вершила отточенный годами упражнений выпад. - Эшпада дос фидалгуш!
Сам с собою уже сражался пан Ищенко, неуклонно оттесняя себя самого к
корявому топольку, растущему за спиной. Ни проблеска мысли не было в стеклянных
очах его, и буйная память предков, отогнав разум, указывала нужное сражающимся
рукам...
Вот тогда-то один из комбатантов, подстукивай зубами, полуспросил вслух, ни
к кому особо не обращаясь:
- Зикр?..
И ни один из молодых унсов не оспорил.
Ибо это и был зикр.
Священное боевое безумие затмило рассудок вуйка Андрия, ярость многих и
многих поколений всполыхнула в душе, и отныне лишь гибель, своя или ворожья,
могла оборвать битву. Нечасто прихватывает унсов зикр, но уж если случается, то
вся родня запирается в хате и не выходит, пока человек не проспится...
- Ку д'эрнье!
Вылетел из руки оплошавший ятаган, и жало карабели ожгло нежную кожу на
кадыке поверженного пана осавула...
Тогда лишь Андрий и опамятовался.
Отбросил саблю. Сел. Огляделся, стараясь сообразить.
А сообразив, поднялся на ноги, шагнул к понурому, залитому кровью
слободскому и хмуро спросил:
- Ну?
- Да, - сквозь зубы выцедил Искандер Баркаш, рукоятью вперед передавая
победителю зазубренный тесак.
Он хорошо бился, этот чернявый. Но и побежденный, он вел себя достойно, и
это давало ему право на почетную смерть.
Осавул не притронулся к пленнику. Он подождал, пока тот дойдет до
невысокого кривого деревца и встанет там поудобнее, затем приблизился,
примерился и молниеносным выпадом палаша пригвоздил чернявого к стволу.
- Ку де ль'шаритэ!
Боли не было. Просто ударила в сердце молния. Райские врата, скрипя,
растворились перед Искандером-агой, и последним видением бренного мира стал
для Баркаша почему-то Проф, напутствующий его бессмысленной, всплывшей ни с
того ни с сего из глубин памяти присказкой: "Caesarem decet stantern mori" , а потом
последняя искра жизни вылетела из тела и угасла вместе с исступленным выкриком:
- Алла-а-ах-акбар!!!
А осавул Ищенко уже впал в беспамятство, и было ему хорошо в блаженном
небытии. Лишь единожды прорвалось сквозь уютную одурь, на недолгий час омрачив
покой, рокочуще:
- Когда очухается, всыпать дурню три десятка горячих! По пять за каждого
хлопца, им загубленного. Стр-ратиг...
"А вот шиш вам в пельку, дядько Тарас, - бормотнул в ответ рокоту
помутневший рассудок. - Не будет по-вашему! Я ж таки родовой вуйк, не хуже вас.
Не Паха какой-нибудь..."
Порадовался он той мысли, да с нею и змолснил.
Не зная пока, что три дня спустя съедется спешный вуйковский сбор и не
только утвердит одностайно приговор наказного, а и добавит еще двадцать канчукив
от себя, за ослушание отаманской воли. И вдобавок, вразумления ради, сведут
старики вуйка Андрия в рядовые комбатан-ты, определив корзинным джуркой к
новому осавулу. К Пахе из рода Збырей...
К ранней зорьке все было завершено.
Полазив по закоулкам, добили унсы раненых, поездив по полю, посекли
прятавшихся. И ушли, брезгуя ночевать на побоище.
Когда же стих вдали оолий топот, над краем выгребной ямы осторожно
возникло нечто. Пофыркало, поплевало. Огляделось по сторонам. Выползло на
берег. И недоверчиво спросило само у себя:
- Cogito, ergo sum?
А затем, пошмыгав носом, само себе и ответило:
- Dum spiro, spero...
3
ВАЛЬКИРИЯ. Межземье. Дни запуганных троп
- ... в строй! Ты! Два шага вперед! Кто ты есть?
- М'улеле оБуту по прозв...
- Отставить! Лечь. Встать. Лечь. Встать. Лечь. Встать. Лечь! Встать! Лечь!
Встать! Отставить... Кто ты есть?
- М'уле... Ох! Я есть урюк засраный!
- Не понял. Повторить!
- Я есть урюк засраный, сэр!
- Не понял. Повторить!
- Так точно, сэр. Я есть урюк засраный, сэр.
- Ладно. Встать в строй! Ты! Два шага вперед! Кто ты есть?
- Я есть урюк засраный, сэр!
- Молодец. Встать в строй. Ты! Два шага вперед... ...Это было невыносимо.
Застонав, Дмитрий засунул голову под перьевую подушку и попытался считать
баранов. Ничего не вышло. Н'харо всерьез вошел во вкус и нынче взялся за парней
еще до рассвета, благо свободное время наконец появилось.
В общем-то правильно, но как, скажите на милость, можно отдохнуть в такой
обстановке? А выспаться просто необходимо, он все-таки не коренной дгаа, умеющий
насыпаться впрок на неделю...
Спать хотелось невыносимо, до тошноты. Он ведь, в сущности, и не смыкал
глаз с того утра, когда отряд вышел из Дгахойемаро. Шутка ли, четверо суток без
серьезного привала, да еще в сельве? А теперь, когда здесь, в гостеприимном
Двингагги, есть и время, и место, поспать все равно не дают...
О, похоже, унялся. Ну, спать, спать, спа-а-а...
- ...шага вперед! - бухнул, пробив подушку, нисколько не приглушенный ею
бас. - Кто ты есть?
- Се с'Секу Ндонг из селе...
- Отставить! Лечь. Встать. Лечь... Кто ты есть?
- Се с'Секу Ндонг из ...
- Отставить, урюк засраный! Лечь... Встать...
Еще неделю назад, в родном Дгахойемаро, Убийца Леопардов произносил
волшебные слова азартно, с придыханием, вкладывая в них всю душу. Тхаонги велел
сделать из вчерашних мальчишек бойцов, не уступающих Небесным-Воинам-ЕгоКрая;
он все объяснил и показал, и Н'харо выкладывается, как может, оправдывая
высокое доверие. Но даже сам Тха-Онгуа бессилен, если двали туп и никак не желает
становиться истинным урюком...
Вот почему в командах, хоть и подаваемых, как положено, голосом резким и
отрывистым, сквозило очевидное разочарование во всем: в молодежи народа дгаа, в
собственных силах, а в первую очередь - в смысле дальнейшего существования его,
Н'харо ммДланга Мвинья, неспособного, как выяснилось, исполнить в точности даже
такой пустячный приказ предводителя...
Но он старался, Ваанг-Н'гур свидетель, и каждое слово его играючи проникало
сквозь хиленькую, из прутьев плетенную стеночку почетной хижины,
предоставленной старейшинами Двингагги для ночлега пришедшего с белой звездой.
- Взво-о-од, вольно!
Многогрудый вздох облегчения за стенкой.
- Отставить! Вы думаете, урюки засраные, что здесь вам охота на леопарда?
Вы ошибаетесь! Здесь царство Ваарг-Таанги, и я, - голос Н'харо сделался страшен,
- я для вас Ваарг-Таанра, и Тха-Онгуа, и Предок-Ветер тоже, и я сделаю из вас
крутых черпаков, даже если мне придется половине из вас, урюки засраные,
открутить иолды и засунуть их в дкеле!
За стеночкой хлюпнуло, и кто-то мягко обрушился на мокрую от росы траву.
Это было уже слишком даже для того, кто курс за курсом преодолел все
прелести Академии Космодесанта.
- Сержант!!! - возопил Дмитрий, приподнимаясь с подстилки, и девушкаподросток,
предоставленная, согласно учтивому обычаю, советом старейшин, но так
и не использованная, смущенно отодвинулась вбок, прикрывая грудь покрывалом и
уводя глаза от жадного взора возникшего из-за полога свиреполицего гиганта.
- Сержант Н'харо, крутой черпак, по вашему приказанию явился, сэр!
- Отставить строевые упражнения. Всем отдыхать до исхода первой росы.
Вопросы есть?
- Никак нет, сэр! - Убийца Леопардов, хоть и стоящий перед низеньким
входом на четвереньках, ухитрился отдать честь. - Есть отставить строевые
упражнения, сэр!
- Вольно, сержант! Кроме того, приказываю не называть воинов урюками.
Вопросы есть?
Вопросы были. Запинаясь и путаясь, Н'харо принялся молить тхаонги не
лишать двали, хоть и ленивых, надежды на великую честь когда-нибудь стать
настоящими, незасранными урюками...
Честное, открытое лицо сержанта ясно говорило о том, что объяснения
бесполезны.
- Свободны, сержант Н'харо!
Дмитрий откинул гудящую голову на подушку, и не успел еще пристроиться
поудобнее, как бас за плетеной стенкой велел урюкам засраным отдыхать до исхода
пер-вопросы.
Все стихло, лишь где-то высоко-высоко, отчетливо слышные, перекликивались
первые утренние птицы и жизнь понемножку делалась похожей на рай.
- А ты иди, котенок, - пробормотал Дмитрий девчонке, тщетно
пронадеявшейся всю ночь на нечто исключительное...
- Я Мйини, - прошептала она, не спеша исполнить повеление великого
предводителя, пришедшего в крохотный Двингагги с могучей армией в три десятка
грозных воинов. - Почему дгаангуаби хочет прогнать Мйини? Старейшины говорят,
что у Мйини самая нежная дкеле в поселке...
От избытка почтения к синеглазому диву она именовала Дмитрия
непринадлежащим ему титулом. Он пока еще не был настоящим дгаангуаби, и
никому не извес
...Закладка в соц.сетях
