Жанр: Фантастика
Сельва не любит чужих
...о Мэйли не хотела. Как ни сладок мед в голубых редколесьях Выси,
она еще не утомилась ходить по исполненной тягот и страданий Тверди, она еще
может быть полезна племени, и память подводит ее редко!
- Не скрывай от меня то, что можно знать, Великая Мать Мэйли, - вкрадчиво
и почтительно попросил юноша. - Это поможет мне забыть то, о чем знать не надо...
Напряженный лик старухи разгладился. Она и сама была когда-то молода, и
ее добивались многие, но немногим позволяла юная Мэйли-нггу, девочка Мэйли,
доставлять ей наслаждение в густой траве, входя через разрешенное. Ей ли,
помнящей о жгучем пламени, что пылает в глазах жаждущего, не понять упорство
храброго и разумного Дгобози?
- Дай! - голосом, вновь приобретшим силу, приказала Великая Мать,
указывая на чашу, стоящую поодаль.
Дгобози повиновался.
- Йло!
Первая иньи, помеченная двумя линиями, взбулькнув, утонула в прозрачной
воде, заполняющей чашу. Пусть длинное станет коротким!
- Ила!
Вторая иньи, несущая крест, последовала за первой. Пусть туманное станет
ясным!
- Илу!
Третья иньи, хранящая тройной круг, ушла под воду. Пусть далекое станет
близким!
- Йлэ!
Четвертая иньи, испятнанная звездами, разбросала пузырьки по
колеблющейся глади. Пусть неявное станет явным!
- Или!
Последний шестигранник, сверкнув серебряной брызгой, упал в воду громко,
словно причмокнул.
Пусть уснут на время демоны лживые, пусть пропустят вопрошающего в
грядущее духи прямосердые!
- Смотри! - резко вскрикнула Великая Мать.
И Дгобози поспешно наклонился над чашей, жадно вглядываясь в быстро
мутнеющую влагу; она сейчас серебрилась, словно пропитанная лунным сиянием, и
туманилась, будто десятки десятков незримых паучков суетились по донцу и стенкам
сосуда, все гуще и гуще переплетая паутиновые сети.
Все напряженнее становилось склоненное над каменной гадальной чашей
лицо двали. Все резче заострялись черты. С каждым мгновением юный охотник
делался все более похожим на яркоглазую г'ог'ию, терпеливо высматривающую с
недостижимых высот ничего не подозревающую добычу. Там, в подергивающейся,
шелестящей воде священного ключа Лламмввати ГгеТью, Несущего Знание,
творилось нечто, заставившее юного Дгобози превратиться в хищника, жаждущего
убийств...
-Нет!
Отшатнувшись, словно в лицо ему улыбнулась сама Ваарг-Таанга, сын
Къяндъ'я г'ге Нхузи, Собирающего Головы, с трудом удержал равновесие, и лишь
случайность помогла ему избежать позорного для воина дгаа падения на заднее
место; губы его подергивались и кривились, на обострившихся скулах плясали
желваки... Он по-прежнему походил на ужас небес, но эта г'ог'ия не была опасна, она
бессильно билась на Тверди, пытаясь взмахнуть перебитым крылом.
- Агх... Агх... Кхха-а...
Дгобози захлебывался, словно в груди его воздух превратился в травяной
кляп, и этот кляп никак не желал выходить наружу, он давил и душил, исторгая из
распахнутого рта комки густой слюны и невнятные всхлипы.
Baaрг-Таанга и впрямь подбиралась к нему.
- Ило! Ила! Илу! Йлэ! Или! - скрючив пальцы, Великая Мать вцепилась в
ничто, раздирая его в лохмотья, и лицо ее помолодело от напряжения. - Ийяйя
вван'гр'гийя, Хха!
Ничто не поддавалось. Оно тянулось, вырывалось из рук, оно никак не желало
оставлять в покое подпрыгивающую на измятой траве птицу.
- Ак'койа т'таВаанг-Н'гур-анъяньи!!
Упряма безликая, но и на нее есть управа. Если услышит мольбу слепой брат
ее, Ваанг-H'ryp, если пожелает откликнуться и если еще не исчислены дни того, кто
пойман в сети Ваарг-Таанги, тогда придет он и успокоит сестру...
- Иойо! Иойэ! Ак'койа мме дденгели!
Хрустнуло ничто, треснуло под крепкими ногтями травницы, и невнятное,
неразборчиво-успокаивающее бормотание вместе с холодноватым порывом ветра
пробежало над поляной, всколыхнув ветви. Прекратив щебетать, притихли птицы в
высоких кронах. Змеиное шипение откликнулось ветру, оно явилось ниоткуда и
шелестело, словно возражая уговорам, сперва настойчиво, угрожающе, потом -
тише, словно бы с сомнением, и еще тише, будто соглашаясь...
И вдруг снова заверещали птицы.
Бессильно, словно соломенное чучело, рухнул на траву Дгобози,
отфыркиваясь и жадно глотая свежий воздух распяленным окровавленным ртом.
Мэйли же стояла над ним, не имея сил даже присесть, и была в этот миг много
старше своих почтенных лет...
Но сильнее великой слабости и могущественней всесильного страха женское
любопытство, способное твердое источить, а мокрое высушить. Седая и
морщинистая, Великая Мать оставалась всего лишь женщиной, и суетливое естество
властно подталкивало ее взглянуть в чашу, где еще не успокоилась тихо бурлящая
колдовская вода. Это нестрашно, нашептывала женская суть, безликая ушла, она не
придет больше: и это было верно, ведь известно, что Ваарг-Таанга жестока, но
отходчива, она приходит нежданно, но исчезает надолго... Силы, которых не было,
появились неведомо откуда.
Сделав мелкий шажок, старуха приблизилась к чаше.
Осторожно нагнулась, готовая в любой миг отпрянуть.
Всмотрелась, щуря близорукие глаза.
И поняла.
А потом раздался голос Дгобози, и голос этот был клекотом Мг, Смерти, ибо
мало было в нем людского.
- Ты видела?
Нечего было отвечать. Ни к чему.
- Тогда помоги мне, Великая Мать! Так не должно быть!
Глупый двали! Разве кто-то когда-нибудь помог в подобном просящему? Есть
вещи, посильнее Mг...
- Не качай головой, Великая Мать, - хищноклювая г'ог'ия вновь встала на
крыло, и яркие глаза ее полыхали безумными овалами. - Не отказывай мне!
Он не успокоится, не получив ответа, поняла Мэйли. И ответила:
- Она - женщина, мальчик. Она решает сама,..
- Так прикажи! Ведь это в твоей власти!
Верно. Во власти Великой Матери воспретить любой из длиннокосых многое,
ибо ей открыто, каким будет потомство сошедшейся пары. Но и не верно, ибо не все
длинноносые одинаковы.
- Она - вождь, мальчик, - покачала головой Мэйли. - Некому ей
приказать. И даже для меня скрыто, каким будет потомство вождя.
- Тогда солги!
Он уже не сознавал, что говорит, и Великой Матери оставалось лишь
молчаливо ждать, когда же хоть сколько-то разума осветит выкаченные из орбит
глаза Дгобози.
- Солги ей, старуха! - крепкие руки ухватили Мэйли за плечи, причиняя боль
костям, обтянутым сухой кожей. - Солги, или все узнают, что твоя память ушла!
Многое можно понять, видя искреннюю боль. Многое следует терпеть,
разделяя чуждое страдание. Но у всего есть пределы, и переступающий их не
достоин сочувствия.
- Двал-н'ге! - ярость, вырвавшаяся из глубин души, поразила даже саму
Великую Мать. - Младенец! Пусть твой язык уподобится женскому! Пойди и скажи:
Мэйли стара! Но знай!
Звон браслетов сопроводил колдовской знак, выписанный старухой в
застонавшем воздухе, и синие молнии спрыгнули в траву с ее пальцев.
- Увянет твой иолд, как ветка дьгги в пору синей луны! Усохнет твоя мьюфи,
как роса под первым лучом! Одним лишь потомком будешь ты одарен, и пустота заиграет
в его глазах!
Взлетало каждое слово в Высь и рассыпалось мириадами голубых искр,
сплетающихся в сияние вокруг Великой Матери, Впервые за всю жизнь пришла к ней
предельная сила, не посещавшая никогда ранее, и каждое из проклятий, если
подтвердить его заклинанием, обрело бы ныне плоть...
Это отрезвило Дгобози.
В очи его вернулся разум, и он перестал быть г'ог'ией, не понимающей слов.
- Да не задержится гнев в сердце твоем, Великая Мать, и да не повторится
подобное с почтительным внуком, - сейчас он опять стал сыном Къяндъ'я г'ге Нхузи,
юношей рассудительным и приветливым. - Во искупление своей вины принесу я
тебе много жирного мяса и много легкого пуха, и увидишь ты, что Дгобози умеет
признавать вину...
Приложив ладони к щекам в знак раскаяния, он почтительно поклонился
Мэйли, и старая травница ответила жестом милующим и отпускающим, ибо
раскаяние смывает провинности.
- Но знай, Великая Мать...
Юноша умолк, давясь переполняющей печень болью, но это была боль
человека, и Мэйли обязана была слушать.
- Знай: моя мьюфи прольется в ее запретное, и я накину ей на плечи венок из
гаальтаалей. Так будет, даже если сам Тха-Онгуа встанет на моем пути!
Он сам верил в то, что говорил. И Великая Мать, жалея несчастного, не
улыбнулась. Но вспомнила вслух о многих и многих, твердивших подобное, но
осознавших и смирившихся... И о немногих не смирившихся не стала вспоминать она,
ибо выходом для таких становился прыжок с обрыва и не следовало сейчас
указывать Дгобози на эту тропу... Долго еще глядела старая Мэйли вслед Дгобози,
удалившемуся нетвердыми шагами, пока не скрылась светлокожая фигура в
зарослях кустарников, ведущих к поселку. А когда исчез юноша из виду, вновь
подошла к успокаивающейся уже чаше и, прошептав доброе напутствие, тихонько
подула в нее.
- Эг'йе, Гдламини...
Дуновение подхватило доброе напутствие, бросило его в слабо пузырящуюся
воду, смешало слова с брызгами, обернулось слабым ветерком; ветерок окреп,
налился теплом, промчался над трепещущими кронами деревьев и УТИХ, ласково
коснувшись волос девушки.
Гдламини расслабилась.
Темное, жуткое, необъяснимое, миг тому еще наползавшее со всех сторон,
ушло, сгинуло, не оставив следов, словно смытое негромким налетевшим и тут же
угасшим порывом теплого ветерка, нежданного в этот тихий вечер.
- Обними меня, тхаонги, - попросила она.
И Дмитрий, не понимающий, отчего только что испуганно озиралась
побледневшая Гдлами, послушно выполнил просьбу вождя, прижав нежное, ставшее
за недолгие дни пронзительно знакомым тело к себе.
- Что с тобой, малыш?
- Я не знаю... - девушка прижалась теснее. - Только что было что-то
плохое. Оно ушло, я знаю. Все хорошо, тхаонги...
Дмитрий кивнул.
Все сегодня было не так, как обычно. В такую даль Гдлами никогда еще не
уводила его. Она, как обычно, шла впереди, указывая путь, а он брел за нею, не
спрашивая куда. Знал: не ответит. Нельзя задавать вопросы дга-амвами.
Над ярко-голубым лесным озером стояли сейчас они, и совсем близко было до
зыбких волн, бесшумно накатывающих на сиреневый песчаный берег. На вид озеро
казалось таким холодным, что при одном лишь взгляде на него пробивала дрожь,
однако пестрых длинношеих птиц, плавно скользящих по пенистой зыби, это, похоже,
не беспокоило. И Гдламини тоже. Вот только что была она рядом, доверчиво
приникнув к Дмитрию, а вот уже бежит вниз по косогору, и тьянь, набедренная
повязка, сброшенная на бегу, плавно парит над кустами, медленно снижаясь; вот
девушка уже у самой воды, но не останавливается, а с ходу бросается в синеву;
смуглое тело, словно стрела, мелькает над водой и почти без брызг исчезает,
растворившись в лазури, похожей на пролившееся наземь небо.
- Д'митри-ии-и-и!
Призывный, полный ликования крик сдернул его с места, как петля срывает со
стены неосторожного часового...
Вода показалась не просто холодной, и не студеной, и даже не ледяной.
Дмитрий вошел в нее с прыжка, а когда ожил, почувствовал себя брошенным в
домну; руки работали сами, и ноги тоже; он плыл вперед со скоростью невероятной,
побивая все известные рекорды; тело неслось торпедой, стремясь поскорее
добраться до противоположного берега, на который уже выбиралась, сверкая сереб-
ром и отряхиваясь, Гдламини, а вода вокруг мучительно медленно
превращалась из расплавленного металла в нормальный, вполне терпимый кипяток;
когда же она вдруг резко оказалась теплой и даже вполне приятной, берег, вроде бы
еще далекий, возник ни с того ни с сего близко-преблизко, а всего несколько рывков
спустя выяснилось, что воздух на берегу значительно холоднее воды.
Гдлами, вся в мелких, бисерно стекающих по матовой коже капельках, смеясь,
протягивала ему руку, словно подзадоривая: ну-ка, земани, сам выберешься или
как?..
А далеко за спиной, распуганные пловцами, возмущенно клекотали, выгибая
под самыми странными углами шеи, пестрые птицы.
Водяным демоном выскочив из пенистого прибоя, Дмитрий прыгнул вперед, и
Гдлами, неуспевшая отскочить, была опрокинута и прижата к песку. Огненный ли
холод воды тому виной, холодный пламень воздуха или зычное, будоражащее
негодование длинношеих, бьющих крыльями о синеву, - трудно сказать, но сейчас
он невероятно хотел ее. Собственно говоря, он хотел ее всегда, ежеминутно, с того
самого, первого раза, на обрыве, даже кончив трижды подряд, он опять хотел - в
четвертый, в пятый, в шестой, и когда уже вообще ничего не мог, все равно рвался в
нее, желанием преодолевая сопротивление рассудительного тела, каждой клеточкой
вопящего, что он, очевидно, не в своем уме... Однако здесь, на песке, на самой
кромке зыбких волн, она была такой, какой не бывала ни в один из прошлых разов:
мокрая, скользко-неподатливая, стократно желанная... Но губы ее, хотя и ответили на
поцелуй, были необычно сдержанны, а когда он сам повел губами вниз от шеи через
покрытые знобкими пупырышками соски, через впадину живота, через пупок, не
забыв пощекотать его языком, то с удивлением ощутил, что хотя сопротивления нет,
но нет и отклика... А ведь к этому мгновению обычно вся она уже выгибалась и змеилась,
подставляя поцелуям низ живота, и еще ниже, где курчавились маленьким,
почти прямым треугольничком странно золотистые нежные волосы... Сейчас что-то
было не так, как обычно. Это еще больше возбуждало. Но и настораживало. -
Гдлами?..
Улыбнувшись одними глазами, она освободилась из объятий, гибко
выскользнула, поднялась...
- Не теперь, тхаонги. Иди за мной.
С того самого вечера на обрыве она старалась не говорить с ним наедине
голосом вождя. Но сейчас в построжевшем лице ее, в коротком жесте, не
предполагающем ослушания, было нечто столь безусловно властное, что Дмитрий,
не позволяя себе ни медлить, ни удивляться, последовал за нею.
Спустя полтора десятка шагов кусты поредели, расступились, открыв взгляду
немаленькое, почти в рост взрослого мужчины, идеально круглое отверстие в
заросшем яркими цветами пригорке. Провал не был укреплен, но края его ничуть не
осыпались, словно время от времени чьи-то заботливые руки подравнивали его.
И - удивительное дело! - там, в подземном коридоре, вовсе не было
темноты. Непонятный, ласкающий глаза мягко-розоватый свет, струящийся невесть
откуда, слегка трепетал, а по стенкам, выровненным до того гладко, что они казались
не земляными, а мраморными, прихотливо вились, образуя невероятнейшие узоры,
многоцветные расплывчатые разводы: то алые, словно пламя возмужавшего костра,
то тягуче-зеленые, как созревшая к середине лета листва редколесья, то волглокоричневые,
смахивающие на зыбучую ряску затянутых коварной тиной болот.
Изредка сквозь наплывы цвета выглядывали некие подобия лиц, и Дмитрий
несколько раз порывался остановиться, вглядеться попристальнее, но Гдламини,
держащая его ладонь в своей, досадливо встряхивала волосами и увлекала его все
дальше по узкому переходу, ведущему, казалось, уже к самому ядру планеты...
Он подчинился, понимая: ей лучше знать. А потом девушка остановилась.
Попятилась, И оказалась рядом.
- Смотри, земани!
Те же слова сказала она, что и тогда, над обрывом. И в то же время иные.
Ведь у слов, таковы уж они, своя жизнь, и умеют они звучать по-разному. Не гордость
и не вызов звенели сейчас в тихом шепоте, но только лишь безмерное, неподдельное
и ничуть не скрываемое благоговение, слегка подкрашенное почтительным страхом.
- О-о-о... - не прошептала, а почти простонала Гдлами. Идеально круглый
зал раскрылся перед ними, и вряд ли был он очень уж велик, но колышущееся
жемчужное марево, затянувшее неразличимые стены, мешало вошедшему с Тверди
верно оценить истинные размеры помещения. Свет здесь менялся, делался гуще,
насыщеннее, нежный рассвет плавно переходил в пурпур заката, словно где-то
глубоко-глубоко под отполированным до зеркального блеска полом пещерки
неслышно ярилось ровное, никогда не ослабевающее пламя, принуждая неподатливую
землю рдеть и кроваветь.
На первый взгляд зал казался пустым, но первый взгляд лгал и морочил:
прямо напротив овального входа переступивших порог поджидала Она... У Дмитрия
перехватило дыхание. Высокая нагая женщина с развевающимися пышными
волосами, мучительно изогнув гибкий стан, рвалась к ним навстречу из укутанной
теплым сиянием стены, и звенящие нити света, удерживающие Ее, искрились и
вспыхивали, словно от неимоверной натуги. Не было сомнений: пожелай женщина
сделать последний рывок, и не нашлось бы силы, способной сдержать Ее порыв; сеть
лопнула бы в тот же миг, словно перетлевшая нить... Но именно этого,
окончательного усилия Она и не совершила...
Женщина стремилась на волю, но свобода, столь желанная, уже на самом
пороге показалась внезапно более пугающей, чем извечный плен, и Она сама
остановила себя, не выпустила из привычной обители, но все же, вопреки себе
самой, продолжала тянуться вперед, к выходу из подземелья...
Она казалась... да нет, Она не казалась живой. Она просто жила, и глаза ее,
что ни мгновение меняясь, то вспыхивали яростным гневом, то леденили
безразличием, то лучились тихим призывным всепрощением. Она манила - и
отторгала, звала - и отталкивала, Она непритворно радовалась гостям - и
злобствовала, негодуя не нежданный визит...
Дмитрий чувствовал сейчас, что ноги сделались неприятно тряпичными, и
солоноватый привкус, появившийся во рту, помог ему понять, что губы прокушены до
крови.
Она не давала оторвать от себя глаз.
Взгляд Ее, бешеный и страстный одновременно, никто не сумел бы
выдерживать долго, но и оторваться от него без Ее позволения никому не хватило бы
воли. Заглядывая в самые темные закоулки души, Она отметала второстепенное и
добывала из мутных глубин то, о чем не хочется помнить, потому что, помня, жить
невозможно, но что потерять вовсе не представимо, ибо, утратив, незачем больше
быть.
Она видела все. Хуже того, Она все понимала.
И не было во взоре Ее ни осуждения, ни насмешки.
"Кто ты?" - хотел спросить Дмитрий, но не посмел, да и, решись он спросить,
вряд ли Она снизошла бы до ответа.
И когда грудной, пьянящий голос, возникнув словно из ниоткуда, всколыхнул
матовые сплетения завес, Дмитрий не сразу сумел понять, что говорит Гдламини.
Она казалась сейчас старше своих немногих лет и, стоящая близко, была
далекой.
- У нее много лиц, тхаонги, - лицо девушки было напряжено, словно она
прислушивалась к негромкой подсказке, доносящейся откуда-то из пурпурного
рдения, - и еще больше имен, но ни одно из них, кроме заветного, не навсегда. Она
Мъирахх, Сулящая Счастье, и она - ат-Йакот, Манящая Надеждой, но это лишь
краткие блики от пламени ее. Для многих зовется она Ин'Азай, Достигнутый Предел,
для немногих, кого решит покарать, - н'Нааф, Разрушенная Мечта, но и в этих
именах не вся она, а лишь искры от догорающих угольев. Но если пожелает она
явиться в подлинном обличий своем, а такое случается, хоть и нечасто, тогда имя
для Истинной Ее - Тальяско...
Звонкое, певучее слово ничего не объяснило Дмитрию.
Не было похожих в гортанном наречии дгаа.
- Она всепобеждающа, тхаонги. И Mr, Смерть, и безликая Ваарг-Таанга
отступают, встречая ее на тропе. И сам Тха-Онгуа зарекся воплощаться на Тверди,
боясь не устоять перед ее чарами. Но и бессильна она, ограниченная собственной
мощью, ибо никому не дано победить самое себя. Ее власть сладка, но привкус
сладости горек. Желанная, она исчезает; ненужная, приходит без зова; когда гонят,
она остается, если лелеют - ссыхается, как полуденная тень. Все - в ней, и ничто
не происходит вне ее.
Для имеющих иолд она желаннейший друг и злейший из недругов, но
женщины народа дгаа, умеющие видеть суть, Познают: исчезни с Тверди Тальяско, и
прервется ток бытия, ибо незачем ему будет продолжаться...
Голос истончился, угас.
Налилась пурпуром тишина.
Багряные зрачки Неостановимой неожиданно сузились, и остро заточенная
игла взгляда вонзилась в переносицу землянина, прокалывая мозг.
Тальяско Несотворенная, Тальяско Неумолимая, Тальяско, в Которой Все,
снизошла к невысказанной мольбе Гдламини...
Ведь недаром же среди тех, кто в Первые Дни увивался вокруг нее, Тальяско
Дарующей Боль, был и предок этой черноволосой смертной смуглянки!
О! Тальяско Женщина из Женщин не забыла, да и может ли лишенная иолда
забыть, как залихватски высвистывал признания свои Красный Ветер!.. Как пел,
обласканный, и как выл, отвергнутый!.. И рвал в клочья сельву, и бился об утесы,
пытаясь разжалобить Ту, Которая не Жалеет...
Он был забавен, этот глупый и юный Красный Ветер, любимый отпрыск
седобородого Хнгоди, слепившего своим дыханием горы! Он был так смешон!.. И она
играла с ним, обнадеживая, а после играла с ним, отказывая, - а он то дышал
теплом, оживляя леса, то сковывал реки стеклом ледяного воя!..
Как давно было это!.. Как давно?.. Как давно...
Она не знала тогда пределов своей силы, Многоликая Тальяско, и не искала
их!.. Ведь не зря же ослепил себя молнией непобедимый Ваанг-Н'гур, тщетно
надеясь, не видя, забыть!
...И недаром, совсем недаром навеки бежал в Высь от позора самонадеянный
Тха-Онгуа, посмевший бросить ей вызов и, нельзя не отдать ему должное, целую
треть вечности сумевший противиться чарам Непреодолимой!..
Она была жестока в Первые свои Дни, Смешливая Тальяско. Она не стала
добрее и нынче, ибо добра нет, а есть лишь желание, воплощенное или
невоплощенное... Какая разница для того, кто вечен?.. Но теперь, познавшая унижающую
вседозволенность собственной силы, пленившей ее самое, она научилась
чувствовать боль и сочувствовать боли, потому что это тоже, как оказалось, способно
отвлечь...
...А если так, то почему бы не искупить пустячным снисхождением к смертным
давнишнюю обиду, нанесенную клану Ветров?.. И пусть потомица скажет Красному
Ветру при встрече, что Тальяско Бессердечная тоже нещадно наказана за все, что
случилось в прошедшие вечности!..
Рвущаяся из Глубин смеялась.
Ее веселила глупая надежда, прячущаяся в сердце девчонки. Ужели так
всевластна неразумная молодая плоть, что зов ее - главное, отдающее приказы?!
Почему не умеют смертные понять, что самое желанное для них, в сущности, лишено
всякого смысла, ибо нет во всей Тверди ничего более бренного, чем человек... И
юное слишком быстро становится дряхлым...
Вкрадчив и грозен был неслышный хохот Тальяско.
Эта, со смазливым личиком, поступила верно. Она ни о чем не просила вслух,
и была права, потому что просителей гонят. Она молила молча, и сегодня очень
многие из желаний ее могли бы стать воплощенной явью...
Но если тебе нужна такая малость, смертная, да будет так! Бери! И до
скончания недолгих своих дней довольствуйся выбранным, казня себя за то, что не
просила большего!
Ярилась Тальяско, сама не умея понять причину внезапного гнева, но Первые
не изменяют единожды принятых решений, и это распаляло Неукротимую еще
сильнее!
Гневалась она, и смеялся в пылающих недрах слепец Ваанг-Н'гур, и ликовал в
синей Выси прозрачноглазый Тха-Онгуа, ибо, сколько бы вечностей не минуло,
радостна для них была досада Тальяско, не удостаивавшей их, могучих, даже и
гнева!
Пусть! Же! Теперь! Завидует! Смертной!
А в мире смертных чуть дрогнула Твердь, и еле слышно вскрикнула над
Твердью Высь, но мало кто ощутил это, и никто из ощутивших не понял отчего...
...только в дальней дали, за облаками, и пустотой, и еще одними облаками,
сотворенными не Тха-Онгуа, охнул вдруг и схватился за сердце большой рыхлый
красиво-седовласый человек, под присмотром врачей разминающийся на тренажере...
...но и ему не постичь было истины...
...а в гуще сельвы, горько застонав, ударился лбом о камень светлокожий
юнец, и перья г 'ог 'гии, истрепанные и жалкие, смешно вздрогнули в спутанных
волосах...
...и Гдламини стремглав кинулась прочь, увлекая к выходу окаменевшего
тхаонги; она бежала опрометью, как не предписано передвигаться вождям, и она
успела выскочить из лаза сама и вытащить земани за миг до того, как округлая пасть,
зияющая в пригорке, сомкнулась, отрезав от света и зелени нерукотворную обитель
Тальяско...
А когда Дмитрий открыл глаза, все вокруг, решительно все оказалось таким
обычным, что он ни на секунду не усомнился: это же был только сон! Просто сон, а
что же еще, если синеет озеро, и зеленеет роща, и вдали кричат пестрые обидчивые
птицы... Все ясно! Он прыгнул в жгучую воду, его ушибло холодом, он доплыл до
берега и вырубился. Ненадолго. Как раз настолько, сколько потребовалось Гдламини,
чтобы совсем обсохнуть на лесном ветерке...
- Гдлами! - позвал он. - Гдлами-ини!
Она была рядом. Но не откликнулась. Сидела себе чуть поодаль, черная на
мучнисто-белом песке, глядела на берег озера, и сквозь волнистую вороную гриву с
трудом пробивались лучики солнца, уже не золотые, а сине-серебряные.
- На диком бреге Иртыша, - продекламировал эрудированный лейтенантстажер,
- сидел Ермак, объятый думой... Ох, думы мои, думы, - и снова позвал: -
Гдла-ами!
На сей раз она услышала.
- Завтра, - сказала она, не оборачиваясь. - Завтра я сниму с тебя
дггеббузи. Дам проводника. Хорошего. Н'харо знает все тропы.
- Гдлами? - он все еще не понимал, о чем она. Голос ее сорвался.
- Ты сможешь уйти, когда пожелаешь, земани Д'митри.
Наконец-то она обернулась, но не очень-то ловко, и Дмитрий увидел: щеки
Гдламини блестят влажными дорожками.
Вот в этот миг он окончательно очнулся.
И спросил:
- Почему?!
Это было неучтиво, потому что вождя не принято спрашивать, даже если
вождь наедине с тобой - просто Гдлами, и это было глупо, потому что оба знали:
наступит однажды день, когда ему придется уйти. Долг есть долг.
И что с того, если он в долгу перед всей Федерацией, о которой ей ничего
неизвестно, а она - всего лишь перед маленьким горным народом, о котором он
тоже недавно еще не имел никакого понятия? Жизнь есть жизнь.
Здесь он - чужак, не знающий даже простейших дггеббузи, а она оказалась
бы чужой в его мире, даже случись небывалое и покажи тесты, что стерва-генетика
позволяет им остаться вместе навсегда...
Как ни обидно, но чудеса происходят лишь в сказках, да и не понять Гдламини,
что такое генетика.
- Ты пришел с белой звездой, тхаонги, - она
...Закладка в соц.сетях
