Жанр: Фантастика
Сельва не любит чужих
...Это и было мясо, самое обыкновенное. Правда, привкус у него показался
Дмитрию странноватым, совсем незнакомым, но совершенно не противным, скорей
наоборот, приятным. И варево, которым было залито мясо, оказалось самым
обычным телячьим бульоном, на редкость густым и наваристым.
- Хочешь ли ты еще дгаа'мг'ги, земани? - спросил дгаанга, когда, заглянув в
раскрытый рот, убедился, что все проглочено до последней крохи.
Дмитрий кивнул.
Он здорово вымотался, сидя в безмолвной тиши обрядовой хижины, и хотел
есть, а вкусно-пряное мясо и крепкий бульон прекрасно восстанавливали силы.
- Земани хочет еще дгаа'мг'ги! - торжествующе выкрикнул дгаанга, и толпа
радостно взвыла.
Доброе знамение!
Будет удача народу дгаа на военной тропе, если храбрый М'панга ваТту и
юный Нгеммья К'ибусса по прозвищу Короткое Копье признали принимаемого в племя
и желают еще одной частью себя раствориться в нем!
И Дмитрий съел еще ломтик мяса, выспренно именуемого дгаангой "плотью
мертвых дгаа", и запил еще одним глотком бульона, недоумевая, с чего бы это так
торжественно встречала нехитрую процедуру все возрастающая толпа.
Как и предупреждал Н'харо, одной из ступеней обряда стало вкушение
молодой лани, обработанной особым образом, но разве стоит из-за какой-то лани так
вопить?..
- Вот, запомните, видевшие, и расскажите тем, кого нет здесь ныне, -
возвысила голос Гдламини. - Дгаа'м-г'ги вошла в глотку пришедшего с белой
звездой, и провалилась в утробу его, и растворилась в крови его, и отныне тело его
- тело человека дгаа!
- Хэйо, хой! - рев был так слитен, словно издал его один великан.
А когда отметался и умер последний отзвук, Гдламини повернулась к
Дмитрию; глаза ее были непривычно жестки, ибо отныне она стала и для него, одного
из людей дгаа, вождем.
- Встань, тхаонги! - приказала девушка, и Дмитрий, не успев задуматься
над случившейся с нею переменой, повиновался так быстро, словно дело
происходило на плацу Академии.
Гдламини медленно раскинула руки по сторонам, и было похоже, что она
хочет обнять его.
- Теперь ты - наш Д'митри-тхаонги, - она выговаривала слова тщательно и
четко, как будто нанизывая на нить священные бусинки, одну за другой. - Теперь ты
- плоть от плоти народа дгаа и часть души народа дгаа. Твои обиды - наши обиды,
твоя радость - наша радость. В этом великий дар, но тяжкая ноша. Готов ли ты
принять и взвалить?
- Игъ, мвамидгаакфали, - без колебаний ответил Дмитрий. - Да, великий
вождь и судья!
- Тогда я властью своей снимаю с тебя дггеббузи, лежавший на тебе, -
сказала Гдламини и резко взмахнула левой рукой, прогоняя чужих демонов, могущих
еще цепляться из последних сил за душу принимаемого в племя. - Я должна дать
тебе имя, но ты - тхаонги, и нарекли тебя не здесь, в Выси. Не дело смертных
исправлять Незримых. Оставайся со СВОИМ именем, Д'митри. Но в кругу людей дгаа
да живут твои имена, тайные для чужих, даже тех, кто смотрит с небес. - Она
взмахнула правой рукой, голос ее стал гортанным: - Тайное имя твое будет отныне
Ггабья г'ге Мтзеле, Встающий Открыто; это имя пусть знает каждый из твоего народа
дгаа. - Теперь она говорила тише, только для стоящих вблизи: - Тайное из тайных
имя твое будет отныне К'туттзи вваБхуту, Приходящий Вовремя; скажи его лишь
избранным, кого назовешь друзьями, а еще Великой Матери, ибо от нее нет
секретов... Гдламини замолчала, и взгляд ее стал мягок.
- Только со мною наедине, только для меня, и ни для кого больше, ты
слышишь, тхаонги?.. - теперь она перешла на шепот, скорее, даже не шепот, нет,
она едва-едва шевелила губами, но Дмитрий все равно отчётливо слышал ее,
воркующую, стонущую, вскрикивающую: - ... ни для кого, кроме меня, будешь ты
Н'гвема Обьянг лю Ттете, Тот, Кто Всегда Желанен!
Вновь став строгой, она отступила на шаг.
- Дгаайхап'паонгуа, дгааг'г'я! Радуйтесь с Тха-Онгуа, люди дгаа!
- Хэйо, хой! - толпа уже хрипела, выкричав весь крик.
- Теперь отвечай мне, своему вождю, дгаа Д'митри, - громким голосом
сказала Гдламини, и площадь у костра замерла, ловя каждый звук. - Когда ты
лежал, запутавшись в сетях Ваарг-Таанги, губы твои потеряли слова, и слова эти
важны. Ты говорил, что там, в Выси, тебя учили сражаться и водить воинов за собой.
Так ли это?
Дмитрий замялся. Конечно, учили, это да, но - водить за собой? Такого не
было. Участие в десантных высадках, конечно, может сойти за военные действия, но
все же...
- Это правда... Меня учили... Но воевал я мало... К тому же...
- Что?! Ты колеблешься перед лицом вождя?
Глаза Гдламини чуть сузились, словно сомневаясь, а тот ли перед нею, кого
она избрала, и Дмитрий плюнул на все.
Да, учили! Да, воевал! В конце концов, в зачетке нет ни единой четверки, и за
акцию в Малом Пиарре командование поощрило отпуском на две недели, а
остальное... так, собственно, кто здесь будет проверять?!
- Я могу вести людей в бой! - торжественно сказал он. И люди, стоящие
вокруг костра, хрипло крикнули:
- Хэйо!
Кто-то прикоснулся к плечу. Касание было неживым, неожиданно холодным, и
Дмитрий, вздрогнув, оглянулся.
Мгамба, сосредоточенно хмурясь, протягивал ему "дуплет", неумело и опасно
держа оружие стволом к себе.
- Покажи людям дгаа свое умение!
Вот здорово! Лейтенант Коршанский сам не думал, что так обрадуется
оружию. За то время, что он был здесь, о нем не говорили ни слова, а на вопросы,
задаваемые поначалу, прикладывали ладонь к губам и коротко отвечали:
"Дггеббузи!" - Показать, говоришь? Покажем...
Руки ничего не забыли, и глаз остался верен.
Одинокий выстрел разрубил тишину, и спустя несколько секунд к ногам
вздрогнувшей Гдлами упала похожая на окровавленный комок большая птица.
Восхищенный ропот пробежал по толпе.
Невиданно! Не трудясь, не выслеживая, не подбираясь к гнезду, просто так,
легко, играючи снять с высоты почти неразличимую глазом г'ог'гию, жуть ледяных
вершин? Невиданно...
- Еще! - восторженно, совсем по-детски улыбаясь, попросил один из
старцев.
Дмитрий ответил ему улыбкой.
Понравилось? Пожалуйста, еще. Уж что-что, а это мы пока еще можем...
Перевод на стрельбу очередями. Три выстрела слились в один. Мшистый
валун, бесполезно валяющийся у костра, окутался облаком пыли и разлетелся на
мелкие куски.
Люди дгаа застыли изваяниями, округлив рты.
Неслыханно! Нет ничего на свете, прочнее растущего из земли зуб-камня;
ничем его не разбить и никак не оторвать от почвы, ибо прирос он к ней тонкими
корнями. Плохой это камень, отвердевший остаток слюны Ваарг-Таанги, и никто
доселе не смел прикасаться к нему. Но вот пришел тхаонги, и разбил злой камень в
кусочки, и не смутился даже, не задумался о возможной мести Безликой.
Неслыханно...
- Еще! - робко умоляя, Н'харо пал к ногам земани-дгаа.
Ладно. Тряхнем-ка стариной напоследок. И хватит, пожалуй, а то и так от
боеприпасов слезы остались...
Тонюсенький, в суровую нить толщиной, бело-синий лучик вытянулся из
подствольника, вонзился в вытоптанную землю и прошел по ней, оставляя за собой
ровный, тонкий, непредставимо глубокий след. Там, где он касался сухой каменистой
почвы, она вскипала и вспыхивала крошечными, тут же угасающими синеватыми
огоньками...
Что уж там - посеревшие люди, что - дрожащие старики, что - трепещущие
Н'харо и Мгамба, если уж на лице Гдламини появился нескрываемый ужас и в глазах
ее, устремленных на Дмитрия, легкой дымкой мутились мороки?!
- Дгаа'м'ндлака! - выкрикнул Дмитрий, опуская оружие дулом к земле. - Я
- ваш, люди дгаа!
- Хэйя, хой! - отозвались люди дгаа приветствием, положенным только
вождю.
Вот это и отрезвило Гдламини, ибо вождем все же была она и делиться
отцовским наследием не собиралась ни с кем, будь это даже посланный ей Высью
тхаонги.
- Что ты скажешь об этом, дгаа Д'митри?!
По жесту ее подбежали двое, поднесли еще оружие.
Та-ак. Дрянь автоматец. Двадцатый век, даже не конец. Он передернул затвор,
выпустил коротенькую очередь. И пукалку заклинило. Ба! Еще и боек стерся. Да что ж
они, специально так сделали?
Он едва не выругался. Нет для профессионала ничего хуже, чем через
задницу сработанное оружие...
Ого! А вот это уже серьезнее, хотя и совсем старье.
Забавно бы узнать, где это дикарята самым настоящим мушкетом разжились,
да еще с припасами? Ну-ка!..
Он справился и с этим. Легко! Прочистил, забил пыж, забил заряд, подсыпал
из кисетика плохенького черного пороху. Гром. Дым. Вонь. Дырка в неподалеку
растущем дереве.
Почтительное молчание стало тяжелее танка.
И, прорывая его, напряженно зазвенел голос Гдламини.
- Хэйо, люди дгаа! Какое у него белое тело! Взгляните в его глаза! Они
ослепляют. Он весь как утренняя заря. И кудри подобны лучам светила! Хэйо, люди
дгаа! Он отпрыск Незримых, и второе сердце у него справа! Вам можно уже это знать,
как давно уже знают посвященные!
Танк превратился в космофрегат!
Пробивая такую тишину, даже звонкие выкрики вождя делались глуше, словно
Гдламини кричала вполсилы.
- Хэйо, люди дгаа! Мы молились, и он пришел. Да, да! Его руке послушны
громкие палки мохнорылых, его руке покорны трещащие палки идущих с равнины! Он
принес с собою оружие, сокрушающее зуб-камень, и он легко снимает с Выси
кривоклювую г'ог'гию! Все видели! Хэйо! Горит от рук его земля синим огнем! Разве
оспорит кто-то?! Хой, люди дгаа! Кому, как не ему, вести воинов на убийц! Он
отомстит за нас. Попросим же его, нашего брата дгаа, пришедшего с белой звездой!
Попросим, люди дгаа, попросим хорошенько!
И она первой склонилась к его ногам, коснувшись лбом края накидки. За ней,
гуськом, старики. Они целовали подол всерьез, подолгу не подпуская следующих. Остальные,
многие сотни, склонившись до земли и подняв над головой руки,
раскачивались взад-вперед и тихо гудели.
Это было так неожиданно, что Дмитрий в первый момент растерялся. Но
быстро пришел в норму. В конце концов, заветной мечтой его было дожить до дня,
когда по команде "Смир-р-но!" перед ним вытянется дивизия, а то и что покруче.
Здесь, пожалуй, на дивизию бы не набралось, но полк был точно. А уж форма
приветствия грела душу куда больше, нежели официально принятая уставами
Федерации...
Скромником Дмитрий Коршанский не был никогда.
- Я согласен, - широко и радостно улыбнулся он. - Только скажите: куда
вести? На кого?
- Хйо-х-хой! - заревели воины.
Словно Предок-Ветер сорвал мужчин с мест, закружил вокруг костра.
Засверкали белозубые улыбки, засияли глаза, блестела на солнце лоснящаяся кожа,
перекатывались тугие комки мышц, и узоры татуировок оживали, мечась, словно
клубки змей.
- Тхаонги... - услышал Дмитрий, и было это похоже на ведро холодной воды,
опрокинутое за шиворот в жар-кий июльский полдень. - Ты горд? Вождь дгаа
склонился перед тобой!
Гдламини стояла рядом, близко-близко, и глаза ее смеялись. А потом она
стала серьезной. И даже хмурой.
- Они пойдут за тобою куда угодно, мой Ди-ми-три, - в первый раз удалось
ей произнести его имя примерно так, как сказал бы землянин. - Но помни: чтобы
стать нгуаби, этого мало. Нужно еще победить!
2
ВАЛЬКИРИЯ. Шанхайчик. За полдень 29 января 2383 года
Было в века давно прошедшие говорено неким мудрецом: истинно скажу Я
вам: просите, и дано вам будет; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам... , и
хоть ни духом, ни чохом не ведал о древнем том понимающем человеке вуйк рода
Мамалыг, да ведь во все времена умные люди мыслят схоже. Так оно встарь бывало,
так ныне есть, так и впредь будет. И впрямь же: много ли толку биться в дверь,
кровавя лоб? Постучи покрепче, прикрикни погромче, и отворится она сама собой...
...Широко утвердив тяжелые ноги в высоких, куда выше колен яловых бахилах,
стоял старый Тарас Мамалыга, наказной отаман унсов, на самой что ни на есть
маковке невысокого взгорка, откуда вся и разом, словно на ладони, видна была
осажденная слобода. На хищную, слегка изогнутую карабелю опирался он, и парубкикомбатанты,
уже давно залегшие за бугорками в наскоро отрытых окопчиках, с
новым, крепко возросшим уважением поглядывали снизу вверх на сурового батька.
А и сам вуйк Тарас, хоть и знал себе цену, не смог бы, пожалуй, сказать,
заранее, каковым стратигом себя покажет!
Еще ведь ничего не успело и начаться толком, а полдела уже сделалось, и
даже самый неразумный из хлопцев небогатым своим разумом понимал это...
Встрепанное и жалкое, словно малая птаха с подбитым крылом,
распласталось вольное поселение Новый Шанхай, утопая в немеряной глинистой
лесостепи, и было оно в сей миг более всего схоже с отбракованным ооликом,
глядящим на вострый нож и чуящим близкую погибель, да ничем, кроме бестолкового
мыка, помочь себе не способным...
Обречен был Новый Шанхай, и никто на целой Валькирии не взялся бы ему
помогать. Даже дымы на горизонте, вставшие в ответ шанхайским, мало тревожили
наказного. Все равно, иначе как из Сахалинчика подойти некому, больно уж далече, а
против сахалинских, на пути их, в яру засада сидит!
Но широко и просторно сердце всякого унса, отзывчиво оно к людскому горю.
Человеком, не зверем лесным был старый Тарас. А потому еще до полудня, когда,
поснидав с утра, вышли к палисаду, позвал отаман проворного парубка и наказал ему
идти к запершимся, погутарить там начистоту.
- Войдешь к ним, Паха, объяви мою волю. Воевать я с ними не собираюсь, а
всех, кто есть, порежу без жалости. Сами понимают, пошто. Пусть уж не держат
обиды...
Он помолчал, поглядел куда-то мимо чубатого комбатанта, просеял через
кулак окладистую бороду.
- Однако ежели хотят по-хорошему, - добавил раздумчиво, - то пускай
прежде, чем войдем, соберут детишек, какие еще до тележной оси не выросли, и в
поле выгонят. Этих после к себе возьмем, в роды раскидаем. Выкормим. Скажешь: за
сие ручаюсь...
Паха тряхнул чубом, пошел по полю, тяжко выдирая опорки из вязкой глины.
Хлопцы глядели ему вслед...
- Как разумеешь, батько, отворят? - спросил из-за спины походный осавул,
вуйк Ищенок. - Али не отворят добром?
Обернувшись к подручнику, вуйк Тарас мельком осмотрел мальцов-джурок. И
остался доволен. Один замер совсем близко, обеими руками бережно удерживая
"брайдер", другой, как и должно, пока что стоит в отдалении, с боевой корзиной на
поясе. Кивнул. И ответил осавулу, дернув широким плечом:
- Мне разве ведомо, пане Андрий? На всякую долю у всякого воля. Коли
люди они, так должны бы о малых подумать. А коли вовсе быдло... - он сплюнул
травяную жвачку и нахмурился. - Да не тужи ты, пане Андрий, некуда им уже
деваться...
- То-о та-ак, - как бы сомневаясь, протянул осавул Ищенко, подчеркнуто
независимо сдвинул шляпу на самый затылок и, не глядя, протянул руку вбок.
Джурка тотчас вложил в растопыренные пальцы молодого и сердитого вуйка
короткую, уже запаленную люльку-носогрейку, курящуюся самосадным дымком.
- То-о та-ак, - повторил пан Андрий, затягиваясь до самого пупа, точно так,
как делывал вуйк Тарас.
И закашлял навзрыд...
Что-то не нравилось ему. Впрочем, ему во все дни хоть что-то, да не
нравилось. Таков уж был он, вуйк Ищенок, а ныне осавул: искал подвоха везде и
всюду, даже и там, где все было бы ясно и оолу.
И злился пан Андрий, понимая, что во всем прав Тарас.
Как ни глянь, не было выхода у слободских.
Умения нет. Числом не задавят: на глазок, там, за палисадом, сотни две душ,
считая с бабьем, детворой и немощными. А бойцов, коли так, на круг и сотню не
натянуть, да еще добро, коль треть из них не сразу спины покажет...
Думы отамана были легки и приятны.
Вот она, перемога, рукой до нее подать! Сотня ворогов, бою неученых да без
зброи, против его-то сорока комбатантов!
Тьфу! Плюнуть и растереть...
Наказной плюнул. И растер бы. Но порыв ветра подхватил плевок и разбил о
высокую тулью отаманской шляпы. Стереть-то вуйк Тарас ту пакость стер тотчас, однако
в очах осавула уловил ехидинку, и настроение враз испоганилось.
Зло щурясь, решил: не откроют, так и детей не оставим. За дерзость! Чтобы
впредь не смела сиромашная голь переть с дрекольем на карабели и "брайдеры"!
Тьфу!..
Второй плевок оказался куда удачнее. Широкой подошвой вмял отаман
жеваную траву в серую глину, подметил во взоре осавула огорчение, и на душе снова
полегчало.
Паха же тем временем одолел добрую половину пути к палисаду. Он шел не
быстро, воздев над собою пику с нанизанным на острие лоскутом белого полотна.
Вот он уже шагах в сорока от невысокой глинобитной стены, окольцевавшей
слободку. Встал. Размахивает прапорцом...
И в этот миг сверху, с кособокой надворотной башенки блеснул беззвучный
огонь, за ним второй. Всплыли из бойницы два сизых, тонких, быстро
улетучивающихся дыма.
Затрепетал на ветру оборванный пулей белый лоскут.
Паха припал было к глине. Затем, снова укрепив полотно на древке, упрямо
двинулся к палисаду.
Третьим выстрелом его опростоволосило.
- Убьют, лайдаки! - крикнул осавул и стремительно шагнул к наказному. -
Та ще ж казна що, пане отаман!
Разве что Незнающий смог бы сейчас ответить, чего больше было в возгласе
вуйка Андрия: восхищения отвагою парубка, гнева на дикость слободских или
досады. Ведь что ни говори, а смелый Паха принадлежал к роду Збырей, издавна не
слишком жалующих заносчивых Ищенок...
- Да пальните ж с "брайдера", вуйко! - вновь завопил осавул. Теперь в его
крике была только неложная тревога:
Збырь или не Збырь, а посланник все ж таки был унсом, унсов же не так много,
чтобы терять их попусту. - Пальните швидше, нехай возвертается!
Но Мамалыга не откликнулся. Спокойно, чуть больше обычного сутулясь,
глядел он на поле. Глаза его были полуприкрыты, заложенные за спину руки не
шевелились.
- Смотрите, смотрите! - это уже забывшись от волнения, вопил один из
джурок. - Поверх палисада!
- Пан осавул! - приказал отаман, протянув руку.
Недовольно покрикивая, пан Андрий подал ему самовидную трубку. Одним из
немногих сокровищ, спасенных унсами во всех пожарищах, была она и хранилась
ныне хозяйственными Ищенками; те берегли ее свято и не любили кому-либо
передавать.
А что поделаешь? Отаман все же. Абы только не разбил...
- Ласкаво прошу, пане наказной!
Вуйк Тарас навел трубку и сразу ее сдвинул. Из-за жердей в такую же, только
о двух стеклах, глядел на него большой, похоже совсем черномазый слободской.
Совсем близко был он, мог и схватить. А без трубы - далеко, безопасно, да и видно
не хуже: вот черный отложил двутрубый самовидец, поднял руку...
Вновь сверкнуло пламя и взвился дымок.
Паха упал.
Но тут же поднялся и, подхватив пику, помчался прочь от стреляющего
палисада.
На сей раз, хоть и по вязкой глине, бежал он, невзирая на рану, быстро,
ухитряясь даже по-заячьи выписывать петли, а вслед ему целился, наполовину
высунувшись из бойницы, еще один стрелок, посветлее первого.
- "Брайдер"! - повелел Мамалыга, и джурка не умедлил.
Тяжела, но привычна была верная, дедовская еще рушница, и не оттягивала
она рук, а прочистили и зарядили ее загодя.
- Ну, не подгадь, брате, - по-родственному тепло попросил отаман,
прицеливаясь. - Покажи им чертову мать!
Ббб-бум-м! - отозвался "брайдер", откидывая правое плечо стрелка назад.
Человека непривычного такая отдача сбила бы с ног, а то и вовсе расшибла бы
ключицу...
Уууууууу-у-уууу, - простонал воздух.
Хр-ря-пп! - крякнула надворотная башенка, оседая.
И старый Тарас вернул рушничному дымящуюся, пороховой гарью пахнущую
зброю. Тот схватил благоговейно и тотчас принялся обихаживать.
Было наказному радостно, и было срамно. И бранил он себя за
несдержанность. Ведь сам же велел хлопцам не палить без приказа. И пороха указал
взять самую малость: выстрела на два, на три. Не по прихоти какой, а по зрелому
рассуждению! Порох-то непокупной, его самим делать надо, а селитры мало. Так что
лучше уж, решил, поберечь нужное зелье для дел грядущих, которых не избежать.
Да и хлопцев в рукопашной обтесать надо. Давно уж не воевали унсы всерьез;
комбатанты из хлопцев пока что, как оол из пивня, даже окоп в полный профиль
отрыть не могут...
Тут подумалось кстати, что надо бы разузнать у слепых сказителей, что это за
диво такое, окоп полного профиля, а затем и расхотелось бранить себя. "Незнающий
не выдаст; сам приказ отдал, сам и нарушил! Или не я хозяин своему слову?.. Не
самому ж себе палок выписывать?"
Вернулся Паха. Пораненный, потный, круглые собачьи очи задорно сверкают,
плечо перевязано чистой тряпицей...
- Ну? - не тратя слов, навис над хлопцем наказной.
- Пистоли у них, вуйко, - ломко выкрикнул неостывший еще от страха и
счастья юнец, забыв от возбуждения и поименовать отамана по-походному. - Дви
пистоли, чи три, не бильш!
- А рушници е?
- Ни! Немае! - радостно взгавкнул Паха, растягивая щербатый рот до ушей.
- Якшо б булы рушници, отамане, то мэнэ б вже було вбыто!
"Так оно и есть, - подумалось отаману. - А из хлопчика выйдет толк; надо б
не забыть сманить его у Збырей, такие и Мамалыгам потребны..."
И тут же прикинул наскоро, кому парубка поручить. Гале, чи Оксане, чи ще
комусь? По всему выходило, краше иных Оксана управится. Да ведь и засиделась
она, Оксана-то...
- С первой раной тебя, герой! - тяжкая десница наказного по-батьковски
легла на худое плечо. - До дому повернемось, приезжай гостить. С Оксанкою,
онучкой моей, познакомлю. - И посуровел, выпрямил спину. - Слава унсам, Павло
Збыр!
- Слава героям! - вскинулся хлопец.
- Слава роду Збырей! - повысил голос наказной.
- Слава унсам! - вскинул к небу сжатый кулак Паха. В стороне, отвернув к
полю худое веснушчатое лицо с никак не растущей бородой, кисло ухмылялся осавул
Ищенко. Совсем еще парубок, он недавно стал вуйком и никак не мог привыкнуть к
ставшему непременным сидению с сивыми пердунами. Ему б хотелось гулять с
дивчинами и стукаться со сверстниками. Были б живы старшие в роду, так оно и было
бы. Но синяя чума не щадит никого, даже унсов...
Сейчас он, наказной осавул и вуйк рода, до рези в покрасневших очах
завидовал безвестному Пахе!
Да разве ж он, Андрий Ищенко, лыком шит?
Разве разумом не богат?
- Пане отаман! - он порывисто повернулся к сивому Мамалыге, коего, при
всей своей ершистости, крепко уважал и даже втайне благоговел. - А ежели, как вы
только что, с "брайдера", да по воротам пальнуть? Гляньте-ка, что с башенкой
стало!!
Наказной медленно отвел со спины правую руку, заложил ее за борт сюртука.
- Стра-а-атиг... - сказал он хмуро, глядя на остатки надворотной башенки. -
Не стану я, Андрийко, на всякое багно порох тратить. Не откроют добром, в сабли
возьмем!
Уши осавула оттопырились сверх обычного и зачервонели.
Хорошо еще, что ничего больше сказано не было.
Иное отвлекло отамана.
Из чуть приоткрывшихся ворот вышли и побрели напрямик к взгорку двое,
волоча на веревке упирающегося третьего.
Тот падал в глину, цеплялся, упирался.
Его поднимали, нещадно пиная.
- Не палить, - молвил наказной.
- Не палить! - крикнул осавул.
- Не палить! Не палить! - пронеслось меж бугорками. Здоровкаться с
ворогами Тарас и не думал. Много чести было б им, да и к чему с сего дня
шанхайцам здоровье?
Только и буркнул:
- Ну?
- Слышь, начальник, - решив, что говорить дозволено, зачастил один из
державших веревку, обшарпанный донельзя мозгляк с пятнистым лицом, - ну че мы,
сделали тебе че? Ну будь человеком, начальник, - он рухнул на колени, выпустив
конец веревки. - Вот он, за кем ты пришел, в наилучшем виде. Бери, а? А то ведь у
нас и бабы есть! - великолепная идея, похоже, ошеломила его самого. - Так если
надо, и баб тоже бери!
Наказной молчал.
Они что, не понимают? Теперь уж не этот бедный хлопчик надобен унсам, а
все они. Потому как всякий, кто мог узнать то, что знает вот этот хлопец, должен замолчать
навеки.
Против обычая унсов убивать, не объяснив причин убоя.
- Ты им поведал? - в упор спросил отаман связанного.
- Ага, - не стал юлить тот; он сейчас боялся унса намного меньше, чем
обшарпанного слободского.
- Все поведал?
- Ага.
- Всем?
- Не-е, - размазывая слюни и сопли, хлопец дернул головой и указал на
обшарпанного. - Вот ему рассказал! - выкрикнул он злорадно. - И мужикам тоже!
Слободской взвизгнул.
Но грозный вуйк глядел уж не на него.
Второй пришедший выглядел подостойней первого; одежка на нем была
неплоха, а сапоги и вообще совсем новые.
- Есть о чем говорить?
- Есть, - этот старался не трястись. - Я - референт господина директора
департамента здравоохранения и трудовых ресурсов Компании Искандера
Баркашбейли. Он предлагает...
Хорошо обутый говорил толково. Он сулил выкуп, упоминал о кредах, о какойто
амнистии, но наказного заинтересовало совсем иное.
- Ты из хозяев Железного Буйвола? - прервал отаман поток, льющийся из
болботуна.
Тот поперхнулся. Посоображал. Кивнул.
- Именно так, господин колонист. Ваш конфликт с поселенцами, разумеется,
ваше внутреннее дело. Но Искандер-ага... Ни к чему было слушать дальше.
- "Брайдер!" - властно сказал Тарас, не поворачиваясь.
И на сей раз не попросил ни о чем. Соромно просить было с двух шагов.
Рушница могла обидеться.
Ббб-бу-мм! - ухнул "брайдер", и нечто, хранящее пока еще намек на
человеческое тело, улетело далеко в поле, постепенно развеиваясь и теряя всякую
форму.
- Дякую, брате! - от всей души поблагодарил железного унса седой унс в
черном сюртуке.
И хрипло рыкнул на двоих, лежащих у ног:
- Геть!
А потом перевел с человеческого:
- Вон!
Осавул же глядел на дымящееся дуло рушницы и осуждающе покачивал
головою. И неведомо было малому, что старый Тарас совсем не корит себя.
Зрозумило, истратить целый заряд ради собственного удовольствия -
расточительство безумное, любой унс подтвердит это. Потому что никто, кроме
наказного отамана, не слышал - а жаль! - как гудел и ныл, просясь в руки, и как
потом, сделав уже, дрожал от восторга теплый, пахнущий пороховой гарью железный
побратим, и сколько истинной страсти прозвучало в его радостном "Буммм!"...
Разве не можно хоть раз в жизни побаловать друга?..
Вслед отпущенным пожить еще немного наказной и не посмотрел. А зря! Было
чем любоваться...
Крепко, видать, жалел себя обшарпанный, ежели решился он не понять волю
наказного. Полпути не пройдя д
...Закладка в соц.сетях
