Жанр: Фантастика
Герои умирают 2. Клинок тишалла
...му что в каком-то смысле я всегда находился здесь.
Я всегда восседал на смятом взрывной волной корпусе штурмкатера в руинах
квартала Менял, глядя вдоль Божьей дороги на залитые кровью развалины Старого
города, и Косалл всегда холодил мне колени. Рваные, скрученные титановые плиты вечно
поскрипывали и попискивали, бесконечно остывая под моей задницей. В нескольких
сотнях ярдов слева от меня от века зиял метеорным кратером провал на месте Зала суда,
окруженный иззубренным венцом растаявших зданий; даже тысячелетняя циклопическая
кладка стен Старого города оплыла, накренившись к реке геометрически правильной
кривой, словно краешек горящей восковой свечи.
Оттуда шепчет мне дух Криса Хансена голосом памяти и скорби.
Я всегда был здесь, потому что прошлого нет: все, что от него осталось, - поток
Силы, образующей структуры настоящего. Я всегда буду здесь, потому что будущего нет:
все, что должно случиться, не наступит никогда.
Есть только "сейчас".
Среди необразованного большинства элКотан в большом ходу байка - не могу
удостоить ее гордого имени "пророчества" или хотя бы "легенды"; истинно верующие,
полагаю, мало отличаются друг от друга вне зависимости от того, во что верят. Семь лет
кряду они твердили друг другу, что Князь Хаоса явится из-за края мира, чтобы сойтись с
возвышенным Ма'элКотом в последней битве.
В день Успения.
Я глумился над этой байкой всякий раз, как она долетала до ушей одного из занятых
в НМП актеров. Качал головой и посмеивался. Бедные невежественные олухи - если бы
только видели они, как мы с Тан'элКотом отправляемся вместе пропустить бокальчик в
"Por L'Oeil". Видели бы они меня прикованным к инвалидной коляске; видели бы, как
Тан'элКот в Кунсткамере Студии поражает туристов ярмарочными трюками, два
представления в день. Бедные невежественные олухи.
Говорю и сам не знаю, кого иметь в виду - их или нас. Потому что мне-то
следовало бы догадаться. Да я и знал.
Отец говорил мне: "Достаточно удачная метафора воплощает себя сама".
Так что бедные невежественные олухи оказались ближе к истине, чем мы,
насмехавшиеся над ними самодовольные ученые козлы. Вечное "сейчас" на развалинах
Анханы: перед лицом бога, над руинами его града, над телами поклонников...
Невозможно. Неизбежно.
Одновременно.
Я касаюсь одной из черных нитей, самой прямой: вот Делианн роняет Косалл в
коридоре между мною и Райте. Нить переплетена с бесчисленным множеством других,
запутываясь все сильней и сильней: вот я звоню Шенне, чтобы вызвать ее домой с
"Фанкона". Вот Райте пожимает руку Винсону Гаррету, и плетется со мной, стоящим над
телом Крила в посольстве Монастырей, и плетется со мной, когда я дарю Шенне
купленный на черном рынке потертый томик Хайнлайна, и плетется с Шенной, когда та
стоит надо мною в переулке, глядя на отрезанную голову Тоа-Фелатона, и все эти нити
перепутаны с остальными, а те - друг с другом, увязываются, замыкаются петлями и
уплывают в недоступную взгляду даль.
Многие начинаются в сортире факультета языкознания, но даже тот узел сплетен из
отца и Фоли Зубочистки, и пацана по фамилии Нильсон, который врезал мне по башке
кирпичом, и парня, который двести лет назад уронил флакон с культурой ВРИЧ, и
Авраама Линкольна, и Ницше, и Локка, и Эпикура, и Лао-Цзы...
Если смотреть отсюда, это похоже на рок.
Но попробуйте скажите, что отец имел хоть малейшее понятие, чем все кончится,
когда писал главу о слепом боге в "Преданиях перворожденных". Попробуйте вякнуть
только, что я должен был предвидеть все заранее, когда приложил Зубочистку обрезком
трубы, или сделал предложение Шенне, или когда лежал в темноте на каменных ступенях,
залитых моим же дерьмом, и силой воли пытался оживить мертвые ноги. Хрень это
собачья, а не судьба.
Рок правит нашей жизнью, только если смотреть на нее от конца к началу.
Вселенная - это система совпадений, говорил Крис, и он прав. Но это не делает ее
хаотичной. Так только кажется. Структура не исчезает: странные аттракторы
распоряжаются квантовыми матрицами вероятностей. Я вижу их.
Я вижу, как струится черная Сила. Ее потоки пронизывают время, связывая события
друг с другом, переплетая взаимодействия в сетке настолько плотной, что невозможна
даже простая цепочка следствий и причин, - но даже если обнажится структура
реальности, узреть в ней возможно лишь контуры прошлого.
Будущее не предсказать. Его можно лишь прожить.
Потому что тончайшая нить - что ел на завтрак один лаборант двести лет назад -
наделена достаточной мощью, чтобы навлечь на землю Чумные годы и систему Студий.
Эффект бабочки заставил волю тринадцатилетнего мальчишки, решившего, что он
больше не станет бояться, завязать судьбы двух миров в нынешний узел.
Вот так: если разобраться, самая испохабленная деталька бесконечно испохабленной
судьбы - они меня все-таки достали. В последние минуты жизни я стал кейнистом.
Господи.
Ладно. Довольно.
Я готов покончить с судьбой.
Смерть - это дар. Вопрос не в том, умрешь ли ты. Вопрос в том, как.
2
Четыре черных отрезка, пересеченных мелкими штрихами, словно дохлые,
раздавленные сороконожки, выпирали в пестрый кружок из кольца темноты. Они не
сходились в центре - для этого отрезки были слишком коротки, , - но указывали туда. В
центре круга находился правый глаз Ма'элКота.
Орбек пристроил кривой желтый коготь указательного пальца на крючке.
Оружие создавалось не для огриллонов; пальцы великана были слишком толсты,
чтобы нажать на курок как следует, и приходилось нелепо выворачивать шею, чтобы
заглянуть в прицельную трубку над стволом, ибо правый клык упирался в приклад. Но
огриллоны - прирожденные воины, а винтовка не слишком отличалась от самострела.
Орбек приспособился.
Солнце било сквозь развороченную крышу, согревая ноги. Орбек распростерся на
груде щебня в жреческих палатах на верхнем этаже бывшего храма Уримаша, божка
удачи. Снаряд, сорвавший перекрытия, выломал изрядный кусок фасада, но часть стены
еще держалась, и в густой тени скрывались блестящий ствол винтовки и голова стрелка.
Чтобы забраться сюда с перебитой ногой, у него ушла прорва времени - долбаный
булыжник прилетел невесть откуда, пока Орбек пытался спрятаться за углом, когда
началась пальба, и раздробил бедро не хуже твоей булавы. За время сражения он едва
успел уползти с улицы. Остальные - почти все Народы, зэки, да и сраные монахи,
наверное, тоже - удрали, рассеявшись по катакомбам, по берегам реки, унося ноги,
покуда еще можно было.
Орбек не умел бежать.
Кроме того, со сломанной ногой он и ходить-то мог едва.
А потом он нашел винтовку зажатой в руке мертвого артана, вырвал из пальцев и
решил, что лучший способ показать себя настоящим Черным Ножом - найти укрытие и
пострелять оттуда хумансов, прежде чем те его убьют.
Это марево в воздухе - сраный Ма'элКот напялил долбаный Щит. Орбек не мог
судить, сколько выстрелов способно сделать незнакомое оружие, но рассудил, что, даже
если ему не удастся переломить заклятие, он сумеет сбить клятого ублюдка с ног.
А это чего-то да стоит.
Коготь его напрягся, и в прицельной трубке потемнело, и голос хуманса негромко
проговорил:
- Нет.
Орбек застыл - только левое веко поднялось само собой: открытым глазом он мог
видеть заслонившую прицел смуглую руку.
- Твою мать... - выдохнул он.
Поднял голову и уставился в ледяные глаза.
Несколько секунд он беззвучно открывал рот, прежде чем голос вернулся к нему.
- Как ты сюда попал? Не, на хрен, как ты меня вообще нашел?
- Я принес весть от Кейна, - проговорил Райте.
А вот Ма'элКот - он ждал этой минуты долго, очень долго и намерен оттянуться по
полной.
Он шагает ко мне между рваными шеренгами коленопреклоненных дворцовых
стражников, и соцполицейских, и пехотинцев, чуть покачивая бедрами, дерзко
расслабленный, словно тигр. Воздух вокруг него мерцает: Щит. Он знает, что мы
захватили несколько винтовок, и не хочет, чтобы снайпер испортил ему вечеринку.
Одолев треть Божьей дороги, он останавливается и раскидывает руки, будто говоря
"Воззрите!".
- Ты говорил, что мне более не увидать града моего, - произносит он с улыбкой
жарче солнца. - И все же я здесь.
Голос его звучит по-людски обыденно, но с легкостью преодолевает разделяющие
нас сотни ярдов.
- Молчишь? После стольких лет тебе нечего сказать, дружище?
У меня есть, блин, что ответить.
Я вызываю мысленный образ струи белого огня, вытекающего из моего солнечного
сплетения, чтобы уйти в рукоять Косалла, и пару мгновений спустя вижу ее вторым
зрением: мерцая, искрясь, извиваясь, дуговой разряд в руку толщиной соединяет меня с
мечом. В эту струю истекает энергия всех черных нитей моей жизни до последней. Сила
поет в моем мозгу, когда я намертво вплавляю ее в клинок.
Не в Шенну и не в Пэллес, не в богиню и не в жену, которую я любил, и не в
женщину, которая выносила мою приемную дочь, и не в женщину, которая умерла на
моих глазах у Кхрилова Седла. В сердце моем хранится ее образ, но, покуда я в трансе,
лучше не обращаться к нему, или я выдам себя раньше времени.
Ма'элКот пристально вглядывается в меня, проходя по всем диапазонам второго
зрения, выискивая потоки Силы, которую я мог бы черпать из реки.
Но я не черпаю. Я отдаю.
- О Давид, мой Давид, - произносит он, с искренней жалостью покачивая головой.
- Где же твоя праща?
Шипит дуговой разряд. Бог не видит его.
Может сработать.
- Я не мстительный бог, Кейн. И мне ведомо, что ты не прижат к стене; ты
предпочел сдаться, хотя мог бы бежать. С моей стороны было бы небрежением не
ответить. Потому я принес тебе подарок.
Улыбка его становится чуть шире - вот и весь сигнал. Далеко за его спиной
поднимается дверь лимузина - крокодилья пасть, открывающая темную глотку. В
темном квадрате я едва могу различить смутное пестроцветное пятно. Ма'элКот
снисходительно ухмыляется, и прямо передо мною из солнечного света и пыли
воплощается образ, но я не могу заставить глаза сосредоточиться на нем...
Мозг распускает невидимый узел, и бугристый черно-белый комок фантазма
обретает контуры кошмара. Это Вера: в грязном, измаранном больничном халатике,
пристегнутая к инвалидной коляске.
Моей инвалидной коляске.
Как настоящая...
Если я протяну руку - смогу ли ощутить пальцами ее волосы? Смогу ли нагнуться
для поцелуя и вдохнуть запах ее кожи? Если я пролью слезы над бесплотным фантазмом
- ощутит ли она их?
Вера...
Господи... как я смогу...
Смерть Шенны была просто разминкой.
- Невеликий отдарок, полагаю, - замечает Ма'элКот. - Но для тебя он, полагаю,
ценен так же, как для меня ценно твое поражение. Я дарю тебе: семью...
Рука его замирает на полувзмахе, словно готовая опуститься на спутанные кудряшки
Веры, и я не понимаю, как не лопается мучительный нарыв в моем мозгу, когда он кивает,
указывая на Ровера:
- ...И заслуженное место.
Щурясь на ярком солнце, Райте выковылял из тени рухнувшей стены. Тишина была
безмерна, как небо: во всем вымершем городе слышна была лишь его медленная, неровная
поступь. За ним стелился след крови, смешанной с нафтой. Артане - социальные
полицейские - оборачивались к нему один за одним, покуда монах мучительно и
неспешно ступал по улице Мошенников, направляясь к перекрестку с Божьей дорогой.
В стороне он видел спину того, кому поклонялся когда-то. Еще дальше, в другом
конце улицы, восседал на скомканной груде железа его личный демон. Воздух был столь
прозрачен, что Райте видел лицо Кейна совершенно отчетливо. Монах чуть приметно
кивнул.
Кейн кивнул в ответ.
Райте повернулся к машине, застывшей безжизненно между столь же мертвыми
броневиками. Артанские шлемы оборачивались к нему. Имперские солдаты взирали
молча, не выпуская оружия из рук.
Райте улыбнулся про себя. Ему вдруг стало интересно, так ли чувствовал себя Кейн,
ступая по песку арены на стадионе Победы - неизмеримо сильным и счастливым.
Настолько свободным.
В аптеке на Кривой улице, пока Кейн осторожными взмахами Косалла срезал с себя
кандалы, Райте отошел, чтобы посмотреть в лицо мертвой старухе. Он вспомнил: в эту
лавку он заходил много раз, поначалу мальчишкой, потом прислужником в Зале суда,
потом - новициатом при посольстве. Этих стариков он знал, сколько мог себя помнить;
на ум пришло, что у них ведь был сын, но и только - для Райте они всегда были старым
аптекарем и его женой. Он даже имен их не помнил.
Голову повело. Задыхаясь, монах привалился к стене. Кейн поднял на него глаза:
- Лучше присядь обратно.
- Нет. - Райте помотал головой, отгоняя тошноту. - Нет. Только... дух переведу...
- Не поостережешься, из тебя дух вовсе выйдет.
- Нет. Здесь наши пути расходятся, Кейн. Вряд ли мы встретимся еще.
- Райте...
- Я бы хотел... - Он запнулся, покачал головой и начал заново: - Если бы я мог,
не осквернив памяти моих родителей и памяти почтенного Крила, я бы... я бы хотел
попросить прощения. Поблагодарить тебя. Но не могу.
- Малыш...
- Я не могу исправить сделанного.
- Никто не может.
На это Райте лишь кивнул и отвернулся, чтобы двинуться прочь.
Кейн поймал его за руку:
- Я с тобой, малыш, еще не прощаюсь.
Когда монах попытался выдернуть руку, Кейн набросил ему на запястье петлей цепь
от кандалов.
- От-пу...
Райте замахнулся левой, грозя Кейну жгучим черным маслом.
Тот только фыркнул.
- Ну давай. Только что ты спас мне жизнь, а теперь готов прихлопнуть? Вперед.
- Что тебе нужно?
- Через пару минут мы оба, скорей всего, сдохнем, - ответил Кейн. - Но если нет
- ты мне понадобишься.
- Для чего? - спросил Райте и сам изумился тому, как прозвучал его голос: не с
презрением, как он пытался, но скорей с малой толикой надежды.
- Есть одна девочка... маленькая, золотоволосая, улыбчивая девочка шести лет. Она
любит красивые платья и детские стишки и ходит в школу, как большая...
- Ты говоришь о Вере.
- Да. Ма'элКот приведет ее сюда. Я хочу, чтобы ты спрятал ее. Найди кого-нибудь,
кто за ней присмотрит. - Он пожал плечами и отвернулся, горько скривившись. - Спаси
ее.
- Я? Спасти твою дочь? - Райте был уверен, что ослышался. - А где будешь ты?
Кейн поднял Косалл, скользнув взглядом по сверкающему лезвию.
- Нигде. Я буду мертв.
Он отпустил цепь, и та соскользнула с запястья монаха.
- Вот почему ты мне нужен.
- Я не обязан более исполнять твои приказы...
- Ага. Поэтому я не приказываю. Я прошу.
Райте только головой недоуменно покачал.
- И почему я должен заниматься этим ради тебя?
- Не ради меня. Ради нее. Ты знаешь, что они творили с ней. И знаешь, что будут
творить. Ты сделаешь это, потому что иначе тебе придется жить, зная, что из-за тебя
невинное дитя будет подвергаться насилию до самой смерти.
Горячий воздух царапал горло. Райте снова привалился к стене, оставляя на побелке
пятна черной нафты.
- Но почему я? - взмолился он. - Я не меньше всех остальных виноват в ее
мучениях. Я убил ее мать. Как можешь ты доверить мне жизнь своей дочери?!
Кейн взирал на него спокойно, пристально, бесстрашно.
- А кому еще?
"Действительно, кому?" - мелькнуло в голове у Райте, когда он доковылял до
распахнутых дверей повозки. Девочка сидела в инвалидной коляске в тени откидной
двери. Рядом двое рослых артан в отполированных до блеска шлемах удерживали коротко
стриженную седую старуху - рыдая и крича, она билась в равнодушных руках, то
умоляя, то разражаясь проклятиями на неведомом монаху языке.
А в глубине кареты, сливаясь с тенями, горбилась знакомая Райте тварь:
изможденная, иссохшая аллегория глада. Сердце монаха чуяло тварь. Взгляды их
встретились, и они узнали друг друга.
В глазах чудовища стоял голод. В глазах Райте - лед.
Один из артан в зеркальных масках жестами показал Райте, как снять колеса со
стопора. Взявшись за рукоятки над спинкой кресла, он вытолкнул дочь Кейна на свет.
Я смотрю, как они уходят: Райте волочит коляску по улице Мошенников, медлит
мгновение, прежде чем скрыться за углом храма Шентралле-Вестника, в последний раз
смотрит мне в глаза и кивает на прощание.
Скрывается из глаз вместе с моей дочерью.
Жаль, что с Верой я не смог попрощаться.
- Итак, ты получил свою дочь и жизни своих сторонников. Но не в них величайший
мой дар тебе, - экспансивно грохочет Ма'элКот, простирая ко мне руку. - Величайший
мой дар в том, что я выкупаю твою капитуляцию. Я дозволяю тебе явиться ко мне с
достоинством. Скорей сделка, нежели капитуляция: отданное в обмен на взятое. Сим я
свидетельствую в веках о своей любви к тебе, Кейн: да будет сие записано во...
Я посылаю тонкую струйку черной Силы в спинальный шунт и встаю.
Ма'элКот замолкает, прищурившись.
- Ты научился новым фокусам, - одобрительно урчит он. - Что ж, встретимся,
как мужчины, лицом к лицу, дабы сдать меч. Должен похвалить твое актерское чутье:
скорей Грант и Ли при Аппоматтоксе, чем Брут у подножия Ант...
Я наставляю на него острие Косалла.
- Ты слишком много болтаешь.
Ма'элКот запинается, сморщившись, будто прикусил лимон; он ненавидит, когда
ему не дают блеснуть эрудицией.
Я скалю зубы.
- Мы с тобой оба знаем, что сейчас должно случиться. И капитуляция тут вовсе ни
при чем.
Улыбка его устаканивается, из театральной гримасы преобразуясь в довольную
усмешку. Ноги попирают землю, врастая в нее корнями. Плечи опадают на два пальца,
вздуваясь валунами под модным костюмом.
Фантазм прикованной к Роверу Веры рассеивается, оставляя по себе облачко пыли в
солнечных лучах.
- Да, - рокочет он.
- Тогда заткни пасть. К делу.
Он разводит руками.
- Вперед.
- Ага.
Райте торопливо катил коляску по первому переулку на север от Божьей дороги,
переходя на рысь, напирая на рукоятки, насколько осмеливался на неровной дороге.
Девочку болтало на ремнях в полудреме. Силы стремительно покидали монаха, но он мог
держаться на ногах, опираясь на то же кресло, а идти им оставалось недолго.
Разрушенный храм оседал на глазах. Перекошенная стена бросала поперек улицы
глубокую тень, в которой поджидал монаха Орбек вместе с двоими перворожденнымилекарями
из "Чужих игр". Райте толкнул коляску к ним, задыхаясь и едва не падая.
- Они... согласились? - прохрипел он.
Перворожденные, естественно, не доверяли ему - и не без причины, учитывая
отношение Монастырей к Народу; Райте едва уговорил их подождать Орбека и
потолковать с ним.
- Они помогут? Послали за...
- Как ты просил, монах, - ухмыльнулся Орбек сквозь бивни.
"Монах" прозвучало ругательством. Райте не обиделся.
- А сетка?
Орбек кивнул.
- Уже несут.
Чародеи-целители склонились над Верой, разглядывая ее, но не касаясь. Лица их
озарило мучительное смущение, с каким человек мог бы смотреть на умирающего щенка.
- Времени нет, - пробормотал Райте, оседая. Чтобы не упасть, он оперся о кресло.
- Они сходятся. Сейчас. Сходятся.
- Ага. - Орбек ухмыльнулся еще шире и дернул клыком, указывая вверх: четыре
дриады неслись к ним, словно воробьи, поддерживая в воздухе серебряную
противомагическую сетку из запасов Кайрендал. - Еще бы, твою мать!
Мы стоим лицом к лицу в бесконечном "сейчас".
Вдоль улицы выстроились шеренги зрителей, щурясь на полуденном солнце.
Мы оба знаем сценарий. Наши роли расписаны в легендах на сотни лет назад.
Ковбои. Самураи. Зорро и губернатор. Робин Гуд и Гай Гисборн.
Нет, точней будет: Леонид у Фермопил.
Роланд при Ронсевале.
Потому что Ма'элКот - это маска десяти миллиардов человек, жаждущих
раздавить меня, а я стою во главе своего маленького отряда: Райте, Вера, Шенна, и Пэллес
Рил, и богиня, Хэри и все, кем я был когда-либо. Те, кто выбрал меня своим поборником.
Делианн и Крис ждут за правым моим плечом.
Отец маячит за левым.
Они сделали возможным мое явление.
Ма'элКот ждет, изготовившись, что я начну свой проход по сцене: мерная поступь
сходящихся противников, накручивающих себя для смертного боя. Он знает, что без этого
не обойдется: я все же славлюсь глубоким уважением к традициям.
Он ждет подвоха; надеется, что я выдам себя прежде, чем он сделает первый ход. В
прошлый раз я застал его врасплох: этой ошибки он не допустит снова. С расстояния в
сотню ярдов я могу достать его или пулей, или заклятьем, а Щит поглотит и то, и другое.
По нервам сжимающей Косалл руки пробегает разряд, и чувство мучительной
потери разливается по жилам. Глаза Ма'элКота вылезают на лоб, потом щурятся; он
поощрительно кивает мне.
- Что это было? - равнодушно спрашивает он, словно интерес его - чисто
академический. - Как ты разорвал нашу связь? Набросил на Веру одну из этих
серебряных сеток? Вроде той, которой поймал меня в прошлый раз?
Я не отвечаю - нужды нет.
Сила вскипает вокруг него.
Мы с Пэллес на двоих вооружены всей мощью реки. За Ма'элКотом - сила
миллионов поклонников, больше, чем было у него в тот раз, плюс все, что накачивает в
него слепой бог.
Лицом к лицу, друг против друга...
Мы можем расколоть планету, словно орех.
Армагеддон. Рагнарек: Сумерки богов.
И он этого ждет.
Всегда была в нем склонность к вагнеровским сценам.
Он семь лет изучал меня. Изучал Пэллес Рил. У него было достаточно времени,
чтобы смоделировать сверхчеловеческим интеллектом все возможные комбинации ее
способностей, моих умений, нашей тактики. Я знаю, он следит за мною колдовским
зрением, выискивая намек на то, какие силы я попытаюсь притянуть к себе и как
воспользуюсь ими. Застать его врасплох я вряд ли сумею.
Я и не пытаюсь.
Я поднимаю Косалл перед собой, повернув плоскость клинка к противнику в
фехтовальном салюте. Ма'элКот отвечает мне ироническим поклоном.
- Я всегда знал, что мы придем к этому, Кейн. Мы с тобой враги от природы;
потому ты возлюблен мною.
Вместо того чтобы отвести клинок направо - традиционная реакция на ответный
салют, - я поднимаю его над головой, быстро, но без спешки.
В японских боевых искусствах есть понятие - переводится оно как "подобающая
скорость", и усвоить его сложней всего. Двигаться с подобающей быстротой - значит
действовать достаточно медленно, чтобы не пробудить защитные рефлексы противника,
чтобы он не почувствовал атаки: не вздрогнул, даже не ощутил опасности. Миллионы лет
эволюции по Дарвину заставляют нас воспринимать резкое движение как угрозу. С другой
стороны, нельзя оставить противнику времени подумать: "Эй, блин, если он дальше
высунет руку, то проткнет меня насквозь!" Равновесие хрупко; "подобающая" быстрота
меняется в зависимости от ситуации и от личности противника.
Облажаешься - и турпоездка на тот свет у тебя, считай, в кармане.
Так что, покуда нас разделяет добрая сотня ярдов и Ма'элКот глядит, как сверкает
на солнце меч над моей головой, и болтает, все еще болтает: "Мне всегда везло на...", я
черпаю темную Силу, которая льется в меч, заставляя непослушные ноги сделать шаг.
И это становится сигналом для моей мертвой жены, заключенной в меч, -
воспользоваться энергией, которую я щедро вливаю в клинок, чтобы смять пространство
на манер семимильных сапог, так что щебенка, на которой стою я, и мостовая перед
Ма'элКотом оказываются в одном шаге друг от друга, и нога, которую я поднял с
развалин, опускается на брусчатку в полуметре от туфель под маркой "Гуччи", и меч,
воздетый над моей головой, опускается ему на ключицу, когда я всем весом обрушиваюсь
на чародейский Щит.
Ма'элКот успевает договорить "...врагов", прежде чем мы оба выясняем, что Косалл,
питаемый черной Силой, действительно рассекает все. Включая Щиты.
Включая богов в костюмах от Армани.
Глаза Ма'элКота широко распахиваются, губы шевелятся беззвучно, и я налегаю на
меч, покуда лезвие не выходит из тела над бедром.
Я спотыкаюсь - сраный шунт, сраные ноги! - но удерживаюсь на ногах и
отступаю. Дальнейшее я хочу увидеть в подробностях.
Медленно, с ненатужным величием, словно горная лавина, его голова, правое плечо
и половина торса соскальзывают со второй половины по блестящему алому склону. Ноги
продолжают стоять еще пару секунд - распознать наискось перерубленные трепещущие
органы почти невозможно - и знаете что?
От него не воняет.
Пахнет свежим фаршем, только что из мясной лавки. Мне как-то в голову не
приходило: раз он добрых пятнадцать лет не брал в рот ни крошки, я с первой нашей
встречи возводил на него напраслину.
Он вовсе не полон дерьма.
У меня остаются секунды две, прежде чем социки отстрелят мне жопу. Я трачу их с
толком. Снова поднимаю Косалл, но в этот раз позволяю тяжелому клинку опуститься,
маятником свисая из сжимающих эфес рук.
Ма'элКот смотрит на меня, неслышно булькая, но легкие остались большей частью в
другой половине тела.
Со скоростью мысли в нескончаемом "сейчас" я вызываю перед мысленным взором
образ Шенны - образ Пэллес Рил, тень богини, сияющую в ночном небе. Глаза ее
сверкают, как солнце в горном ручье; рука, протянутая ко мне, нежна, как персик в тени
листвы.
- Время пришло? - шепчет она в моем сердце.
- Прими мою руку, - отвечаю я.
Призрачная ладонь касается моей руки, и плоть наша становится как одна: ее кожа
теплей жаркого лета красит солнцем мои отбеленные Донжоном руки, мое клейменное
смертью сердце переносит ее в холодную осень. Мы сливаемся и путаемся, подвластные
поверхностному натяжению и турбулентности, касаясь друг друга в геометрической
бесконечности точек, и все же разделенные навеки.
Потому что живем мы все вместе, но умираем - по одному.
В этот краткий миг, соединенные таинством, по сравнению с которым наш брак -
лишь бледное, выцветшее эхо дальних отзвуков, мы смотрим друг на друга и шепчем:
- Теперь я понимаю...
Мгновение мучительной тоски...
- Если бы я мог быть таким, как ты хотела...
- Если бы я могла принять тебя таким, каким ты был...
...А потом река вскипает во мне, от грязного ручейка на Кхриловом Седле до
могучих рукавов в засоленных болотах Теранской дельты, где мы впадаем в океан...
...И сердце мое рвется, потому что единственное мое желание - остаться с ними
навеки, но бесконечность "сейчас" подходит к концу, когда Шенна говорит:
- Прощай, Хэри.
...А я не могу даже ответить.
Вместо этого я прощаюсь с человеком,
...Поділитися у соцмережах
