Жанр: Фантастика
Герои умирают 2. Клинок тишалла
... Силы. Потом толкнул дверь рукой, в
которой сжимал поводок патриарха, и услышал скрежет петель.
Первым, что увидел Райте, выйдя из темноты на свет, были стрелы арбалетов,
нацеленные в его грудь. В сотне ярдов у дальней стены галереи стояли эльфы и люди.
Чья-то быстрая тень скользнула за спину Райте. С расстояния руки прозвучал уверенный
голос:
- На галерею! Без фокусов и медленно.
Райте направился к освещенному пятну. В нескольких шагах с правой стороны еще
одна группа узников держала его под прицелом взведенных арбалетов - на таком
расстоянии ограждение галереи вряд ди могло послужить защитой.
- Положи меч, - велел голос.
Но Райте как будто не слышал. Он подошел к ограждению и посмотрел вниз, в Яму.
На куче тряпья, ставшей троном, одетый в ветхую рваную рубаху, засаленную так, что
полотно блестит, как полированная сталь доспехов...
Рядом с ним были эльф, огриллон и женщина...
Взгляд неприступный, как стены тюрьмы. Состояние духа, в котором любая
неожиданность воспринимается и принимается в одно мгновение.
- Райте.
- Кейн.
Долгий, пристальный взгляд: целая беседа, уложившаяся в молчаливое столкновение
льдисто-серых и горящих черных глаз. Райте не выдержал и опустил голову.
- Ты, - поинтересовался Кейн, - можешь предоставить мне хоть одну причину не
убивать тебя на месте?
Райте потянул за поводок, и у ограждения появился Тоа-Сителл с кляпом во рту.
Патриарх издал стон.
- Хорошо, - сказал Кейн.
Оценив ситуацию, он сложил руки на коленях и склонил голову.
- Это тебе зачтется. А теперь расскажи мне, какого хрена ты задумал?
- Он вооружен! - крикнул один из арбалетчиков на галерее.
Кейн кивнул и что-то сказал эльфу, который дремал у его ног. Тот встрепенулся и
поднял голову. Глаза его выглядели как окровавленные яйца. Даже на расстоянии
дюжины ярдов Райте понял, что существо в предсмертной лихорадке. Его взгляд
затягивал в зияющую пропасть смерти.
Он отпрянул от ограждения.
Эльф что-то прошептал Кейну - что именно, Райте не расслышал, - и,
опустившись на тряпичную подстилку, снова закрыл глаза.
- Опустите оружие! - крикнул Кейн арбалетчикам. - Дайте им пройти.
Райте потащил Тоа-Сителла по галерее к сходням. Толпа заключенных расступалась
перед ними. Чувствуя недобрые взгляды, патриарх сгорбился, будто тащил на плечах
неподъемную тяжесть. Спотыкаясь, он приблизился к Кейну и остановился. Огриллон
подался вперед - в глазах его горело безумное неистовство. Женщина смотрела так,
словно происходящее ее лишь занимало, не более. Райте чувствовал, как по ноге стекает
кровь и с левой руки на пол капает черное масло.
- Это Косалл? - невозмутимо поинтересовался Кейн.
Райте поднял меч. Огриллон напрягся.
- Да.
- Ты им пользовался.
Райте посмотрел на кровавое пятно на одежде.
- Не лучшим образом.
Кейн промолчал.
- Я пришел с просьбой, - тихо начал Райте.
Он хрипло откашлялся, затем глубоко вздохнул и продолжил уверенне:
- Я пришел, чтобы попросить тебя спасти мир.
9
Улыбка Кейн была тонкой и холодной, как лезвие меча.
- Каким образом?
- В твоей крови имеется противовирус.
Райте с трудом произнес это сложное незнакомое слово.
- Противовирус, который может излечить болезнь, принесенную Гарретом.
- В моей крови?
Кейн устроился поудобнее на своем тряпичном троне, и взгляд его стал
отсутствующим.
- Да, - ответил Райте.
- В моей крови... - повторил Кейн медлительно, слегка недоуменно, словно эти
слова подарили ему разгадку давней, тревожной тайны.
- Да, - повторил Райте. - Крохотная капля твоей крови может спасти одного
человека. А тот, в свою очередь, тоже станет таким ходячим лекарством и сможет помочь
другим...
- Я знаю, как это работает, - сказал Кейн.
Он справился с изумлением, и лицо его вновь стало непроницаемым.
- И чего же ты от меня хочешь?
Райте посмотрел ему в глаза, но не нашел там сочувствия. Тогда он покачал головой
и подтянул к себе Тоа-Сителла.
- Каплю твоей крови, Кейн. Вот все, о чем я прошу. Только одну каплю. Ты
можешь спасти ему жизнь.
Кейн поднял правую руку и уставился на ладонь, как на часть какого-то
экзотического механизма абсолютно незнакомой конструкции, непонятно для чего
предназначенного. Потом он сжал кулак, лизнул разбитые костяшки и снова разжал
пальцы. Встретив взгляд Райте, он пожал плечами и раздраженно встряхнул рукой.
- А что мне это даст?
- Кейн, - терпеливо сказал Райте, - он патриарх. Он нужен Империи.
- Да плевал я на твоего патриарха.
Кейн подался вперед и облокотился на колено.
- В последний раз, когда я стоял настолько близко к этому пидору, он пырнул меня
ножом. Плевал я на Империю. Да, если уж на то пошло, и на тебя плевал.
Райте знал, что не стоит тратить силы на споры и уговоры. Ведь, как-никак, он был
лучшим в мире специалистом по кейноведению.
- А чего ты хочешь взамен?
Улыбка Кейна стала еще тоньше.
- Я понимаю, что нехорошо смеяться над поверженным врагом, - сказал он с
мрачным удовольствием. - Но мне не терпится напомнить тебе твои же слова. Помнишь,
ты сказал мне, что отныне ничто и никогда не будет таким, как я хочу.
Он оскалился.
- Черт, парень, у меня при мысли об этом в животе делается тепло и мягко, словно
котенка проглотил. Даю тебе вторую попытку.
Он разжал другой кулак.
- Предлагай, не стесняйся.
- Твоя свобода, - ответил Райте и кивнул на лестницу, ведущую наверх, к свету.
Кейн сделал жест, означающий презрительный отказ.
- Моя свобода не зависит от тебя.
Райте пошатнулся. Углы Ямы словно подернулись дымкой; темнота превратилась в
туннель, длинный-длинный, и единственным светлым пятном в конце его было лицо
Кейна.
- Тогда все что угодно, - устало ответил он. - Даже моя жизнь.
- Твоя жизнь? Да оглянись же, дурень!
Пятеро или шестеро зэков целились в Райте из арбалетов.
- Твоя жизнь уже в моих руках. Просто я еще не придумал, как ею распорядиться.
- Так чего же ты хочешь, Кейн? - прищурившись, спросил Райте.
У него кружилась голова от потери крови и этого бесславного поражения.
- Чего ты хочешь? Скажи мне. Скажи, и если это будет в моей власти...
- Скажу, когда придумаю, - ответил Кейн и откинулся назад. - А пока расскажика
нам, что за хрень приключилась с вами наверху.
Райте с недоумением уставился на него. Он ничего не понимал. Все слова
отдавались в темном туннеле его сознания бессмысленным эхом.
- Зачем ты явился сюда? - не унимался Кейн. - Где получил эти раны? Что
случилось с твоим лицом? Ты выглядишь так, будто тебя сварили в масле. В какой жаркой
схватке ты одолел патриарха и посадил его на поводок? И что за черная хрень у тебя на
руке?
Райте поднял Косалл. Рыжее пламя висячих ламп заиграло на бегущих по клинку
серебряных рунах. Райте взмахнул мечом и, опустив его вниз острием, призвал на помощь
всю свою Силу, чтобы пробудить клинок. После чего с силой воткнул его каменную плиту
и отступил, не отрывая глаз от мерно покачивающегося меча. Потом глянул на Кейна и
протянул руку, словно предлагал ему взять Косалл.
- Я... - хрипло произнес он и натужно откашлялся. В темный бесконечный
туннель устремился поток разноцветных танцующих искр, улетая все дальше, дальше во
мрак.
- Я узнал, для чего эти руны, - вымолвил Райте, и потерял сознание.
В день, когда мертвец нарекся именем, имя его трубой созвало героев на битву.
Друг за другом приходили они, поодиночке и вместе: безумная королева и мертвая богиня,
верный слуга и чадо темного аггела, подлый рыцарь, драконица, дитя реки и бог в
людском обличье.
Нарекся именем мертвец, и прозвание его сорвало покровы майи. Никто из героев не
мог более отрицать своей природы - таково было испытание истин. Они сошлись в бою
между мертвецом и богом праха и пепла.
Ибо вскрыта была могила мертвеца. Из кокона смертной плоти взлетела бабочка;
из гроба восстал темный ангел с мечем пламенным.
Гадский меч...
Стальное распятие с замотанной в пропотелую замшу головой...
Вот так же он мерно покачивался в брызгах водопада на Кхриловом Седле. Туман
собирался в капли, стекал по клинку, омывал ее незрячие очи...
Мне не позволили даже смыть ее кровь...
Она до сих пор на моих губах.
Я несу в себе противовирус. Должно быть, она растила его в своем кровеносном
русле. Черт, так разумно. Вот почему никто в Яме не заразился ВРИЧ.
Это многое меняет. Это меняет все.
Я уже не могу сидеть здесь и ждать, пока нас перережут до последнего.
- Ты! - Я тычу пальцем в Тоа-Сителла, и тот бьется на поводке, словно
перепуганная шавка, и стонет сквозь кляп. - Сядь.
Придурок ищет взглядом стул.
- На пол сядь, олух! Динни, возьми поводок.
Ближайший "змей" перехватывает ремень, и Тоа-Сителл опускается на каменный
пол, медлительно и неловко, словно ревматический старик. Хотя кто бы критиковал? Он
движется ловчей меня.
- Орбек?
- Братишка?
- Возьми десять парней, разведай наверху. Оружие возьми сам, другим не давай.
Он вопросительно смотрит на меня.
- Вы не драться идете, - объясняю я. - Встретите сопротивление - уносите
задницы. Если там пусто, соберите оружия и доспехов сколько унесете. Одного из этих
тащите с собой. - Я показываю на шестерых стражников Донжона, которых мы взяли в
плен, - они лежат, связанные, у сходен. - Они знают, где хранится неприкосновенный
запас.
Огриллон кивает.
- Как скажешь, братишка.
Я отпускаю его.
- Т'Пассе, посмотри, чем можно помочь Райте. Хотя бы останови кровь.
Она недоуменно моргает - на ее бульдожьей физиономии это равносильно
отвешенной челюсти.
- У меня с дикцией плохо? Только не трогай эту черную дрянь у него на ладони -
не нравится она мне что-то. Некоторые раны больше похожи на химические ожоги.
Она кивает и опускается на колени рядом с ним; сильные широкие ладони рвут
тряпье с моей подстилки на лоскуты.
- Т'Пассе... - Она оглядывается. - Сначала свяжи его. Сукин сын очень опасен.
- Он едва дышит...
- Выполняй.
Она пожимает плечами, и первый лоскут холстины уходит на то, чтобы стянуть
раненому лодыжки. Потом она останавливается, пытаясь сообразить, как связать руки, не
дотронувшись до черного масла на ладони.
А я не отвожу глаз от меча.
Мне мерещится, что рукоять покачивается надо мной в такт дыханию. Что ледяной
клинок прибивает меня к арене, замораживая мысли. Что зачарованное лезвие звенит во
мне, когда я притягиваю к нему шею Карла...
- Делианн!
Чародей лежит рядом со мной недвижно, закрыв глаза. Дыхание его прерывается,
изможденное лицо мертвенно-бледно.
- Крис, давай же! Останься со мной. Ты мне нужен.
Он не то чтобы открывает веки, но глазные яблоки как бы выкатываются оттуда,
куда закатились.
- Да, Хэри... - бормочет он. - Слышу.
- Ты что-то узнал от Райте? Ты входил в него?
- Да...
- Я должен знать. Он вырубился, Крис. Я должен знать, что за хрень творится в
мире.
- Не могу... слишком тяжело, - сипит он. - Слова... я мог бы... в Слиянии, мог
бы... слиться...
Черт, опять бредит.
- Давай же, Крис, приди в себя! Ты не можешь слиться с хумансом.
Вот тут глаза его открываются, и по губам пробегает отстраненная улыбка.
- Хэри, я сам хуманс.
И правда...
Я расправляю плечи, пытаясь размять узлы, стянувшие мускулы до самой шеи.
- Тогда вперед.
- Тебе не понравится.
- Черт, Крис, поздняк метаться!
- Ты узнаешь... узнаешь о богине...
- Богиня больше не тревожит меня. Шенна мертва.
Взгляд его теряет цепкость.
- Почти.
Мурашки пробегают по спине, и под ложечкой слипается ледяной ком.
- Лучше объясни, что ты имеешь в виду.
- Не могу. - Голос его слабеет, и я понимаю, чего стоит ему каждое слово. -
Только показать.
- Ладно, - упрямо заявляю я. - Я готов.
- Нет. Не может такого быть. - Он делает глубокий вдох и еще один, и еще,
набираясь сил. - Входи в транс.
Это требует усилия, но через пару минут я уже могу различить плывущие в воздухе
бесплотные черные струйки, а еще пять минут спустя из пустых фантазий они сгущаются
в натуральные глюки. В Яме разгорается свет: мягкое, всепроникающее сияние, будто
взошла осенняя луна. Мерцание стягивается к нам, окутывая чело Делианна огенной
короной. Из немыслимого родника льется оно на лик чародея, заполняя лунным светом
черты, чтобы протянуться ко мне и ударить в глаза.
Свет взрывается у меня в черепе, вышибая мозги.
И на свободное место льется память Райте.
А...
блин...
твою мать...
...хххррр....
По большей части - не так страшно.
Подбородок Тоа-Сителла под моим кулаком... горючее масло сочится из пор... пожар
на пристани... утопая в Шенне... логика боли... звон Косалла, теплая рукоять в руках, щель
между ящиками на палубе речной баржи...
Я другого не могу снести.
Этого...
Того, что они де...
Что делают с...
Даже подумать не могу; в первый же миг чужая память вывернула меня наизнанку,
швырнув на холодный каменный пол Ямы.
- Кейн? - Рядом со мной т'Пассе. - Кейн, помочь тебе?
Блевотина рвется из меня, полосуя горло, кровью омывая язык. Я мучаюсь долго.
Куда дольше, чем полагал возможным. Сухие спазмы сотрясают мне кишки, и это
хорошо.
Хорошо, что мне не приходится говорить.
Я с трудом размыкаю веки. Лужа блевотины расползается, накрывая мою ладонь. Я
не шевелюсь. По сравнению с моими руками лужа кристально чиста.
Заставляю себя оглядеть черную корку на клинке Косалла. Засохшая кровь. Ее
кровь. Распадающееся надвое тело. Вонзенный в лицо меч. Короткий звон, когда жизнь ее
утекает сквозь меч...
Утекает в меч.
Я выдержу. Перетерплю. Я лучше буду смотреть на засохшие остатки ее живой
крови, чем думать о том, что эти бездушные сраные педофилы творят с Верой.
Но сердце предательски отвергает мою волю. Я слышу ее крик. Я чувствую вкус ее
слез. Вера...
Господи, Вера....
хрусть
Правую руку пронизывает боль. Я тупо смотрю на сжатый кулак - по костяшкам
стекает тонкая струйка крови - и только тогда соображаю, что врезал по каменному полу
под собой.
Такую боль я могу выдержать.
Такая боль мне по душе.
Повторим.
хрусть
Мозоли на костяшках сошли много лет назад, но кости не потеряли плотности: не
ломаются. Только расходится смятая плоть, обнажая пронизанный алыми прожилками
сустав, будто белые на красном игральные кости.
- Что с ним? - спрашивает т'Пассе. - Зачем это он?
хрусть
- Хэри, прекрати, - шепчет с пола Крис.
Я оборачиваюсь, чтобы глянуть ему в глаза. Они полыхают состраданием. Столько
сострадания, что для милости не остается места. Он не избавит меня от боли. Он будет
мучиться за меня и со мной, но избавить не может.
хрусть
В лужу блевотины падают костяные ошметки.
- Он повредился умом, - говорит т'Пассе. - Помогите же ему. Остановите его!
Пленники придвигаются ко мне, протягивая руки - утешить, пособить. Предложить
мне жизнь.
- Кто дотронется, - цежу я сквозь зубы, - убью.
Все пялятся на меня. Я поднимаю кулак и пожимаю плечами в знак извинения.
Кровь стекает по руке, капает с локтя на пол.
- Моя дочь, - выдавливаю я вместо объяснения, и все как-то понимают, но
продолжают пялиться: Делианн, т'Пассе, кейнисты, и перворожденные, и "змеи", и даже
Тоа-Сителл - и до меня постепенно доходит, чего они ждут.
Они хотят, чтобы я оказался тем, кто знает, как быть дальше.
А я знаю.
Перед глазами стоит: разумный образ действий. Ответственный. Проскользнуть
через пещеры. Уйти вниз по течению. Охранять меч. Собрать союзников, развязать
партизанскую войну. У великих перворожденных магов отыскать способ очистить от
скверны слепого бога, клинок и реку. Но я не могу высказать все это. Не могу облечь
словами и составить план.
Потому что тогда Вера останется в руках моего врага.
хрусть
Смотрю на разбитые до кости суставы. По окровавленному фарфору бегут черные
ниточки трещин. Больно. Очень больно.
Боль - это инструмент. Орудие природы. Ее способ объяснить нам: "Вот так не
делай, придурок". Мой враг в другой вселенной, мне не дотянуться до него. Но теперь я
знаю, кто он такой. Что он такое. И заставлю его явиться ко мне.
А там пусть природа берет свое.
Орбек со своей командой скатываются по лестнице из зала суда на галерею, словно в
сцене из старинной немой комедии.
- Старшой! - орет Орбек. - Эй, старшой! Клятый суд полон долбаных монахов!
Я поднимаю голову.
- Знаю.
Безумная мешанина, которую впихнул в мои мозги Делианн, все быстрей и быстрей
складывается, осыпаясь калейдоскопом, где каждое стеклышко занимает свое место по
отношению к другим: Шенна и Вера, Тан'элКот и Коллберг, монахи, надвигающиеся
сверху, и нелюди - снизу, смыкающееся вокруг города кольцо социальных полицейских.
Райте. Делианн.
Я.
Узор сложился.
Наши судьбы захвачены адским смерчем, его жерло втягивает нас, всех и каждого,
засасывая в свое чрево, где царит штиль. Я вижу, как он надвигается: образ будущего. И
образ этот придает мне сил.
- Ладно, - хриплю я и говорю снова уже громче: - Ладно. Заткнитесь и
слушайте. Хотите знать, что нам делать? Я вам, блин, скажу, что.
Смотрю на т'Пассе и окровавленным пальцем тычу в сторону Райте:
- Разбуди его.
- Кейн...
- Разбуди, - повторяю я. - У меня есть то, что нужно ему... - Поднимаю руку,
наблюдаю, как набухает алая капля и падает в грязь. - А у него есть то, что нужно мне.
Стискиваю кулак, и кровь течет сильнее, густым багряным ручейком. Пробую на
вкус.
- Я предложу ему сделку.
На дне Шахты, под заскорузлой тушей мясорубки, вмурована в камень железная
решетка поверх сливного колодца. Над ней работала скальная чародейка из камнеплетов,
нанятая имперской стражей. Песня ее размягчила камень до консистенции теплого воска,
а когда решетка встала на место и камень сомкнулся над ней мягкими губами, неслышная
мелодия чар придала известняку прочность гранита.
Для людских глаз в Шахте царит непроглядная тьма, но не потому, что там нет
света; взгляды тех, кому доступны более низкие частоты спектра, найдут смрадный
колодец, озаренный тусклым тепловым свечением живых тел и яркими струями
выдыхаемого воздуха. Если бы взгляд такого существа упал на решетку сейчас, то узрел
бы, как лезут сквозь решетку бледные пальцы, словно трупные черви из могильной земли.
Если бы напрягся в этот миг слух острей людского, то уловил бы мрачный гул,
трепещущий в тысячелетнем терпении самого известняка. Пальцев становилось все
больше, уперлись снизу в решетку огромные ладони, и железные прутья вырвались из
плена тающих камней.
Из рук в руки решетку молча передали вниз, до самой подземной реки. Гудение
сменило тон, вернув прочность краям колодца, и наружу выползли две скальные
чародейки. За ними последовали двое огнеглазых троллей, потом еще камнеплеты,
несколько перворожденных, опять тролли, пара неуклюжих, лишенных ночного зрения
огров и даже компания древолазов, которые взлетели по сливному колодцу, привязав
копьеца за плечами.
Многие были облачены в доспехи, и все до одного - вооружены. У каждого из
перворожденных имелся при себе грифоний камень из тайных запасов Тавматургического
корпуса, и у многих - заклятое оружие, питавшееся силой камней. Один из огров, втянув
носом влажный смрад, заметил, что голоден; тролль высказался в том смысле, что обычно
к стенам тут прикованы хумансы - кулинарная мечта людоеда.
Но Шахта была пуста.
На всем протяжении длинной, очень длинной винтовой лестницы не осталось ничего
живого. Только кандалы - раскрытые, брошенные, свисающие на цепях с вбитых в
камень тяжелых скоб.
- Может быть беда, тут, - мрачно проговорила одна из скальных чародеек. -
Шевелитесь. - Она ткнула коротким пальцем вверх. - Есть дело у нас, там.
Но когда они выломали дверь, ведущую из Шахты в Яму, то обнаружили, что
Донжон пуст.
Древолазы, перворожденные, огры, тролли, камнеплеты и огриллоны носились по
концентрическим кругам туннелей, заглядывая в каждую тюремную камеру. Но
единственными обитателями Донжона были трупы, сваленные кучей на нижнем краю
Ямы.
Двери, ведущие на лестницу из зала суда, не удалось выбить даже могучим ограм.
Кто-то предположил, что дверь укреплена чарами, и некоторое время шел спор, рубить
двери топорами, или прожечь колдовским пламенем, или обратиться к скальным
чародейкам, чтобы те вынули петли из камня. И когда спор разгорелся уже до того, что
бредовые идеи сплетались из воздуха, грозя кровопролитием, явилась Кайрендал.
Дриада принесла ей весть, и хозяйка безумной орды явилась из недр Шахты на руках
огра Руго. Тот нервно озирался, облизывая кривые бивни, потому что его мучило
нехорошее подозрение, что этот сраный фей, подменыш ихний, пережил и свалку на
Общинном пляже, и огру вовсе не хотелось объяснять Кайрендал, почему гаденыш еще
жив. Так что, обнаружив, что Яма, как и доложила дриада, пуста, Руго облегченно
вздохнул.
Рядом с Руго волочился Жест, словно цепной пес, радостно послушный тычкам и
приказам облаченного в броню своего сторожа, огриллонихи Тчако. Кровь еще сочилась
из прокушенной клыками Кайрендал губы, а когда он глянул с галереи на сваленную у
стен Ямы груду трупов, во рту заныло еще сильней. Он решил, что там, среди мертвецов,
валяется, словно бревно в поленнице, его приятель Кейн, и подумал: "Лучше он, чем я".
И когда Кайрендал, а с ней Руго, Жест и Тчако вышли на свет, перворожденные, и
камнеплеты, и огры, и все прочие заговорили одновременно, пытаясь объяснить, почему
двери следует выломать именно таким способом, или другим, или еще что-нибудь;
послышались злые окрики, и шум, и лязг стали.
Лихорадка, туманившая рассудок Кайрендал, начала отступать понемногу; за
несколько часов, прошедших с момента пленения Жеста, она успела даже усомниться в
первородной виновности Кейна. Обнаружив Яму опустевшей, она испытала необъяснимое
облегчение, и чувство это тревожило ее больше, чем даже болезнь.
Голос фантазма в мозгах ее подданных прозвучал особенно резко.
- Его здесь нет. Мы опоздали. Выбивать дверь бесполезно - сражаться с армией
наверху мы не в силах. Мы его потеряли.
Все смолкли, обдумывая, каковы будут последствия.
И, словно тишина послужила сигналом, двери на лестницу распахнулись сами собой.
На пороге стоял рослый, злобный огриллон в кольчужной рубахе на три размера меньше,
чем нужно. В перебинтованных лапах он сжимал дубинку стражника. Губы его
растянулись в подобии хуманской улыбки. Огриллон призывно повел бивнями.
- Кейна ищете? Там, в Палате правосудия, у нас праздник. Большой. И вас
приглашаем.
- Что? - мучительно просипела Кайрендал, от изумления воспользовавшись не
мыслью, а голосом. - Что?
- Пошли. - Огриллон махнул рукой. - А то опоздаете. Все собрались?
- Кейн приглашает меня на праздник? - переспросила нагая, дрожащая Кайрендал
- полумертвая, уродливая, паукообразная тварь.
- Особенно тебя, Кайрендал, - серьезно ответил огриллон. - Ты у нас почетный
гость.
В Палату правосудия можно попасть со второго этажа здания суда. Это сводчатая
зала, где король - позднее император, а до последнего времени сенешаль - Анханы
разбирал дела, требовавшие его личного вмешательства. Архитектура зала восходит к той
эпохе, когда некоторые гражданские дела разрешались поединком; круглая площадка, где
стоят тяжущиеся, по сию пору обнесена оградой, традиционно посыпана чистым песком.
И посейчас зовется ареной. Одно могу сказать об аренах вообще: значительно приятнее
взирать на них сверху, чем смотреть вверх с арены.
Уж мне поверьте.
На широком помосте над ареной возвышается Эбеновый трон, брат-близнец
Дубового трона в Большом зале дворца Колхари. Со дня Успения Ма'элКотова, впрочем,
патриарх выносил приговоры, сидя в кресле поменьше, не столь роскошном и
вызывающем - сенешальском троне, возведенном на помост пониже, по правую руку от
трона: подобающее место для того, кто суть лишь слуга господа.
Но с Эбенового трона вид гораздо лучше.
И очень удобно.
Я сижу, положив на колени обнаженный Косалл, и обозреваю свое новое царство.
Ряды сидений поднимаются круто вверх, их нарушает лишь настоящий
известняковый утес, что поднимается от Эбенового трона до самых сводов. На скале был
высечен когда-то образ Проритуна, а ныне его заменило новое воплощение местного
правосудия, какое ни на есть, - Ма'элКот. Только Ма'элКоту дозволено заглядывать
через плечо тому, кто выносит приговор.
Сукин сын всегда любил выпендриться.
Сейчас ряды за рядами каменных скамей заняты моими людьми. Они молча сидят,
ждут, когда начнется представление. Круглым счетом - тысячи две, хумансы, и
перворожденные, и огриллоны, из Ямы и из отдельных камер. Несколько - из Шахты. Из
двух тысяч сотен пять, пожалуй, считают себя в чем-то мне обязанными. Или друг другу.
Если припечет, из этих пяти сотен положиться я смогу в лучшем случае человек на
пятьдесят.
Два десятка даже станут за меня драться.
Остальные просто хотят унести ноги куда подальше. Они хотят жить. Не могу
винить их. И не стану.
Мне они не нужны.
Моими бойцами станут те, кто на арене.
Сто пятьдесят боевых монахов, по меньшей мере четверть из них - эзотерики. Их
ряды щетинятся мечами, копьями, короткими составными луками и шут знает какой
прорвой жезлов, талисманов и прочей ерунды. Черт, я выставил бы их против Котов и
поставил на монашков три к одному.
Наличными.
Мужик, с которым вполголоса беседует Райте, - исполняющий обязанности посла
Дамон - дергается, точно нажравшийся стима поденщик, но Райте уверяет, что на него
можно положиться. Как и на всех них. Вот вам монастырская тренировка: даже паранойя с
манией убийства им не мешает. Я бы сказал, помогает немножко.
Чтобы драться с социальной полицией, надо быть полным психом.
Райте поднимается по ступеням медленно, слегка пошатываясь. Его трясет и мотает
от потери крови, и только самогипноз заставляет переступать ногами: давление в сосудах
поддерживается аутогенной тренировкой, усилием воли он может заставить эндокринные
железы выделять гормоны, придающие сил и подавляющие боль. Так и будет ходить,
говорить, даже драться, пока совсем не свалится.
- Они исполнят приказ, - кивнув, говорит он вполголоса, когда подходит совсем
близко. - Дамон хороший человек. Приказы исполнять умеет.
Я гляжу на него, прищурясь.
- Это
...Поділитися у соцмережах
