Жанр: Фантастика
Дни и ночи
...авшись без средств, Мариос собрал чемоданы и вернулся в Афины. Больше он к этому
не возвращался даже на словах.
- А раскопки? Что с ними стало?
- Ничего. Забросили... Кто знает? Может, однажды другой грек поднимет упавший
факел.
Воцарилось тягостное молчание, никто не хотел нарушать его. Неожиданно Рикардо
решительным голосом заявил:
- Я пойду в Акротири. Вы можете мне объяснить дорогу?
- Пятнадцать километров пешком? Конечно, в крайнем случае можно попросить
кого-нибудь из деревенских отвезти вас на двуколке, но дорога безобразная. Нет. Я сам
вас отвезу. У меня есть небольшой кайк с дизельным мотором. Мы сможем добраться
туда самое большее через полчаса.
- Вы уверены? Я...
- Собирайтесь. Поехали. Воспользуюсь случаем, чтобы окунуться в воспоминания.
Я вам не сказал, что тоже принимал участие в этих раскопках. Именно я вытащил на свет
божий первую фреску. Вы увидите ее - она замечательная.
Дизель хрипел и кашлял, как старый астматик, которому еще далеко до агонии. Он
кое-как продвигал кайк по неподвижной глади моря. На борту вперемешку валялись
трезубец, мешковина, сеть, карбидная лампа.
- Вы рыбачите? - удивился Рикардо.
- Частенько. Здешнее мясо оставляет желать лучшего. Но это так, предлог. Я очень
люблю слушать плеск волн под ночными звездами. Ночи здесь необычайно светлые. Какнибудь
я вас возьму с собой, если захотите.
- А зачем вам карбидная лампа?
- Ее свет привлекает рыб.
Они плыли к югу вдоль красноватого берега.
В нескольких метрах от кайка летала кругами белая птица. Летала она низко и
временами касалась воды.
Я люблю тебя... - слышалось Рикардо в легком ветерке.
Заря моей жизни... - читал он на разрывах гребней и на гладких спинках голышей.
Страх, ликование, опасение, сомнение - тысяча чувств перемешалась в нем,
подобно тем краскам, что сливались у подножий оголенных деревьев и скал.
Они причалили к небольшому пляжу с золотистым песком. Ни шороха, ни звука,
кроме хлопанья крыльев морской птицы, которая не упускала их из виду.
Александр показал на дорогу, лентой извивавшуюся перед ними:
- Главная дорога. По ней шли те, кто прибывал сюда морем. Думаю, она ничем не
отличалась от той, которая связывала Помпеи с портом Геркуланум.
Километром выше показались первые развалины. Целый квартал домов. Они
выглядели так, как обрисовал их художник, только были покрыты тонким слоем белой
пыли. Стояли стены - полуразрушенные, кое-где целые - с оконными проемами, в
которых виднелись остатки деревянных рам. Иногда встречалась дверь, раскачиваемая
теплым ветром. Тут - контуры небольшой площади, там - улочка. Чуть дальше -
мельница.
- Видите этот глиняный кувшин? - тихо спросил Влазаки. - Посмотрите внутрь.
Там остатки рыбы, хранившейся в рассоле. И в наши дни островитяне так же хранят дары
моря.
Он прошел несколько шагов.
- А там... Смотрите в эту дыру... Ткацкий станок. Похоже, такие стояли во всех
домах. Нашли мы и что-то вроде безменов. Они служили противовесами на станках. А в
этом кувшине - зерна ячменя. Волнующе, не правда ли?
Рикардо хранил молчание.
Бледный, с пересохшими губами, он не мог вымолвить ни слова. С каждым шагом
росли уверенность и страх. Уверенность в принадлежности к этому городу, страх -
оттого что шел он по следам, оставленным им самим в прошлой жизни.
Александр заметил раковину, лежащую на подоконнике одного окна. Взяв ее, он
показал своему спутнику.
- Знаете, что это такое? - И, не дожидаясь ответа, объяснил: - Это окаменевший
игольчатый моллюск. Похожий на морскую улитку, которая выделяет пурпур. Местные
ремесленники пользовались им при окраске тканей.
Язычки пламени канделябра, трепещущие в полумраке, освещают тунику
пурпурного цвета.
Рикардо вынужден был прислониться к стене. Ноги его подгибались.
- А теперь следуйте за мной. Я покажу вам самое красивое, что мы нашли, -
сказал Александр.
Он свернул направо и, пройдя несколько метров, вошел в дом.
- Смотрите, - произнес он, указывая пальцем на стену.
На свету выделялась фреска красновато-коричневых тонов с золотистым отливом.
На ней два юноши с обнаженными торсами, с перчатками на руках вели кулачный бой.
- Ну и как?
Глаза Рикардо затуманились. Неужели это он сам, еще мальчишка, нарисован на
стене? Неужели это его собственное тело, каким оно было когда-то? Сердце сильно
забилось. Он уже почти терял сознание.
Влазаки, должно быть, увидел его смятение и с беспокойством справился:
- Вам нехорошо?
- Я узнал это место, - выговорил Рикардо, - я вспомнил эти краски. Я вырос в
нескольких шагах от этой фрески. - Губы его задрожали, потом из них вырвалось
горестное признание: - Это было три тысячи лет назад...
- Да что вы говорите?!
Ответа не последовало. Влазаки, остолбенев, смотрел на своего спутника.
Душераздирающие рыдания сотрясали Вакарессу.
23
Сидя в пыли, прислонившись спиной к обломку стены, Александр слушал исповедь
Рикардо. Он не решался шевельнуться, сдерживая дыхание из боязни порвать невидимую
нить, связывающую его с рассказчиком. Не снилось ли все это ему? Не было ли
небылицей, слуховой галлюцинацией, плодом воображения или потоком бессмысленных
слов душевнобольного то, что он слышал? На все эти вопросы его интуиция давала
отрицательный ответ. Достаточно было видеть искаженные черты Рикардо, ощущать его
не поддающееся описанию волнение, чтобы осознать: тот говорил правду.
Когда аргентинец умолк, наступившая тишина все еще дрожала отголоском его слов.
- Вот, мой друг. Теперь вы знаете все...
Мысль о том, что вся эта история была чистейшим вымыслом, еще раз мелькнула в
голове художника. Но всего на несколько секунд.
Он не выдержал:
- Я грек. Как и все греки, с молоком матери впитал страх перед дурным глазом,
разные предрассудки. Я верю в гадание на кофейной гуще, в призраков. Уверен, есть
люди везучие и невезучие. Я смутно чувствовал, что подобные вещи могли существовать,
но и представить себе не мог, что мне удастся дотронуться до них.
- Вы хотя бы верите мне?
- Верю, и безоговорочно. Верю всей душой. - Понизив голос, он добавил на
одном дыхании: - Ваше доверие делает мне честь, Рикардо. Оно трогает мое сердце.
Александр невольно назвал Вакарессу по имени, как бы в залог дружбы.
Вакаресса устремил взгляд на эти разрушенные домики с их зияющими окнами, в
которые вливалась ночь.
- Уверен, я родом отсюда. Мне даже не надо делать усилий, чтобы убедить себя в
этом. Я ходил по этой земле. Здесь я родился, здесь и умер.
- Но прежде чем умереть, вы любили.
- О да! Я любил. До потери сознания, беспредельно, без страха и сомнений. Я
любил, несмотря ни на что. Я любил ее. И все еще люблю.
- У вас больше нет выбора. Да и был ли он у вас? Мы должны ее найти.
- Мы?
- Я вам помогу. Вы в этом сомневаетесь? Рикардо ссутулился, признавая свое
бессилие.
- Но как? Мне непонятно...
- Зато мне понятно. Кажется, я знаю, где Сарра. Пока вы говорили, в моей голове
крутилось одно имя: Эванс. Стергиу, который не питает к археологу нежных чувств,
однажды встретил его на Крите. Как и все мы, он слышал о раскопках и возникших
проблемах. Ему захотелось самому все понять, и он отправился в Кносс.
- Теперь мне ясно, почему Стергиу так детально описывал ход реставрационных
работ. Можно было бы догадаться, что он побывал там.
- Он провел там два дня. По возвращении Стергиу поделился со мной
впечатлениями, рассказал то же, что и вам. Больше того, он описал мне людей,
работавших с Эвансом...
Рикардо застыл, ожидая продолжения.
- Женщина, - проговорил Влазаки. - На раскопках была одна женщина.
- Вы в этом уверены?
- Это факт. Он даже уточнил, что она прибыла на остров с неким Пенделбери,
правой рукой Эванса.
- Правильно, вспоминаю. Стергиу упоминал в нашем разговоре эту фамилию. -
Выдержав паузу, он осведомился: - А вам известна национальность этой женщины?
- По словам нашего друга, она смахивает на гречанку.
- Полагаю, он не назвал вам ее имени... Александр покачал головой и заметил:
- Надежда, конечно, призрачная, тем не менее стоит попробовать.
- Вы сказали, что у меня нет выбора... Я отправляюсь на Крит. Туда ходят
пароходы?
- В Ираклион? Конечно. Но только из Пирея.
- Значит, я сяду на пароход в Пирее.
- Я поеду с вами, если вы не против. Вы не говорите по-гречески, а я знаю Крит.
Островитяне могут быть довольно сдержанны при общении с иностранцами. После
турецкой оккупации они не доверяют никому и ничему, даже ветру. Там я смогу вам быть
полезным. И потом... - Он помолчал, и закончил фразу: - Мне необходимо двигаться.
Рикардо согласился. Кроме предстоящей поездки, его ничего не интересовало. Все,
что помогало выиграть время, было благодатью.
- Когда мы сможем отправляться?
- Связь между Тирой и Пиреем нерегулярна. Сегодня понедельник. Если повезет,
пароход придет в конце недели.
- Ждать? Вы что!
- Увы, к сожалению, у нас нет другого выхода. - Он улыбнулся. - Вы ждали три
тысячи лет... Несколькими днями больше или меньше...
Александр оказался прав. Ночь над островом отличалась удивительной
прозрачностью. Все небо светилось мириадами огоньков. Плеяды подрагивали очень
высоко, но так отчетливо, словно были на расстоянии вытянутой руки.
Рикардо отпил глоток белого вина и поднял стакан к созвездиям:
- За богов... Пусть они будут к нам благосклонны.
- Я все думаю о том, что вы мне рассказали, - тихо сказал художник. - Больше
всего, наверное, меня взволновал эпизод с изумрудом. Надеюсь, вы сохранили эту
драгоценность.
- Он всегда со мной.
Рикардо сунул руку в карман и вытащил маленький кожаный кошелек. Развязав
шнурок, осторожно вынул изумруд.
- Чудесный, правда? - спросил он, протягивая камень Влазаки.
- Голубой изумруд? Удивительно. Такого я еще не видел.
Художник поднял камень над головой, поближе к звездам, повертел, заставив его
искриться, нежно ощупал пальцами.
- Действительно, чудесный.
- Для меня это доказательство существования Сарры. И того, что смерти нет, по
крайней мере такой, какую я представлял. Я не могу больше верить в отвратительное
небытие, в конец, который был бы венцом всему. Я больше не верю в абсурдный исход.
Влазаки хранил молчание. На его лице отражалось необычное волнение.
- Все настолько непрочно, - заметил он осторожно. Казалось, он готов был
сказать больше, но сдержался.
- В чем дело? Вы считаете, что это чересчур, так? Художник уклонился от вопроса,
допил свое вино и задумался ненадолго.
- Могу я говорить с вами так же откровенно, как это сделали вы сегодня утром в
Акротири?
- Как вы можете в этом сомневаться? Мое доверие вам тому порукой. Говорите все,
что считаете нужным.
- Вы осознаете всю серьезность вашего шага? Подумали ли вы о последствиях?
- О последствиях? Конечно. Раз волею судьбы у меня похищено существо, которое
я любил, люблю, то я должен использовать возможность взять реванш и вернуть свое
добро.
- Вы не можете не знать, что такая любовь, любовь, которая переживает смерть и
бросает вызов законам природы, принадлежит другому измерению.
- Поэтому-то я и приехал сюда. Поэтому-то я бросил все. Я пойду на что угодно,
лишь бы найти ее.
- А потом? Когда вы окажетесь лицом к лицу? Когда вы обнимете ее, когда
поцелуете, что тогда? Что будет с вами обоими? Об этом вы подумали?
Рикардо вскинул руки:
- Жизнь, мой друг! Мы будем жить, вот и все! Мы растворимся друг в друге,
выпьем до дна чашу, которую у нас украли. Что может быть лучше? Вы, вероятно, читали
"Пир" Платона. Помните слова: "Тот, кому указали бы дорогу любви после того, как он
лицезрел прекрасные вещи в их закономерной последовательности, дойдя до конца,
неожиданно узрел бы красоту ее чудодейственной природы".
- А как же проклятие?
Тень недоверия промелькнула в глазах Вакарессы.
- Да, - продолжил художник, - проклятие. Я недавно говорил вам о нем. Та
любовь, с которой вы собираетесь жить, любовь, близкая к божественной, безумная, не
знающая границ, абсолютная, разве она возможна? Подумайте об избранных, познавших
это возвышенное чувство. Где они? Какова их судьба? Позволю себе напомнить, что в
ночи полнолуния реки Корнуолла все еще выходят из берегов от слез Изольды. На стенах
старинных замков можно видеть выгравированный образ Тристана, умирающего от горя,
и образ белокурой Изольды, падающей на бездыханное тело возлюбленного. Яд все еще
растекается под белоснежной кожей Джульетты и течет в венах Ромео - вся Верона
помнит об этом. А во Франции, в древнем монастыре, звучат жалобные мольбы Элоизы,
призывающей смерть у гробницы Абеляра. Вы понимаете? Смерть неотвратима. Везде
смерть. Сестра-близнец великой любви, умирающей по достижении совершенства. Будто
какой-то рок с незапамятных времен преследовал влюбленных. Если абсолютная любовь
является воплощением полноты жизни перед лицом смерти, она может выразить себя
только через смерть. В таком случае если когда-нибудь... - Фраза Александра повисла в
воздухе, как нож гильотины.
- Продолжайте...
Влазаки глубоко вздохнул и уклончиво ответил:
- Я тоже познал эту страсть. Познал и трагический исход.
Он умолк. Жилка лихорадочно билась на его виске. Казалось, художник сразу
постарел.
- Я любил, - продолжил он. - Он был прекрасен. Он был сама красота. В нем
было тонкое изящество, свойственное большим душам. Раз уж вы процитировали
Платона, позвольте мне сделать то же: "Все лишенные мужского начала ищут свои
мужские половины. Все они чувствуют себя чудесным образом подверженными сильным
эмоциям в дружбе, родственных отношениях, любви". Я нашел свою мужскую половину.
Найдя ее, жил только одним - желанием навечно соединиться с любимым, стать с ним
единым целым...
На последних словах Влазаки прервался, в голосе его прозвучала нежданная
жесткость.
- Парадоксально, что Греция, ставшая колыбелью связей, которые кое-кто считает
противоестественными, никогда не потворствовала им. Подумайте сами: мнение церкви
по этому вопросу хорошо известно... Когда наша страсть открылась, то общество, семьи
- я ненавижу семьи - осудили нас и мгновенно заклеймили. В глазах моего отца я сразу
стал воплощением безумия, греха и позора. Моя мать расцарапала ногтями свое лицо от
горя и стыда. От меня потребовали немедленно разорвать эту связь или уйти из дома. Я
ушел. Мой возлюбленный претерпел такую же пытку. Увы, юн был молод, намного
моложе меня, и не настолько силен, чтобы противостоять ужасному давлению. Он не смог
или не умел защититься... Художник поднял лицо к звездам. - Вы еще не побывали на
мысе Суний. Колдовское, чарующее место. Думаю, красивее его нет ничего в мире. На
высоком мысе возвышается храм в честь Посейдона. Может быть, вам известен этот миф.
Лишив власти своего отца Кроноса, Посейдон и его два брата бросили жребий - кому
владеть небом, морем и мрачным подземным миром. Зевсу досталось небо, Аиду -
подземный мир, а Посейдон унаследовал море. Он тотчас принялся строить сказочный
подводный дворец. В его конюшнях стояли златогривые лошади с бронзовыми копытами
и колесница, при приближении которой утихали все бури.
Глухим голосом, не отрываясь от звезд, Влазаки закончил:
- В этом-то дворце мой любимый Ставрос, - он впервые назвал того по имени, -
и нашел себе приют. Однажды, лучезарным летним утром, он нырнул в тень мыса, потом
он плыл, плыл до тех пор, пока не иссякли силы... Еще и сейчас, по прошествии пяти лет,
я иногда вглядываюсь в пучину и жду появления колесницы, которая утихомирит бурю,
продолжающую бушевать во мне. - Художник впился взглядом в собеседника: -
Теперь-то понимаете, почему я вас предостерегал?
Рикардо от всего сердца пожал его руку.
- Мне теперь хорошо понятны ваши страдания, и я разделяю их. Но клянусь, мой
друг, клянусь вам, что рока не существует. Ни Сарра, ни вы, ни я, ни ваш несчастный друг
не являемся любовниками из легенды, мы просто люди, которым несказанно повезло,
потому что мы нашли свою вторую половину. Из-за этого не умирают. Вас, увы, сразили
неудача и людская недоброжелательность...
- А если я был прав? - прервал его Влазаки. - Если мои доводы были не просто
уговорами, а фактом? А что, если где-нибудь в большой книге написано, что не стоит
разжигать ревность богов?
- Я не знаю, что вам ответить.
- Скажите себе, что, идя до конца в ваших поисках, вы именно свою жизнь
подвергаете опасности.
Вакаресса безразлично махнул рукой:
- Моя жизнь без нее ничего не значит.
- А жизнь Сарры? Как вы поступите с ней? Ведь она тоже очень многим рискует.
Если я прав, а вы ошибались, вы увлечете эту женщину туда, где не хотело бы оказаться
ни одно разумное существо... - Он ткнул пальцем вниз: - В подземный мир. Навсегда.
Рикардо пожал плечами. Казалось, ничто не должно поколебать его спокойную
уверенность.
- Думаю, горечь драмы, которую вы пережили, отражается на вашем рассудке, и я
вас понимаю. Однако каждая история любви уникальна. Сарра и я будем жить. Знаете
почему? Потому что я ее больше не потеряю. Слишком много знамений и событий
привело меня к ней.
Художник молчал. Его глаза вновь обратились к звездам.
Солнечные лучи разбивались о стены оборонительных сооружений и падали в воду
старинного порта Ираклион, все еще оглушенного криками убиваемых детей. По суровым
лицам, медленной походке женщин в черной одежде можно было судить, что на Крите
множество семей, которых коснулась трагедия.
Вот уже больше десяти минут Александр Влазаки беседовал с усачом, лицо которого
напоминало пергамент. Судя по всему, торг еще не скоро кончится. Упрямый усач был
истинный критянин: широкие штаны с буффами, черный жилет, широкий пояс со
множеством складок на талии, лакированные сапоги.
Сидя на чемодане, Рикардо с нетерпением ждал окончания сделки. Ему невыносимо
было все, что задерживало продвижение. Ожидание уже измотало его - сначала на Тире,
потом на Пирее, - пароход, который должен был доставить их на Крит, появился на три
дня позже назначенного срока. Пришлось воспользоваться вынужденным простоем, чтобы
съездить в Афины к Ортису и передать ему письмо для Адельмы Майзани - по
дипломатическим каналам оно быстрее дойдет до Буэнос-Айреса. Однако составление
письма - в нем он изложил суть неожиданного поворота событий - не только не
успокоило его, но еще больше усилило нетерпение.
- Готово! Договорились. Мы сможем уехать. Александр Влазаки весело улыбался,
словно мальчишка, довольный собой.
- Трудная была дискуссия, - с облегчением сказал он, - но я все же добился
своего.
- То есть?
- Я дам ему половину того, что он запросил. А что вы хотите - из двухвековой
турецкой и арабской оккупации не выйдешь невредимым. Они сбросили захватчиков в
море, но сохранили страсть к торгу. Пойдемте. Двуколка стоит за крепостью. Если все
будет хорошо, мы будем в Кноссе через полчаса.
Рикардо поднял свой чемодан.
- Как вы себя чувствуете? - поинтересовался художник.
- Хуже некуда. Вы надеялись на другой ответ? Не дожидаясь Влазаки, он зашагал к
стоянке.
Александра почти не удивила сухость тона Вакарессы. Как только они покинули
Тиру, он подметил в спутнике резкую перемену. Чем ближе они подходили к цели, тем
более нервным и раздражительным становился Рикардо. Сегодня, осунувшийся и с
темными кругами под глазами, он выглядел очень постаревшим.
Критянин ожидал их перед монументальными воротами крепостной стены.
Озадаченный, Рикардо остановился.
- Вы говорили о двуколке?
- Еще бы!
- Да это просто разбитая колымага! Ось вот-вот лопнет. А взгляните на колеса! Их
съела ржавчина. Сиденья сгнили от сырости. А лошадь! Она по дороге сдохнет. Нет, не
добраться нам до Кносса.
Александр был невозмутим.
- Мы на Крите, а не в Буэнос-Айресе. Благодарите небо за то, что мы нашли этого
человека.
- Простите меня. Усталость сказывается. Рикардо взобрался на заднее сиденье.
Руки его дрожали.
Критянин, убедившись, что чемоданы привязаны крепко, тронул лошадь.
В ослепительном свете город предстал переплетением улочек и развалин. Рим,
Константинополь, Венеция, следы сарацинов, церкви и мечети, нимфы и тритоны - все
напоминало о полной драматических событий истории Ираклиона. В воздухе
чувствовался запах масла и восковых свечей.
За воротами открывался прекрасный вид на холмы и кипарисовые рощи. Едва они
выехали из них, как в лица ударил горячий ветер, напоенный ароматами тмина и мускуса.
Впереди расстилались сплошные поля с дикими смоковницами и оливковыми деревьями,
в изобилии росшими на засушливой земле под оглушительное стрекотание кузнечиков.
Обогнув холм, они вынуждены были съехать на обочину, чтобы пропустить группу
женщин и мужчин в черной траурной одежде. Во главе процессии, перед гробом,
вышагивал бородатый священник. Лицо его было серьезным, в руке покачивалось кадило.
Завывала плакальщица, ударяя себя в грудь.
- Похороны? - шепотом спросил Рикардо. Влазаки перекрестился одновременно с
кучером.
- Да. Лишь бы это не принесло нам несчастья! - Он незаметно показал на одну
фигуру: - Идущая за гробом женщина, которую поддерживают двое молодых людей, по
всей видимости, вдова. На ее долю теперь выпадут тяжкие испытания.
- Вдовам всегда тяжело.
- На Крите им еще тяжелее. На сорок дней она должна заточить себя в доме с
закрытыми окнами и поддерживать огонь в погребальном ночнике. Она истолчет в ступке
свои украшения, если они у нее есть, не будет мыться, готовить будет только зерно в честь
умерших, чтобы душа покойного могла что-нибудь предложить Всевышнему, когда
предстанет перед ним. Быть вдовцом или вдовой здесь означает символически умереть.
На мгновение в памяти Рикардо промелькнул образ его матери. Она поступила
лучше - умерла не символически...
Минут через сорок пять они подъехали к перекрестку. На краю дороги стоял сильно
накренившийся деревянный щит. На его потрескавшейся поверхности было написано:
"Кносс".
- Почти приехали, - объявил критянин. Влазаки искоса взглянул на Рикардо: руки
аргентинца дрожали еще сильнее.
Сквозь поредевшие ряды кипарисов были видны стена и каменные ступени.
Какое-то время возница еще понукал лошадь, тянувшую двуколку, но та не желала
идти по бездорожью.
- Вот и все, - произнес он, поворачиваясь к пассажирам. - В любом случае
дальше хода нет.
Рикардо Вакаресса с трудом поднял глаза. Руки его вспотели, лоб горел, кровь
стучала в висках.
"А если она там?.. Если тайком рассматривает меня?
Уехать... Бежать... Вернуться в Буэнос-Айрес... Разыскать Флору... Уехать".
- Так, значит, это Кносс? - разочарованно протянул Влазаки. - Символ
могущества минойской цивилизации...
Рикардо рискнул осмотреться. Руин было множество, и занимали они значительную
площадь, но в этом ансамбле не было величественности. Ничего, что впечатлило бы
путешественника, ни намека на значительность. Даже здания, видневшиеся тут и там и
заросшие крапивой и ежевикой, были тусклыми и неинтересными.
Художник заметил группу рабочих, обнаженных до пояса, которые копошились у
подножия какой-то колонны.
- Пошли на разведку.
Он спрыгнул на землю и выжидательно посмотрел на Рикардо. Но тот сидел как
изваяние.
- В чем дело? Почему вы не выходите?
- Я не знаю. Не знаю...
- Что? Уж не помышляете ли вы вернуться?
- Идите первым. Я - потом. Александр обогнул двуколку.
Поднялся легкий ветерок. Листья и ветки, покачиваясь, бросали дрожащие тени на
каменистую почву. Рикардо шагал, упорно глядя в землю. Он видел в этих тенях
размытые буквы имени Сарра.
Александр подошел к одному из рабочих.
Где она? Спряталась за колонной? Или за обломком стены? Занята расшифровкой
подписи на цоколе портика? Как она его встретит? А он, сможет ли он найти нужные
слова? Главное - не напугать ее. Быть спокойнее. Перестать бояться.
- Ее здесь нет! - сказал художник, незаметно приблизившись к Вакарессе.
- Что вы сказали?
- Была здесь одна женщина, участвовала в работах. Но вот уже полгода, как уехала.
- Полгода! И куда же?
- Рабочий ничего не знает. Его товарищи - тоже.
- Такое невозможно! Кто-нибудь должен знать! Она входила в бригаду?
- Успокойтесь. Да, она состояла в бригаде. По словам рабочего, здесь есть один
человек, который может дать нам сведения. Я...
- Эванс?
- Нет. Он вернулся в Лондон. Я...
- Пенделбери! Вспомните. Пенделбери! Он сможет нам сказать. Не уплыли ли они
вместе? Он знает...
- Успокойтесь, прошу вас, - умоляюще произнес Александр. - Дайте же мне
досказать. Пенделбери тоже отсутствует. Зато здесь находится старший мастер,
англичанин, господин Данстен.
Он указал на вход в одно из зданий:
- Он там. Следуйте за мной.
Приглашение оказалось ненужным. Рикардо уже опередил его.
Сотня метров отделяла их от указанного места. Они почти бегом преодолели это
расстояние и вошли туда, где, вероятно, был некогда коридор, от которого сейчас
остались лишь развалины под открытым небом. В самом конце угадывались остатки
лестницы. Мастера пока не было видно. Они взобрались по ступеням и очутились в
сводчатом зале. Пройдя еще немного, Рикардо резко остановился. Без паники, без страха,
в каком-то полуобморочном состоянии.
Фреска "Принц с лилиями"... Именно такую он видел во сне: правая рука прижата к
сердцу, левая - отброшена назад. Царь-жрец танцевал для него, повернувшись в
профиль.
- Из всех этих зданий, лабиринты руин, развалин, фреска первая встретила нас. -
Рикардо нежно провел ладонью по контуру изображения и добавил с неожиданной
решительностью: - Мы найдем этого мастера.
Они пошли дальше под сумрачными сводами.
- Это не дворец, - пошутил Влазаки, - а какой-то некрополь.
Наконец они вышли на широкий мощеный двор. У подножия колонны на коленях
стоял мужчина и что-то писал.
Вакаресса бросился к нему:
- Месье Данстен?
Мужчина удивленно поднял голову:
- Да, это я.
- Позвольте представиться. Моя фамилия Вакаресса. А это мой друг, господин
Влазаки, грек.
Англичанин встал и тщательно отряхнул колени.
- Чем могу служить?
- Мы пытаемся встретиться с одним человеком, который работал здесь вместе с
Пенделбери.
- Пенделбери? Вам не повезло. Вы разминулись. Сегодня утром он уехал в Афины.
Вернется не раньше...
...Поділитися у соцмережах
