Жанр: Фантастика
Самозванцы
...ередь две вещи: устранить Отрепьева и избежать грозящего стране
голода. Неизвестно, насколько подействовали на Бориса доводы писаря постельного приказа,
но Чигирев не сомневался, что опытный царедворец, дошедший до вершин власти, наверняка
обратит внимание на его слова. По крайней мере, на предложение увеличить запасы хлеба
Годунов откликнулся сразу. Оставалось надеяться, что мимо него не пройдёт и донос на Юшку
Отрепьева. И тогда... Просто дух захватывало от того, какие перспективы открывались перед
Русью.
Чигирев бросил беглый взгляд на лобное место и невольно вздрогнул. Он стоял аккурат
там, где в его мире размещался памятник Минину и Пожарскому. "А ведь где-то в Нижнем
Новгороде сейчас живет Кузьма Минин, даже не староста еще, а простой купец, - подумал
Чигирев. - И обитает где-то в своем поместье князь Дмитрий Пожарский, не ведающий пока,
какую роль доведется ему сыграть в истории России. А может, и не доведется? Может, всё еще
можно изменить в лучшую сторону?"
Чигирев обвел взглядом Красную площадь, совсем не ту, какую привык видеть, без
Исторического музея, без ГУМа и мавзолея, заставленную многочисленными торговыми
рядами и заполненную множеством народа, и подумал: "Сегодня же седьмое ноября! Через
триста с небольшим лет это место как раз в этот день станет центром грандиозных празднеств
бесовской, человеконенавистнической власти, которая прольет реки крови, отбросит страну на
десятилетия назад. А может, и не станет. Может, я предотвращу само ее появление отсюда, из
тысяча шестисотого года. Дай-то бог. Ведь не должно возникнуть этого чудовища в
прогрессивной, богатой, демократической стране".
Внезапно мысли историка резко изменили свой ход, и на душе у него вдруг потеплело.
"Это ведь мой мир, - вдруг подумал он. - Конечно, я знаю, что ему необходимо на четыреста
лет вперед, но еще я хочу устроиться в нем так, как считаю нужным. А еще у меня здесь есть
одно дело, которое, если я не совершу... то и плевать мне будет на всю эту смуту, грядущие
революции и войны. Потому что там расчет, интеллектуальные выкладки, а здесь страсть".
Было еще одно событие, которое заставило его посчитать этот мир в большей степени
своим, чем тот, который он оставил. Хотя Чигирев настойчиво гнал от себя эту мысль, но
сердцу, как говорится, не прикажешь, и историк всё больше чувствовал, что по уши завяз в этой
Москве.
Обогнув храм Василия Блаженного, он вышел на Варварку, прошел еще несколько сотен
метров и оказался около палат бояр Романовых. Ворота, снесенные при штурме двенадцать
дней назад, были уже восстановлены. Вход охраняли Два стрельца. Один из них перекрыл
дорогу Чигиреву.
- Стой! Ты откуда и за каким делом? - грозно надвинулся он на историка.
- Чигирев Сергей, писарь постельного приказа, - ответил Чигирев.
Упоминание солидного учреждения заставило стрельца смягчиться, однако бдительности
он не утратил.
- Ты с приказной грамотой али с поручением? - осведомился он.
- Не, я сам по себе, - признался Чигирев.
- Тогда извиняй, - надвинулся на него стрелец. - Пускать не велено.
- Да мне бы просто сенную девку боярыни Дарью, повидать.
- Велено до конца дознания никого с подворья не выпускать и не впускать, - прогудел
стрелец и вдруг хитро, улыбнулся он: - А чего тебе до девки-то?
- Свататься хочу, - неожиданно сам для себя ответил Чигирев.
Часть 2
НЕВОЗВРАЩЕНЦЫ
Служилый человек
Чигирев поднялся с лавки. Дарья уже стучала деревянной посудой, накрывая на стол.
Историк в очередной раз поразился, как ей удается вставать без будильника в такую рань. В
люльке заплакал Иван, и Дарья бросилась к сыну.
- Садись за стол. Я уж подала, - бросила она, увидев, что муж проснулся.
Чигирев подошел к жене, нежно поцеловал ее в щечку и двинулся к столу. Их свадьба
состоялась в этом году, сразу после Крещения. Для Дарьи это было спасением. Дочка
разорившегося купца, сирота с малых лет, она жила в доме Романовых на положении служанки,
но не была крепостной. Впрочем, ее положение и без того считалось незавидным.
Бесприданница. Не зря в семнадцать лет еще не замужем сидела. По меркам семнадцатого века
- считай, старая дева. После разгрома клана Романовых она рисковала вообще остаться без
средств к существованию. Что ждало ее тогда? Скорее всего, продалась бы в крепостные
какому-нибудь боярскому семейству. Там в лучшем случае вышла бы замуж за одного из их
крепостных и дала бы начало очередной ветви бесправных русских людей, которые само право
именоваться свободными смогли бы обрести через дести семьдесят лет. А вернее всего, стала
бы наложницей какого-нибудь из похотливых и самовластных бояр и уже после, с прижитыми
от него детьми (боярская "благодарность" и "забота") пошла бы замуж за конюха или печника.
И всё одно была бы крепостная. А тут посватал ее вдруг не кто-нибудь, а служилый человек из
постельного приказа. Пусть и через пыточную прошедший (а кто на Руси от чаши сей
зарекаться может?), но лично царем помилованный и обласканный. Это же какое девке счастье
подвалило! Чигирев отодвинул тарелку и поднялся с лавки. Дарья тут же бросилась к нему:
- Хороша ли каша? Сыт ли ты, сокол мой?
- Всё славно, душа моя, - нежно поцеловал он ее в губы. - На службу мне, однако ж,
пора.
Дарья засуетилась, помогла надеть валенки, подала овчинный тулуп и шапку, но прежде
чем застегнуть тяжелую и теплую одежку, Чигирев бережно, словно драгоценную вещь,
закрепил на поясе кинжал. Закончив одеваться, он двинулся к выходу, но тут заметил, что жена
украдкой смахивает слезу.
- Что с тобой? - спросил он.
- Сон у меня дурной был, будто коршуны тебя клюют. Не к добру это.
- Брось, - ухмыльнулся он. - Сны - это только сны.
- Береги себя, - попросила она. - Я боюсь. Он шагнул к жене, обнял ее, поцеловал и
вдруг произнес:
- Знай, душа моя, дороже тебя и Ивана нет у меня никого на свете. Что бы ни случилось,
я завсегда за вас стоять буду. Всё будет хорошо, - он снова поцеловал ее. - Верь мне.
Она зарделась, прижалась к нему, почему-то всхлипнула.
- Береги себя, - повторила она. - А я тебя всегда любить буду и сколько надобно
ждать.
Он вышел на заснеженную улицу. Солнце еще не поднялось, противный холодный ветер
гнал поземку. Подняв воротник, Чигирев зашагал к Кремлю. В столь ранний час в Москве мало
кто осмеливался выйти на улицу. Впрочем, и путь его был недалек. Уже минут через
пятнадцать бывший историк миновал заставу у Боровицких ворот и вскоре вошёл в здание
приказа. Там весело трещал огонь в печи; огромная комната со сводчатым потолком, в которой
располагались столы служащих, освещалась множеством свечей. Некоторые из писцов уже
заняли свои места и негромко сплетничали между собой, раскладывая бумаги и затачивая
перья. Чигирев не без удовольствия стряхнул и бросил на лавку покрытый снежинками тулуп и
зашагал было к своему месту, но тут дверь в кабинет дьяка отворилась, и бывший историк
услышал глухой голос начальника:
- Сергей, поди-ка сюда.
Чигирев вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь. Смирный сидел за своим столом и
сумрачно глядел на подчиненного, поглаживая длинную, уже почти седую бороду.
- Зачем звал? - проговорил Чигирев, выдержав непродолжительную паузу.
Дьяк как-то зло посмотрел на него, фыркнул и проговорил:
- Ты почто, песий сын, пресветлого государя челобитными своими тревожишь?
"Ах вот оно что! - пронеслось в голове у историка, - До Годунова дошла моя последняя
челобитная, и он не нашел ничего лучшего, как передать ее постельничему, а тот Смирному.
Плохо, эти любое дело погубят".
- Надо было, значит, - недовольно буркнул он в ответ.
- Да кому надо? - оскалился желтыми гнилыми зубами дьяк. - Неужто ль государь сам
не ведает, что его величеству делать? Тебя, помет собачий, счёт государеву зерну в закромах
вести поставили, так и делай, что велено, а в дела царевы не лезь.
- Стало быть, не ведает государь всего, - резко ответил Чигирев. - Его царской
светлости из белокаменного терема всех бед не разглядеть. На то мы, слуги царские,
поставлены, чтобы всякую кривду и неустройство выглядывать и государю доносить.
От наглости подчиненного Смирного аж перекосило.
- Да ты, холоп, место свое забыл! - взревел он.
Словно маленькая бомбочка разорвалась в голове у Чигирева. В мгновение ока он потерял
самоконтроль.
- Я не холоп! - выкрикнул он. - Я свободный человек!
Глаза у Смирного округлились, а на лице появился такой ужас, словно Чигирев произнес
жуткое святотатство.
- Свободный?! - еле выдавил он. - Да ты, смерд, видать, с небес свалился, али из
литовских земель прибыл. Нетути на Москве свободных людей. Все мы холопы государевы, и
тем сильны!
- Я не холоп, я свободный, - с напором повторил Чигирев. - Я о благе
государственном пекусь. О благе своей страны. А вы, сиворылые, от натуры своей холопской в
дерьме и сидите да лаптем щи хлебаете. И дети, и внуки ваши тоже в ярме белого света не
взвидят, пока вся Европа будет богатеть да свободной становиться.
- Забылся, смерд?! - взревел дьяк. - Ужо я тебе напомню!
Он вскочил из-за стола, схватил посох и бросился с ним на Чигирева. Инстинктивно
историк перехватил оружие и оттолкнул Смирного ногой в живот. Тот отлетел к стене.
- Эй, кто там за дверью, вяжи вора! - что есть силы заорал ошарашенный дьяк.
По тому, как скоро открылась дверь и в кабинет посыпались служилые люди приказа,
Чигирев понял, что они подслушивали под дверью. Впрочем, ему уже было все равно. Вращая
посох над головой и используя его словно копье, он с полминуты сдерживал напор нападавших,
но потом какой-то юркий писец, приняв на себя увесистый удар, прорвался к нему и толкнул
руками в грудь. Кто-то подставил Чигиреву сзади ногу, и тот, выпустив посох, рухнул на пол.
Его тут же принялись избивать ногами. Какой-то бойкий подьячий с размаху расквасил
историку сапогом нос.
- Бей нехристя! - взвизгнул кто-то.
"Убьют ведь, гады", - мелькнула у Чигирева мысль. Он извернулся под градом ударов,
выхватил кинжал и с силой воткнул его в ляжку ближайшего нападающего. Тот взвыл и
повалился на пол, остальные бросились в стороны. Чигирев вскочил. По его лицу текла кровь, в
руке тускло поблескивал кинжал.
- Скоты, - сквозь зубы прохрипел он, исподлобья разглядывая жавшихся к стенам
приказных людишек. - Песья кровь, идиоты, холопы. За барина смерть принять готовы.
Сапоги лизать его счастливы. Потом предадите, а потом снова в ножки падете. Смерды! За себя
постоять вы не можете, честь для вас пустой звук. Да вы дерьма собачьего не стоите, подлецы,
быдло.
- Стражу зовите! - неожиданно бабьим голосом вскрикнул зажавшийся в самый
дальний угол Смирный. - Он же от ляшского короля засланный!
Трое из приказных тут же опрометью бросились из комнаты. Поняв, что дело плохо,
Чигирев попытался вырваться из комнаты, но ему преградили дорогу. Орудуя кинжалом, он
заявил противников отступить, но драгоценное время было упущено. Когда через несколько
минут, прихватив для скорости под мышку тулуп, Чигирев выскочил на крыльцо, там его уже
поджидали несколько стрельцов с бердышами. Вперёд вышел офицер, в котором Чигирев не
без удивления узнал того, кто арестовывал его в палатах Романовых. Обнажив саблю, офицер
грозно произнес:
- А ну-ка, не балуй, нож положи, - и после паузы, узнав беглеца, с явным
удивлением; - Господи Иисусе, опять ты!
Чигирев в нерешительности остановился посередине лестницы, ведущей с крыльца.
Бросаться вниз, на бердыши стрельцов, с одним кинжалом было самоубийством, но и отступить
ему не удалось, сзади уже выбегали приказные люди. Увидев Чигирева, застывшего с кинжалом
в руке, они тоже остановились, не решаясь приблизиться.
- Положи нож, - после непродолжительной паузы повторил офицер, - душу свою не
губи да нас в грех не вводи.
Поняв, что положение безвыходное, Чигирев бросил кинжал на ступени крыльца. Тут же к
нему подоспели два стрельца, связали руки за спиной и свели вниз. Их немедленно окружила
толпа приказных. Протолкавшийся среди них Смирный с силой ударил кулаком Чигиреву в
глаз и зло плюнул в лицо.
- Ужо тебе, вражья сила! - зло прошипел он.
- Остынь, - брезгливо бросил ему офицер, становясь между дьяком и арестованным. -
Не твой он нынче. В чем вина его?
- Ляшский соглядатай он и смерти повинен! - выкрикнул Смирный.
- Что он соглядатай ляшский, то у него на лбу не писано, - возразил офицер. - Чем
вину его докажешь?
- Злые ляшские слова он выкрикивал, государя поносил да ножом мне и людям
приказным угрожал, - ответил Смирный.
Чигирев от досады прикусил губу. В перепалке он забыл, что словам "идиот", "подлец" и
"быдло" еще предстоит прийти в русский язык из греческого и польского. "Надо же было так
проколоться", - подумал он.
- Злые ляшские слова и я знаю и по надобности употребляю, - неспешно ответил
офицер. - Не даром еще при государе Федоре Иоанновиче с ляхами в украинских землях
рубился. А правда ли он государя поносил, то проверить надобно. Что он, положим, худого
говорил?
- Я супротив государя Бориса Федоровича и слова худого не молвил, - вступил в
разговор Чигирев. - Сказал я лишь, что не холоп, а свободный и государю нашему не за страх,
а за совесть служу. А дьяк с людьми его за меня на то с посохом да кулаками кинулись. Чуть до
смерти не убили. Чтобы живот спасти, я нож и достал.
- Вот как? - офицер цокнул языком и, как показалось Чигиреву с уважением посмотрел
на него.
- Да врет он! - выкрикнул дьяк. - Государя Бориса Федоровича он злыми словами
поносил. Все это слышали.
- Слышали, слышали, - загудели вокруг приказные. - Смертью его казнить надобно.
- Ну, вину его государев суд разберет, - вынес свой вердикт офицер. - А нынче к
своим делам возвращайтесь.
По приказу офицера, стрельцы повели арестованного прочь. Чигирев поежился.
Прохладный ветерок пронизывал рубаху насквозь. Кровь из разбитого носа перестала сочиться,
но подбитый Смирным глаз явно отекал. Один из стрельцов нагнал Чигирева и накинул тулуп
прямо поверх связанных рук. Слева к арестованному подошел офицер и негромко произнес:
- Что ж ты, такой гордый да сильный, в служилые пошел? Здесь таким не место.
Приказные хитростью, лестью да холопством берут. Езжал бы ты в свою Сибирь.
Повороты судьбы
Чигирев снова лежал на охапке соломы в кремлевском застенке. Уже два дня он провёл
здесь после драки с приказными. Следы от побоев постепенно исчезали. Арестанта исправно
кормили тюремной баландой, не водили ни на какие допросы, и это было удивительно.
Впрочем, Чигирев знал, что означает в понимании здешних дознавателей сам термин "допрос",
и в глубине души радовался отсрочке предстоящих истязаний. Хотя тяготила и
неопределенность.
Больше всего Чигирева беспокоила судьба его семьи, которая всецело зависела от его
собственной. Если следствие примет версию дьяка Смирного об измене, шпионаже в пользу
польского короля и поношении государя, то не сносить историку головы. В прямом смысле
слова. Ну, а семью обязательно лишат имущества, изгонят из Москвы и пустят по миру. Не
миновать тогда им и всем потомкам государственного преступника холопского ярма на
столетия вперед.
"Надо же было так попасться! - в отчаянии заскрежетал зубами Чигирев. - Обиделся,
видишь ли, на оскорбление, гордость взыграла. Да "холоп" здесь вовсе не оскорбление, так,
пренебрежительное обращение. Самые родовитые бояре именуют себя так, обращаясь к царю.
А я-то кто? Чиновник средней руки, даже не дворянин. Дурак ты, Серега! Решил играть по
правилам этого времени, а из шкуры интеллигента начала двадцать первого века так и не
выбрался. Времени? Да нет. Взять хоть самого задрипанного крестьянина в Речи Посполитой.
Он за обращение "холоп " от любого, кроме своего пана, такое устроит - мало не покажется. А
к мелкому купцу и шляхтичу уже сам король должен обращаться: "пан". Холопство - это уже
российская специфика... Терпеть её не могу! Но раз уж решил что-то менять, то надо
принимать условия игры, а не артачиться. Ладно бы только себя погубил, а ведь еще Дашку с
сыном подставил. Идиот!"
Он поднялся и походил по камере. Конечно, он будет когтями и зубами цепляться за
жизнь и пытаться спасти семью. Но зачем лгать самому себе? Шансов мало. Презумпцию
невиновности здесь и знать не хотят, адвокатов нет, а судьи, скорее всего, вынесут обвинение
заочно. Впрочем, есть одна лазейка для Дарьи. Если подьячего Сергея Чигирева засудят за
"учиненную бузу в постельном приказе", как отрапортовал о случившемся сотник Федор
Семенов, то Дарье и сыну ничего фатального не грозило. Тогда Чигиреву за необузданное
поведение грозили публичное битье кнутом, изгнание со службы и, возможно, ссылка в
какой-нибудь из отдаленных маленьких городков. Конечно, с мечтами о государственной
карьере придется проститься, да и великую программу преобразования государства
Московского надо будет забыть. Но главное - будет спасена семья.
"Впрочем, почему это "забыть"? - Чигирев резко остановился прямо посреди
комнаты. - А почему я вообще решил, что преобразования можно проводить только через
Годунова? Неужели год службы в приказе так ничему и не научил? Не нужна Годунову никакая
свобода, прогрессивные реформы, сближение с Европой. Более того, он их боится. Его вполне
устраивает холопская закабаленная страна. Дороже всего ему власть, и, как любой абсолютный
правитель, он понимает, что правоспособное население - это угроза его самовластию. Поэтому
и прикрепляет к земле крестьянство, притесняет казачество. Просто, в отличие от Ивана
Грозного, он понимает, что одними репрессиями крепкого государства не построишь. Его
реформы - это попытка укрепить державу, но державу, в которой он - всевластный
самодержец. Он к царскому венцу два десятка лет шел и уж теперь его так просто не упустит. А
я-то, идиот, ему писал: "Великий Государь, дабы сборы хлебные приумножить да народ
православный в довольстве и богатстве держать, надобно крестьянам крепостным волю дать, да
казакам привилегии жаловать".
Вот он мне и ответил. Передал грамоту Смирному, научи, мол, дурака уму разуму...
по-отечески. Работник-де ценный, о грядущем голоде предупредил да хлебушек припас без
мздоимства. Дьяк и выполнил поручение. По-отечески, в здешнем понимании: кулаком в зубы,
плетью по спине да посохом по макушке. Потому что не "по-отечески" - это ноздри рвать да
голову рубить.
Стало быть, может, и не так плохи дела мои. Ну забузил дурак подьячий, к вольности в
Сибири привыкший. Так ведь если доказать удастся, что против государя ничего худого не
имел, то и впрямь смогу ссылкой отделаться, а там... Ведь даже если бы не ссылали, ничего я в
Московии годуновской не изменил бы. Это я уже понял. К Отрепьеву надо бежать, к
Лжедмитрию. Его поддерживать, к нему в советники пробиваться. Ведь если не допустить его
убийства, то уже через четыре-пять лет Россию действительно можно сделать европейской
державой..."
И тут он услышал лязг отпираемого замка. В комнату вошел стрелец с факелом в руке и
сумрачно посмотрел на узника:
- Ступай-ка, тебя на дознание велят.
Чигирев тяжело вздохнул. "Ну вот, началось, - подумал он. - Теперь кнутами и дыбой
будут признание вырывать, что такого я супротив государя имел".
В сопровождении стрельца он прошел узкими коридорами и вошел в большой зал,
освещенный светом факелов. Там, за конторкой в дальнем углу, сидел повытчик, ведший
протокол допроса. Двое обнаженных по пояс палачей пытались привести в чувство висевшего
на дыбе без сознания голого человека. С первого взгляда было видно, что дознаватели крепко
поработали над подследственным. На несчастном не было живого места, все тело покрывали
многочисленные кровавые рубцы и следы от ожогов, из растрепанной бороды палачи, должно
быть, вырывали целые клоки волос. Перед пытуемым в обитом красной материей золоченом
кресле понуро сидел Борис Годунов. Чигиреву показалось, что в глазах у царя застыла смертная
тоска.
Историк медленно, на полусогнутых ногах подошел к государю и рухнул ниц.
- А, это ты, - услышал он примерно через полминуты усталый голос Годунова. -
Опять бузу затеял?
- Прости, государь, - стараясь придать голосу как можно больше подобострастия,
проговорил Чигирев, - не мыслил я супротив тебя ничего дурного. Но худыми словами облаял
меня дьяк Смирный, и не смог я стерпеть позора. За себя вступился. Оговорил меня дьяк после,
будто я что худое о тебе...
- Гордый значит, - печально усмехнулся Годунов. - Что же ты за слуга такой, коли
государева наказания принять не желаешь да за нож хватаешься? Уж не изменник ли ты и
впрямь?
- Прости, великий государь, - чуть не плача заскулил Чигирев, - не ведал я, что дьяк
волю твою исполняет. Ежели бы сказал он, что по твоему указу хает меня да бьет, любую казнь
с радостью принял бы.
- Смирный мной над тобою был поставлен, - проговорил Годунов, - и, стало быть, что
он делает, то моя воля.
- Прости холопа дурного... - с трудом выдавил Чигирев.
- Холоп, - бесцветным голосом подтвердил царь. - Это говоришь ты так. А числишь
ли себя холопом моим?
- Числю, государь, вот те крест, - Чигирев истово перекрестился.
- Пес с тобой. Сапог целуй, - Годунов выдвинул вперед ногу в красном сафьяновом
сапоге.
- Ох, велика милость царская, вору ножку облобызать позволил, - услышал Чигирев
шепот одного из палачей
С трудом подавив в себе отвращение, он на четвереньках подполз к царю и поцеловал
носок сапога.
- Гордый, - усмехнулся Годунов. - Иной боярин счастлив был бы царский сапог
поцеловать, а ты вон как скривился. Холоп из тебя, как из дерьма ядро. При Иване не быть бы
тебе живу. Не любил он таких. А у тебя еще дурь в башке: крестьян-де от крепости освободить
надо да казакам милости дать. А сотвори такое и не останется Руси. Вся в смуте сгинет.
Чигирев чуть было не выкрикнул, что всё наоборот, что смута неизбежна, если не
освободить крестьян и казаков, но вовремя прикусил язык.
Царь меж тем продолжал:
- Но службу несешь ты справно. Мне это любо. Да и нет у тебя среди бояр
благодетелей... Или есть? Или же ты еще Романовым верен, а мне лишь холопом
прикидываешься?
Он грозно посмотрел на Чигирева.
- Богом клянусь, не в сговоре я с Романовыми! - историк истово поцеловал нательный
крест. - Верен я тебе, государь.
- Он тоже говорил, что верен, - кивнул царь в сторону висящего на дыбе человека, -
ан проворовался. Как он там, Антип?
Один из палачей приподнял голову испытуемого и большим пальцем проверил пульс у
него на артерии
- Сдох, государь. Ни слова не сказал, собака.
И тут Чигирев с ужасом узнал в пытуемом дьяка Смирного.
- Пес, - сплюнул в сторону Годунов и снова повернулся к Чигиреву: - Ты его признал,
вижу.
- Признал, - еле ворочая языком, сказал Чигирев. - В чем же вина его, государь?
- Уж не в том, что тебя отдубасил, - усмехнулся Годунов. - Седьмого дня донесли
мне, что монах Чудова монастыря Григорий врал, будто есть он чудом спасенный от смерти
царевич Дмитрий. Я Смирному указал Григория того схватить и дознание провести. А второго
дня, как проведал я про вашу тяжбу со Смирным, так вспомнил про наказ свой. И оказалось,
что сей пес указа моего не исполнил. "Забыл", говорит. Мой царский наказ забыть! Не бывает
такого. Изменники-бояре ему Григория отпустить повелели. И отпустил он и под самой
жестокой пыткой не признался, кто приказал ему. Ты понимаешь, что деется? У меня в
постельном приказе дьяк изменяет и за неведомого моего ворога смерть принимает! Измена в
самом сердце. А теперь скажи мне, будешь мне служить верой и правдой?
- Буду, государь, - с трудом вымолвил Чигирев.
- Крест целуй, - потребовал Годунов.
Чигирев немедленно исполнил приказание, и тут же усеянная перстнями царская рука
ухватила его за бороду и притянула к себе.
- Слушай, Сергей, - выдохнул ему в лицо Годунов, - Григорий этот и есть Юшка
Отрепьев, про которого ты мне доносил. Я-то мыслил, что он в монастырь и впрямь от мира
ушел, А он, оказалось, как гадюка под колодой притаился. Признаешь ли его?
- Признаю, государь, - быстро ответил Чигирев.
- Гришка тот сбежал, - продолжил царь, - Не иначе как изменники предупредили.
Ведаешь ли, куда он мог бежать?
- В Литву, государь, там твои враги, - автоматически ответил Чигирев.
- Опаснейшие из моих врагов здесь.
- Эти таиться должны, а те открыто беглеца принять могут.
- Дурной ты холоп, но умом тебя бог наделил знатным, - проворчал Годунов. -
Иным-то у меня и вовсе веры нет. Возьмешь конный десяток, в погоню пойдешь. Верхами вы
его в три дня нагоните. Отправишься нынче же. К жене твоей человека пошлю сказать, что
уехал ты по делу государеву. Если Гришку мне живого приведешь, дьяком станешь вместо
Смирного, дворянство тебе пожалую и поместье. Если голову его принесешь, двести рублей
золотом отмерю. А если изменишь, страшною смертью казню. Ступай.
Царь выпустил бороду Чигирева, да с такой силой толкнул его ногой в грудь, что историк
покатился по каменному полу.
Отряд из одиннадцати всадников во весь опор несся по заснеженной дороге. От холодного
встречного ветра, который заливал уши и не позволял даже слышать звук копыт, страдали все,
однако больше всего доставалось Чигиреву. В отличие от спутников, с детства привычных к
верховой езде, он за прошедшее время так и не научился выдерживать длительные переезды
верхом и за полтора дня безумной скачки совершенно измучился. Впрочем, ломота в спине и
боль в набитой пятой точке забывались, когда мысли историка вновь возвращались к недавним
событиям. Судьба явно давала ему новый шанс подняться вверх по социальной лестнице
здешнего общества. Историк не сомневался, что в скором будущем они настигнут и арестуют
трех пеших монахов-беглецов: Варлаама, Мисаила и Григория, благо маршрут их следования
был известен Чигиреву еще со студенческой скамьи, а самого Отрепьева он прекрасно знал в
лицо.
Но тогда вставала дилемма. Если подьячий Сергей исполнит приказ Годунова, то,
несомненно, станет одним из доверенных лиц царя. Однако чуть больше суток назад он принял
решение уйти от Годунова, поскольку тот явно не намер
...Закладка в соц.сетях
