Жанр: Фантастика
Бригадир державы 10. Гиблое место
...ывал здешние интерьеры. В больших сенях
стенные и потолочные брусья были тщательно, до матовой поверхности выскоблены, как будто
отшлифованы. Насколько я знал, этот "наряд" назывался простой или плотничий. Во
внутренних покоях оказался "наряд шатерный", состоявший из отделки комнат сукнами и
шелковыми тканями. В этот же "наряд" входила столярная резьба потолков, наличников и
стенное письмо. Для своего времени дом был стильный и очень богатый.
Наталья Георгиевна скрылась вместе со своей челядью где-то в недрах, а мы с Кузьмой, в
ожидании, когда о нас позаботятся, присели на резные сундуки-лавки. Дух в хоромах был сухой
и легкий, и я впервые за последнее время по-настоящему расслабился. Кузьма откинулся
спиной на стену и сидел с закрытыми глазами. Путешествие далось ему нелегко, и он пытался
собраться с силами.
- Как ты себя чувствуешь? - спросил я.
- Лучше, чем если бы умер, - отшутился он.
- Если шутишь, значит не все потеряно, - машинально произнес я, услышав
подозрительный звук.
В этот момент из глубины дома послышался общий вопль. Я подумал, что это Наталья
Георгиевна сказала домашним о гибели боярина. Крики не прекращались, и говядарь тревожно
повел головой.
- У Морозовой ногайцы убили мужа, - объяснил я.
- А я думал, она твоя жена, - удивленно сказал Кузьма.
- Нет, мы недавно познакомились.
- Да... - протянул он и внимательно посмотрел на меня. - А я подумал...
Что он подумал, я узнать не успел, по горнице, истошно вопя, бестолково забегали
дворовые. Может быть, боярин Иван Михайлович Морозов действительно был так популярен у
слуг, а может, они таким громким способом демонстрировали вдове свою преданность.
Кутерьма продолжалась довольно долго, и на нас по-прежнему никто не обращал внимания.
Мне это, в конце концов, надоело. Ждать, когда при таком ажиотаже о нас вспомнят, было
бессмысленно.
- А ну-ка, стой! - крикнул я, силой останавливая одного из самых ретивых
плакальщиков. - Отведи нас в светлицу.
- Горе-то какое, - закричал он, глядя на меня начальными глазами. - Что же нам,
сиротам, теперь делать? Потеряли мы кормильца нашего и благодетеля!
Артист из слуги был плохой, и кричал он фальшиво.
- Веди нас в горницу или в сенник! - решительно приказал я.
- Пошли, государь-батюшка, - прекратив кривляться, согласился слуга. - Это ты спас
нашу государыню-матушку и ее деток малых?
Я не стал с ним объясняться, помог встать Кузьме, и мы отправились вслед за преданным
холопом. Дом у Морозовых, как я уже говорил, для своего времени был большой и богатый.
Западная изысканная (растленная) роскошь еще не дошла до Московии и, говоря объективно,
хоромы были довольно скромно обставлены ларями, сундуками и прочей утилитарной
рухлядью. Окна были малы, остеклены большей частью слюдой, тускло пропускавшей свет.
В светелке на втором этаже, куда нас привел слуга, обстановку составляли лавки, стол и
пара скамей. Как говорится, ничего личного.
Я тотчас уложил Кузьму на одну из лавок и, пока нас никто не тревожил, велел ему
раздеться по пояс. Он снял с себя верхнее платье, и я занялся его осмотром и лечением.
Говядарь вполне сносно выдержал путешествие, температуры у него не было, да и рана начала
затягиваться.
- Через пару дней встанешь на ноги, - пообещал я, кончив свои "шаманские" пассы.
- Где ты, батюшка, так научился лекарствовать, - спросил меня пациент, надевая
рубаху и камзол.
- От бога талант даден, - всеобъемлюще ответил я.
- Бог богом, он всем равно дает, по своей благодати, - резонно заметил пациент, -
только что-то я раньше не встречал таких искусных лекарей.
Такой оценки я, признаться, пока ни от кого не слышал. Обычно одно упоминание о
Господней милости удовлетворяло всех любопытных. Я с удивлением посмотрел на говядаря.
- А ты не прост, Кузьма!
- Простота - порой хуже воровства, - скромно ответил нижегородец.
- Может быть, ты и прав, - согласился я. - Только разговор разговором, а и поесть бы
не мешало. Пойду, посмотрю, не забыла ли о нас хозяйка.
Оставив Кузьму отдыхать, я пошел искать Наталью Георгиевну. Внутреннее убранство
дома, когда я его внимательно осмотрел, на мой взгляд, оставляло желать лучшего. Говоря
объективно, все здесь было предельно просто и функционально. Из обстановки только то, на
чем спят, едят и работают. Ничего лишнего, просто красивого, из чего, по моим
представлениям, складывается уют и индивидуальность жилища. Все ценное, что призвано
радовать глаз, если оно и было, то лежало спрятанным по кладовым и сундукам.
Мои блуждания кончились довольно скоро. Я наткнулся на ключницу, женщину с
чистым, красивым, каким-то даже благородно утонченным лицом, но маленькую и
обезображенную горбом.
- Что тебе, государь-батюшка? - остановила она меня вопросом, когда я заглядывал в
одну из камор.
- Боярыню ищу, - ответил я, - я с ней вместе приехал.
- Ее сейчас лучше не тревожить, - скорбно вздохнув, сказала красавица-ключница. -
Скажи мне, может я чем помогу?
- Нам бы с товарищем поесть и баньку истопить...
- Я прикажу, - пообещала она.
Поблагодарив, я вернулся в свою светелку. Кузьма, истомленный дорогой и раной, заснул.
Я тоже прилег на лавку. Время было уже вечернее, хотя на дворе было еще светло. От нечего
делать я вытащил из ножен добытую в бою саблю и стал ее осматривать. Однако полюбоваться
желанной, дорогой игрушкой мне не удалось, к нам заглянула горбатая ключница и пригласила
в трапезную светлицу. Я разбудил Кузьму, он встал, и мы прошли в комнату с окошками
(отсюда происходит и слово "светлица") и большим обеденным столом, и общими лавками
вдоль него.
Боярская столовая во всем напоминала княжескую, и разнилась только масштабом, была
поменьше. Мы с Кузьмой не стал чиниться местами и сели друг против друга. Последнее время
я был на полуголодной диете, усугубленной великим постом, потому готов был съесть что
угодно и в любом количестве. Подавала нам степенная женщина с поясными поклонами,
каждый раз опуская правую руку до пола. Все было прекрасно, за исключением еды. Из-за
отсутствия хозяев господских блюд не готовили и кормили нас "людскими кушаньями".
Однако пища была обильна и вполне съедобна, так что я после еды едва выполз из-за стола.
Не успели мы вернуться в свою комнату, как ключница пригласила нас мыться. Кузьма,
несмотря на слабость, охотно согласился составить мне компанию. Мы вышли на широкий
огороженный двор частоколом, и слуга отвел нас в баню. Стояла она отдельно от остальных
хозяйственных строений и была достойна русской знати.
Впервые на моем опыте в парной и моечном отделении было светло. Освещались они
верхними слюдяными окнами. Для выхода излишнего пара предусмотрели даже окошечко под
потолком, которое управлялось снизу. На лежанки были положены сенники из тонкого полотна
с ароматными травами, потому дух был пряно-насыщенный.
Очаг с камнями был искусно выложен, с хорошей инженерной задумкой. Только мы
разделись, банщик плеснул на камни настоянную на многих травах воду, и помещение
наполнилось необычным, пьянящим ароматом.
Мы с Кузьмой легли на сенники, банщик взмахнул березовыми вениками, и начался
праздник плоти...
Возвращаясь после бани, я впервые не пожалел, что променял новые времена на угрюмое,
кровавое средневековье.
- Батюшка! Тебя боярыня кличет, - произнес у меня над ухом нежный женский голос, и
легкая рука коснулась плеча.
Я открыл глаза и увидел рядом с собой горбатую ключницу. Она, склонив голову,
внимательно смотрела прямо мне в лицо.
- Доброе утро, - сказал я, - приподнимая голову с мягчайшей пуховой подушки.
Ключница улыбнулась, приветливо кивнула и засеменила прочь из нашей светелки.
Я встал и сладостно потянулся. Кузьма уже не спал.
- Как ты? - поинтересовался я.
- Твоими молитвами, - ответил он, - заживает, как на собаке.
- Это хорошо. Я же говорил, что ты скоро выздоровеешь.
Моя постиранная и отремонтированная одежда лежала аккуратно сложенной на лавке. Я
быстро оделся и пошел искать воду умыться. С этим вышла промашка, утренние умывания еще
не вошли в моду, и мне составило немало труда объяснить слугам свою утреннюю прихоть. В
конце концов, ни от кого не добившись толку, я умылся непосредственно в бане, где было еще
тепло, и хранился запас воды.
- Как спал-то, батюшка Алексей Григорьевич? - спросила меня Наталья Георгиевна,
когда я вошел в ее покои.
- Спасибо, хорошо.
- Прости, что велела разбудить, но у меня до тебя нужда.
- Слушаю.
- Я хочу послать дворовых за телом Ивана Михайловича и за детьми, да не знаю пути.
Мне идея не понравилась в принципе.
- У тебя что, есть дружина?
- Почто, я, чай, не царица, - ответила Наталья. - Снаряжу холопов с подводами. Они и
поедут.
- Если их не перебьют по пути казаки или твои недруги.
Наталья Георгиевна задумалась, потом признала:
- Пожалуй, твоя правда, только мне-то что же делать?
- Подумаю, посмотрю, что за мужики у тебя, может быть, удастся научить их
обращаться с оружием. Сделаем дружину, я с ними и съезжу...
- А и то дело, попробуй, научи, а то без мужа мы совсем остались без защиты.
- Сейчас давай позавтракаем, а потом вели собрать молодых мужиков и парней
покрепче.
Так и сделали. Часа через два у боярского крыльца собралось человек тридцать особей
мужеского пола из холопов и крестьян вотчинного села. Я вышел посмотреть на будущую
дружину. Народ сюда и правду согнали крепкий и молодой. Я спустился в толпу и поклонился
рекрутам. Мне чинно, без подобострастья ответили.
- Вы уже слышали, что лютые враги убили вашего боярина Ивана Михайловича? -
спросил я у рекрутов.
Мне вразнобой закивали.
- Слышали, - ответил один за всех рослый парень с умными глазами. - Вечная память
боярину, добрым был господином.
- Так вот, боярыня повелевает, чтобы мы отправились за ее детками и телом боярина.
Мужики молча слушали, никак не выражая своего отношения к приказанию Морозовой.
- Дело это непростое, - продолжил я, - кругом много врагов: татары, казаки и всякий
сброд, нужны самые сильные и смелые.
- Дело нехитрое, - опять за всех ответил давещ. ний сметливый парень. - Исполним в
лучшем виде.
- Исполнить-то исполним, только для этого нужно уметь воевать, не ровен час, самих
перебьют или в полон угонят, - сказал я и замолчал, ожидая их реакции.
Мужики начали переговариваться, а некоторые и ухмыляться.
- Волков бояться - в лес не ходить, - весело заявил кудрявый красавец в холщовой
ферязи с разноцветными завязками на груди и высокой войлочной шапке. - Уж как-нибудь
справимся.
- А со мной справишься? - поинтересовался я для затравки.
Кудрявый был ниже меня, но шире в плечах и донельзя самоуверен.
- Это уж как водится, - нахально глядя в глаза, ответил он. -Дело не хитрое!
- Может быть, попробуем? - предложил я.
- На кулаках или как? - тотчас загорелся он, довольно поглядывая на товарищей.
- Зачем же на кулаках. Ты что, и с татарами на кулаках будешь биться? Давай на саблях
или на пищалях.
- Это как так на саблях? До смертоубийства?
- Ну, не хочешь на саблях, давай на дубинках.
- Можно и на дубинках, - с насмешкой глядя на меня, согласился он. - Только как
поколочу, потом зла на меня не держи!
- А ты на меня!
Вся компания с интересом следила за нашим спором, ожидая нежданного, интересного
зрелища.
По моей просьбе один из дворовых холопов принес на этот случай приготовленные
толстые палки. Парень, не выбирая, взял одну из них и снял свою ферязь с узкими рукавами.
Виду него был очень довольный.
- Ну, держись, приезжий человек, - весело сказал он и попытался шутя ударить меня по
голове.
Я нарочито небрежно парировал его удар и, продолжая траекторию своей дубинки, крепко
сбоку стукнул по голове. Шапка смягчила удар, и парень отскочил, потирая голову. Все
получилось так быстро и неожиданно для публики, что в первое мгновение никто даже не
отреагировал.
- Да ты что, драться задумал! - обижено закричал противник и кинулся на меня,
пытаясь ударить всерьез.
Я уклонился и специально небрежным ударом выбил у него палку из рук. Публика на этот
раз, оценив спектакль, захохотала и заулюлюкала. Парень рассвирепел и кинулся на меня с
кулаками. Я увернулся, отклонился в строну и подставил ему ножку. Споткнувшись, он полетел
на землю.
- А теперь представь, если бы у меня в руке была не палка, а меч, - строго и серьезно
сказал я. - Где бы теперь была твоя голова?
Кудрявый, остывая от азарта и обиды, встал на ноги.
- Ты нечестно бился, - потирая шишку на голове, обиженно сказал он.
- На войне дерутся не для чести, а чтобы победить!
Рекруты задумчиво обдумывали "мудрую мысль". Я решил, что больше желающих
потягаться со мной силами не найдется, но ошибся.
- А со мной сможешь? - раздвигая шеренгу товарищей, спросил молодой мужик
титанического, я бы сказал, телосложения.
Он вышел вперед и беззлобно глядел на меня прозрачными голубыми глазами. Притом,
что все парни были крепкие и рослые, этот белокурый гигант смотрелся на особицу. Такой, не
задумываясь, и коня на бегу остановит, и горящую избу разметает.
- На палках будем? - поинтересовался я.
- Ты на чем хочешь, и я на чем хочу, - предложил мужик.
- Давай, - согласился я.
- Петр, - обратился он к одному из слуг, которого я уже встречал в доме, так же
присутствующего на смотре, - принеси-ка ты мне, братец, оглоблю, да потяжелее.
Зрители радостно заволновались, предвкушая скорое посрамление чужака. Окликнутый
Петр бросился в конюшню за оглоблей. Довольный произведенным впечатлением, гигант начал
красоваться перед товарищами, наивно и благодушно, давая полюбоваться на себя.
- А не тяжела тебе будет оглобля-то? - поинтересовался я.
- А вот начнем биться, посмотришь.
- Ну-ну, - только и нашел, что сказать я, - тебе виднее.
Разговор не получился, и мы просто молча стояли друг против друга, ожидая, пока
вернется слуга. Через минуту прибежал Петр со здоровенной оглоблей. Это была трехметровая
жердь сантиметров восьми в диаметре. Моя дубинка выглядела по сравнению с ней совершенно
несерьезно.
Получив "оружие", белокурый гигант внимательно его осмотрел и легко поднял за самый
конец.
- Так будем биться, или сразу пощады запросишь? - насмешливо спросил он.
Сказать, что у меня была полная уверенность в своих возможностях, было бы неверно.
Силы у нас были явно не равны, но отступать было некуда, за мной, как говорится, была
Москва. Я, не отвечая, поднял свою палку и приготовился к бою.
Мне показалось, что здесь меня явно недооценивают. Публика от души веселилась, а мой
противник нарочито куражился. Он поигрывал оглоблей, не спеша на меня нападать.
Следовало, как минимум, вывести его из равновесия. Дождавшись, когда он отвернется от
меня, чтобы победно взглянуть на товарищей, я сделал выпад и ударил палкой его по запястью.
Он вскрикнул и выронил оглоблю. Публика ахнула, а противник оторопело взглянул на меня,
наливаясь праведным гневом.
- Ты зачем так нечестно дерешься, - только и нашелся сказать он, нагибаясь за своим
оружием.
В этот момент я со смаком огрел его по спине.
- Убью! - заревел гигант, кидаясь на меня.
Оглобля просвистела в воздухе и, едва не зацепив меня по плечу, врезалась в землю.
Чтобы поднять ее снова, даже такому силачу требовалось время, и я вполне успел сбить с него
шапку. Мужик машинально потянулся за ней и снова получил дубиной по спине.
Легкомысленная публика от развития несерьезного боя полностью поменяла свои
симпатии. Теперь насмешки сыпались в адрес растерянного здоровяка.
Однако он отнюдь не собирался сдаваться, тем более, что бил я его не сильно, а скорее
нравоучительно.
Оставив шапку на земле, он поменял тактику боя: начал вращать оглоблю вокруг головы и
одновременно надвигаться на меня. Я медленно отступал, чтобы не попасть под этот
самолетный пропеллер.
- Шалишь! - довольно покрикивал он, пугая меня взглядом. - С Ефимкой так просто
не справишься!
Я продолжал пятиться, и за нами перемещалась вся группа поддержки и активные
зрители. Соваться под удар было бессмысленно, оставалось ждать, когда у Ефима устанет рука.
Время шло, а оглобля вся так же крутилась над головой богатыря. Я отступал по кругу, не давая
ему возможности нанести удар. Зрителей начало раздражать однообразное зрелище, и они
принялись подбадривать бойцов.
- Гость, чего прячешься, слабо тебе против нашего Ефимки! Ефимка, всыпь ему, пусть
знает наших! - закричал ранее побитый красавец.
Я никак не реагировал, продолжая отступать по кругу. Тогда мне решили "помочь", и я
наткнулся спиной на стену зрителей. Народ явно жаждал крови. Ефим, видя, что мне некуда
отойти, начал менять траекторию вращения своей оглобли, пытаясь попасть в голову. Я присел
под летящей оглоблей и, проскочив отделявшее нас расстояние, ударил мужика, что есть силы,
концом дубины в солнечное сплетение. Гигант охнул, его оглобля вылетела из рук и врезалась в
доброхотов, попытавшихся подпереть меня со спины. Раздался истошный крик, и рыжий
зритель в крестьянском армяке повалился на землю.
Мстя за пережитый страх, я не совладал с нервами и от души врезал согнувшемуся
пополам Ефиму по голове. Он охнул и рухнул на землю.
- Ну, что, - спросил я, оглядывая застывших зрителей, - есть еще желающие
подраться?
Желающих, судя по всему, не оказалось. Тогда я занялся поверженным Ефимом. По
принципу - сами лупим, сами помощь подаем. Несмотря на силу удара, он хорошо выдержал
испытание и, когда я перекатил его на спину, уже начал приходить в себя. Дубинка рассекла
ему кожу на голове, льняные волосы окрасились кровью, но, кроме ссадины и шишки на
затылке, других повреждений я не обнаружил.
- Чего это ты? - спросил меня мужик, окончательно приходя в себя. - Чего это я? -
добавил он, трогая голову.
- Ничего, - ответил я, - за одного битого двух небитых дают, жить будешь.
- Это не по правилам, - сказал Ефим, вставая. - Бить под дых не по правилам.
- Видели теперь, что просто так вам с казаками не справиться? - спросил я почтительно
молчащих зрителей. - Если Ефим с оглоблей против простой палки не устоял, то как вы
против сабель и мечей устоиге.
- Так мы что, мы ничего... - опять выступил вперед парень с умными глазами.
- Хотите драться научиться?
- Если прикажешь, хотим.
Как учить фехтованию и рукопашному бою, я немного знал по собственному опыту, и мне
не пришлось выдумывать велосипед. Правда, "человеческий материал" был совсем сырой.
Парни в основном были дородные, сильные, но медлительные. Дрались же по правилам,
описанным Лермонтовым в стихотворении о купце Калашникове. Это было благородно, но для
боя реального не годилось.
Для начала я устроил воинству хорошую разминку. Увы, все было из рук вон плохо. Через
час мои рекруты были мокры, как мыши, и выплевывали свои легкие. Пришлось начинать с
самого начала, учить их бегать и правильно дышать...
К обеду сельские здоровяки сделались ручными и тихими. Даже Ефим перестал
жаловаться на нечестный бой. С него стекло сто потов, и в сознание вкралась мысль, что он не
самый сильный на земле. Отпустив дружину отдохнуть до вечера, я вернулся в свою светелку.
- Видел я, как ты крестьян учишь воевать, - задумчиво сказал Кузьма. - Поди, всякого
можно научить ратному делу, не одних только стрельцов и боярских детей?
- Дурное дело нехитрое.
- Разве дурно родину от ворога оборонять?
- Нет, почему же, родину не дурно. Людей убивать дурно.
- А коли они супостаты?
- Все люди братья, - сказал я без большой уверенности в голосе. - Лучше не воевать, а
договариваться. Правда, это редко кому удается.
Кузьма согласно кивнули глубоко задумался. Позже, когда мы опять вдвоем обедали в
пустой светлице, он все-таки прокомментировал мою пессимистическую фразу:
- По Божьему завету жить надобно, тогда ни воевать, ни договариваться не придется.
Тогда будет рай на земле.
Мысль была здравая и всеобъемлющая, только, к сожалению, во веки веков
невыполнимая. У каждого из нас есть свой бог, такой, каким мы его представляем. И законы у
этих разных богов обычно не небесные, а земные, такие, какие удобны нам для нашего блага и
тщеславия.
Целую неделю продолжались наши ежедневные воинские учения. Часть рекрутов
сбежала, но те, что остались, окрепли и получили некоторые понятия по ведению боя и
взаимодействию в сечи. Я учил их стрелять из лука и пищали, биться на мечах я на саблях,
основам джигитовки. Особо отличался парень с умными глазами, о котором я уже упоминал.
Звали его Иваном по прозвищу Крайний. Он так навострился стрелять из лука, что уже
побеждал меня (не большого мастера), в меткости. К тому же он очень ловко обращался с
палицей. У силача же Ефима обучение продвигалось туго, он во всех случаях пытался добиться
успеха одной силой.
Короче говоря, жизнь была заполнена до отказа, я втянулся в спортивные игрища, учился
стрелять из пищали пятидесятиграммовыми свинцовыми пулями и вполне обходился без
общества Натальи Георгиевны. Хозяйка, вероятно, для соблюдения приличий, практически не
выходила из женской половины дома. Мы только несколько раз мельком виделись и едва
сумели обменяться дежурными, приветственными фразами. Так что ни о каких совместных
помывках в бане, на что я втайне надеялся, и общей светелки с широкой лавкой речи просто не
шло.
Уяснив, что сроки подготовки качественного боевого отряда я поставил-себе нереально
короткие, и то, что уже сложилось, можно шлифовать до бесконечности, я испросил у боярыни
аудиенцию. Наталья Георгиевна спустилась в светлицу в сопровождении ключницы и дворовых
девушек, церемонно, по русскому обычаю поклонилась мне в пояс, опустив правую руку до
пола. Я ответил ей тем же и попытался заодно облобызать в честь предстоящей пасхи, но
боярыня от поцелуев тактично уклонилась.
- Люди у меня почти готовы, - сказал я после ритуала приветствий, - и дня через три
можно выступать.
Наталья Георгиевна обрадовалась, и в лице ее мелькнула знакомая нежная милость.
- С богом, батюшка Алексей Григорьевич. Сослужи службу великую, верни деток
родной матушке.
Меня такие былинные речения немного удивили, раньше мы с ней в общении обходились
простым разговорным языком.
- Как здоровье раненого ворогами нижегородского говядаря? - спросила она.
Я хотел в тон ей завернуть какую-нибудь возвышенную древнерусскую фразу, вроде:
"Гой еси, боярыня-матушка, отец боисхождаше; да препитает си жену и чяда", но на ходу
раздумал ерничать и ответил просто, без выкрутас:
- Кузьма совсем выздоровел и хочет отправиться со мной.
- Отправляйтесь, а мы за вас будем Бога молить.
На том мы и расстались. Я вернулся к себе, где Кузьма тотчас завел разговор о событиях в
Москве, случившихся после внезапной кончины царя Бориса Годунова.
Слухи о появлении на Руси сына царя Ивана Васильевича, якобы выжившего царевича
Дмитрия, уже давно циркулировали по Московскому государству. Отношение к претенденту на
царский престол было самое различное. Те, кто жаждал перемен и надеялся на лучшее, ругали
Годуновых и превозносили Рюриковичей; консерваторы, опасаясь, как бы чего не вышло и не
стало хуже, стояли за помазанного законного царя. Наследник Бориса, Федор Борисович, по
слухам чудесный юноша, пока еще никак себя не проявил, и отношение к нему в народе было
нейтральное.
В русской традиции или характере, не знаю, что первично, что вторично, в отношении к
высшей власти всегда присутствуют необоснованные ожидания и идиллические надежды,
основанные на собственных взглядах и предпочтениях. "Вот приедет барин!..", уже которое
столетие надеемся мы, и сразу все станет замечательно.
Кузьма, как провинциал, знал о Московской высшей власти больше понаслышке, но так
же, как любой из нас, имел собственное, оригинальное суждение по самым сложным
государственным проблемам. Мне тоже казалось, что со стороны и из будущего мне многое
виднее лучше, чем современникам событий, тем более, что я знал из истории, чем кончится для
страны начавшаяся смута и частая смена лидеров. Обменявшись мнениями, мы заспорили.
Безусловно, Кузьма был весьма неординарным человеком, хорошо и широко мыслил, но,
в отличие от меня, относился ко всему слишком серьезно.
- Неужели ты думаешь, что царь или патриарх смогут навести порядок в стране, где все
люди, от первого боярина до последнего холопа, думают только о своей выгоде? - пытался я
противостоять его концепции общей справедливости и общего благоденствия под
водительством идеального лидера.
- Если каждый русский человек будет радеть о благе государя и своего отечества, будет
жить по заповедям господним, то земля наша расцветет в православном благолепии и
изобилии, - вполне серьезно заявил Кузьма.
Против этого возразить было нечего, кроме того, что никто не брался научить, каким
образом заставить всех мирян быть идеальными гражданами.
- Нет, ты не просто Кузьма, - иронично заметил я - ты гражданин Кузьма Минин!
- А что в том плохого? - удивился собеседник. - Я от своего батюшки не
открещиваюсь.
- Что значит "не открещиваешься", ты что, Кузьма Минин?
- Нуда, Кузьма Минич Захарьев по прозвищу Сухорук, а что в том плохого?
- А почему ты сказал, что ты говядарь? - ошарашенно спросил я, во все глаза
рассматривая будущего национального героя.
- Потому, что торгую говяжьим мясом.
- Погоди, значит, ты нижегородский земский староста Кузьма Минин?
- Нету нас в Нижнем Новгороде такого земского старосты, а из нижегородских
посадских людей я один есть Кузьма Минич.
- Минич или Минин?
- Сие суть одно и тоже есть, Минин означает сын Минича. А откуда ты про меня
знаешь? Я тебе про своего батюшку ничего не сказывал.
- Слухом земля полнится, - еще не придя в себя от неожиданного открытия, сказал я.
Потом напряг память, пытаясь вспомнить еще что-нибудь про легендарного спасителя
отечества. Однако ничего другого, как его памятник на Красной площади в компании с князем
Пожарским, в голову не пришло.
- А князя Пожарского ты знаешь? - на всякий случай, спросил я. Кто знает, может
быть, народные герои уже познакомились в предвкушении будущего сотрудничества и стояния
в одной компании вблизи лобного места.
- Слышал про такого
...Закладка в соц.сетях
