Жанр: Фантастика
Бригадир державы 10. Гиблое место
...на которые
пришелся удар саблей, и от того трудно было дышать.
Зато наше воинство пребывало в эйфории от одержанной победы. Татары так запугали
своими набегами селян, что казались им непобедимыми. Парнишка-дозорный, чудом
избежавший гибели, чувствовал себя героем и без устали живописал товарищам свои подвиги.
- Может быть, поможешь раненому? - спросил меня Минин, когда ему надоело
метаться по поляне.
- Он помогал ногайцам угонять людей в рабство. Да и что с ним потом делать, вылечить
и отпустить?
- Давай поговорим с ним, все-таки русский человек.
Такого гуманизма от Кузьмы я не ожидал - эпоха, в которую он жил, была сурова и
скора на жестокую расправу.
- Ладно, давай поговорим, - согласился я.
Мы подошли к раненому. От большой потери крови он совсем ослабел, не ждал для себя
ничего хорошего и в полной прострации лежал на земле.
- Ты кто таков будешь, добрый человек? - спросил его Минин, опускаясь перед ним на
корточки.
Толмач повел глазами и прошептал:
- Помирать буду, мне бы священника, грехи отпустить.
- Погоди умирать, это всегда ты успеешь. Ты как попал к ногаям?
- Батюшка мальцом в рабы продал, - ответил раненый, облизывая запекшиеся губы. -
Мне бы водицы.
Кузьма кивнул и принес воду в берестяной кружке. Толмач жадно, захлебываясь, выпил.
- И долго ты в рабстве был?
- Шестнадцать годов.
- А помогал им зачем?
- Буджак-хан стал мне вместо отца.
- Этот тот, который ускакал? - вмешался я.
- Да. Мне бы попа, не хочу умирать без покаяния.
- Зачем тебе поп, тебя же, поди, уже обасурманили, - спросил Минин.
- Буджак-хан большой батыр, по-нашему витязь, он с детьми и богами не воюет.
- А я слышал, что твоего батыра наняли убить русскую женщину и ее детей, - сказал я.
Толмач посмотрел на меня с легким презрением:
- Буджак-хан детей не убивает, а вот тебя непременно убьет. Ты не о нем, а о другом
ногайском князе говоришь.
- Их что, здесь много?
- Есть еще один из ногайцев, ханов племянник, он шайтан. Это, видно, его наняли.
Буджак-хан, когда его поймает, как барана зарежет.
Я, честно говоря, не очень верил в высокое понятие чести у кочевников, занимающихся
работорговлей, но то, что толмач вел себя мужественно, вызывало уважение. Лечить я его
по-прежнему не хотел, однако необходимое, чтобы он не погиб, выполнил: снял с руки жгут,
продезинфицировал рану водкой и наложил на нее тугую повязку.
- Ладно, - решился я на половинчатую меру, - живи, мы отвезем тебя в ближайшую
деревню, а там как Бог даст.
Мне показалось, что Минин был недоволен моим решением. Думаю, что у него появилось
чувство вины перед человеком, которого он ранил. Он просительно на меня посмотрел и
спросил:
- Может быть, сейчас отвезем, чего ему, бедолаге, на земле валяться?
Я неопределенно пожал плечами, оставляя решение за ним, и отправился спать. Проблемы
абстрактного гуманизма меня последнее время почему-то никак не волновали.
Ночь выдалась теплая, без дождей, и я отлично выспался. Напуганные вечерними
событиями караульные без пинков и проверок бдительно несли службу. Утром оказалось, что
раненый толмач исчез, а Минин успокоился. Я ничего у него не спросил, он тоже "ичего по
этому поводу говорить не стал.
Выступили мы рано и по холодку прошли большую часть оставшегося пути. О том, куда
мы конкретно направляемся, отряд узнал только тогда, когда мы оказались на развилке дорог
Городища и Коровина. Впрочем, вопросов ни у кого не возникло, повернули туда, куда надо.
Время было страдное, когда, как говорят крестьяне, день год кормит, и весь народ был
занят в полях на пахоте. В деревне оставались только старики и малые дети, поэтому наше
прибытие обошлось без помпы и народного любопытства.
У околицы я рассредоточил отряд и растолковал младшим командирам их задачи.
Стратегическим планом было захватить врасплох толстого барина Гаврилу Васильевича и
предотвратить его бегство, чтобы он, хорошо зная местность, не сбежал из деревни. Тактика же
заключалась в быстрых, скрытных действиях и засаде на задах имения, в месте возможного
отступления неприятеля.
Людей у Гаврилы Васильевича было немного: я встречался с шестерыми стражниками и
видел в его доме нескольких подручных, скорее всего, состоящих при нем в прихлебателях.
Ермолу, который бил меня батогами, я думал, что убил. Во всяком случае, после моего удара по
голове у него хрустнула височная кость. Так что силы наши имели значительное превосходство.
Дождавшись, когда обе группы доберутся да назначенных мест, мы с Кузьмой Мининым
открыто въехали в деревню и прямиком направились господскому дому.
Жил толстый барин скромно, в большой избе, правда, защищенной высоким тыном. Эту
местность я видел только ночью, но без труда нашел искомые апартаменты.
Ворота в усадьбу были настежь открыты, и мы беспрепятственно въехали во двор. Увы,
самонадеянность ( и небрежность подвели меня в очередной раз. Вместо отдыхающего в покоях
толстяка нашим очам предстала картина отдыха после боя. Посередине двора стоял
здоровенный стол, за которым трапезничало целое воинство.
Наше появление привлекло к себе пристальное внимание. Ратники насторожились,
бросили есть и уставились на нас. Первым моим побуждением было развернуть лошадей и
ускакать. Однако Минин повел себя совершенно хладнокровно и естественно. Он спрыгнул с
коня и подошел к честной компании.
- Хлеб да соль, - вежливо сказал он и поклонился.
Особого восторга его пожелание не вызвало, кто ответил, кто возвратился к прерванной
трапезе, а хозяин Гаврила Васильевич вышел из-за стола и направился к нам. Мне не осталось
ничего другого, как тоже сойти с лошади и повторить действия Кузьмы.
- Вы кто такие будете? - спросил хозяин, настороженно нас разглядывая.
- Воеводины дьяки, ищем беглых крестьян, - ответил Минин.
- Не побрезгуйте разделить с нами хлеб-соль, - успокоенно сказал Гаврила Васильевич,
делая приглашающий жест к столу.
На меня он взглянул мельком и без особого интереса, скорее всего, не узнал в военных
доспехах. Главным ему виделся Кузьма, и на него он обращал повышенное внимание.
Мы подошли. Садиться внизу значило снизить свой статус, потому Кузьма решительно
направился к голове стола. Места там были заняты, но по знаку хозяина обедающие
потеснились, и мы расположились по правую руку от барина. Я старался держать себя как
можно более незаметно, тем более, что как раз напротив оказался старый знакомец Ермола,
живой и здоровый, только с желтым пятном сходящего кровоподтека на верхней половине
лица.
Опознать в шикарно обмундированном ратнике с дорогим оружием и ухоженной бородой
оборванного бродягу-попа, которого он чуть не забил до смерти, Ермола не смог, такое ему
просто не могло прийти в голову. Потому я немного расслабился и принялся за еду. Остальных
участников прошлого конфликта за столом я не увидел.
Люди, собравшиеся во дворе, были типичными военными. Какое они имеют отношение к
Гавриле Васильевичу, пока было непонятно. Никаких разговоров на эту тему не велось.
Прислуживала за столом белолицая женщина с приятными чертами лица, но грубо
размалеванная, по моде своего времени, примитивной косметикой. Вела она себя по обычаю
степенно, двигалась, как говорится, "павой" и опознал я в ней участницу пьяного застолья
только по визгливому голосу.
Мы с Кузьмой, не спеша, ели и пили, не вмешиваясь в общий разговор. За столом же
говорили о появившемся в уезде волке-оборотне. Судя по всему это был обычный миф,
основанный на непроверенных слухах и народных суевериях. Никакого ущерба от волка пока
никому не было.
- Как поживает воевода? - нарушая общий разговор, льстиво спросил Минина Гаврила
Васильевич. - Здоров ли наш батюшка?
- Ране здрав был, а ныне не ведаю, - кратко ответил Кузьма. - А скажи-ка нам
господин, сам-то ты кто таков будешь?
- Московский дворянин Гаврила Захарьин! - гордо ответил толстяк.
- Не слыхал я про таких дворян, - задумчиво сказал Кузьма.
- Как так не слыхал, - возмутился Гаврила Васильевич, - мы вписаны в четвертую
родовую книгу дворян Московских.
- А грамота у тебя на дворянство есть?
- Нет у меня никакой грамоты, - растеряно ответил Захарьин. - Какая такая грамота!
Меня и так все знают!
- Значит, нет, говоришь, грамоты? - громко сказал Кузьма. - Вот я и вижу, что
грамоты нет, а есть тут беглый крестьянин Гаврюшка Захаркин сын!
Разговоры за столом смолкли, и все присутствующие во все глаза уставились на Кузьму.
Гаврила Васильевич от возмущения покрылся испариной и пошел пятнами.
- И по приметам как раз ты и есть тот самый беглый Гаврюшка, - продолжил
нижегородец.
От такой виртуозной наглости остолбенели не только гости, но и я.
Противостоять вдвоем двум десяткам вооруженных людей, обвиняя дворянина в том, что
он беглый крепостной, это дорогого стоило.
Один из гостей, скорее всего, командир отряда, человек, одетый богаче, чем остальные,
крякнул, привстал со своего места и собрался что-то сказать, но Минин сделал ему знак
молчать, и тот послушно сел. Сам же будущий народный спаситель продолжил, пугая
пронзительным взглядом бражников:
- А кто крамолу будет сеять да воровство учинять, - тут он повысил голос, - и нас
ослушается, тому совершить ломание ребер раскаленными железными клещами.
- Но я же, - попробовал перебить его хозяин, но Кузьма, не слушая, продолжил:
- А так же произвести ломанье пяток, вколачивание деревянных гвоздей под пятки,
вырезание мяса из-под ногтей, прижигание раскаленным железом или растравление солью ран,
причиненных кнутом, выливание капля по капле холодной воды на обритую голову!
Слушая грозную речь Минина, ратники совсем поскучнели.
- Мы не воры какие, а люди служивые, - сказал, оглядывая своих товарищей, сидящий
рядом со мной богатый ратник. - Крамолы и татьства на нас нет. Мы государю верные слуги.
Здесь мы не по своей охоте, а по случаю, и по воровству не лихие люди.
Гаврила Васильевич, поняв, что заступаться за него ратные гости не намерены, как
говорится, "возопил" гласом вопиющего в пустыне:
- Да что же такое деется! Люди добрые, какой же я беглый холоп! Меня языки
оговорили! Государь-батюшка, не слушай ты лихих наветов!
- Седлать коней! - приказал старший ратник, открещиваясь от крамольного хозяина.
Гости не заставили себя ждать и дружно покинули хлебосольный стол.
Нас осталось пятеро: мы, хозяин, Ермола и накрашенная женщина. Ермола, ничего не
понимая в происходящем, удивленно наблюдал, как ратники спешно седлают коней.
- Чего это они? - спросил он хозяина.
- Ермолушка, ты ж меня знаешь, скажи господам дьякам, кто я!
- Знамо кто, благодетель!
- А еще кто?
Ермола надолго задумался.
- Благодетель! - твердо повторил он.
- Ты скажи дьякам-то, что я дворянин!
- Какому дьяку? Тому, - он указал на Кузьму, - или который поп?
- Какой поп? - удивился Захарьин.
- А тот, что убег, - спокойно ответил Ермола и показал на меня пальцем.
- Поп? - растерянно проговорил Гаврила Васильевич, вглядываясь мне в лицо. -
Какой такой поп?
- А который меня по голове саданул, - равнодушно ответил Ермола.
Наступила долгая пауза.
На Захарьина было жалко смотреть. Он явно не знал, что лучше, попасть к вымогателям
дьякам или мстительному священнику, переодевшемуся в кольчугу.
- Я сейчас людей кликну, - тихим голосом пообещал он, наблюдая, как его недавние
гости выезжают со двора, - посмотрим тогда, какие вы воеводские дьяки!
- Людей сейчас здесь будет много, - пообещал я, - только свистни!
Однако Гаврила Васильевич уже начал оправляться от шока и наглел на глазах.
- Устиньюшка, милая, пойди-ка, позови дворовых! - попросил он подругу.
Крашеная сударушка, забыв о своей недавней лебединой стати, вдруг завизжала
пронзительным голосом и с криком "убивают" побежала к дому. Последние ратники
пришпорили лошадей, чтобы скорее выехать со двора.
Наступила пауза в отношениях, которую каждая из сторон истолковала по-своему. Мы с
Кузьмой незаметно переглянулись и остались спокойно сидеть на своих местах. На
пронзительный крик Устиньи из дома и служб набежало до полутора десятка человек обоего
пола. Захарьин совсем осмелел и испепелял нас взором.
- И кто тебе, Гаврюшка, велел разбой над боярыней Морозовой и ее детками учинить? -
грозно спросил я. - Сам сейчас или под пыткой признаешься?
- Вязать их! - тонким голосом крикнул Захарьин, указывая на нас пальцем.
Дворовые ошарашено мялись, ничего не понимая.
- Ермола, вяжи их, негодяев!
- Это можно, - спокойно согласился верный раб и начал подниматься во весь свой
внушительный рост.
- Ты лучше сиди на месте, - посоветовал я ему и для убедительности вытащил из ножен
саблю.
Ермолка задумался, потом покладисто согласился:
- Можно и посидеть.
Самоуверенность Захарьина опять пошла на убыль, теперь он совсем не знал, что делать
дальше. Подчиняться его приказам никто не спешил, а обнаженная сабля говорила сама за себя.
- Эй, малец, - обратился я к подростку, прибежавшему вместе со всей дворней, - ты
свистеть умеешь?
- Ага, - ответил он.
- А ну, свистни.
Парнишка засунул в рот два пальца и пронзительно свистнул. Тут же послышался топот
копыт, и во двор въехала наша конница.
- Еще свистни, - попросил я.
Отрок восхищенно покрутил головой и снова свистнул. На задах усадьбы послышался
шум, и пехота во всем блеске предстала перед потрясенными зрителями.
- Так говоришь, ты московский дворянин? - спросил я Захарьина. - Сейчас проверим.
Ермолушка, - обратился я к верному клеврету Захарьина, - а не поставишь ли ты своего
благодетеля на батоги?
- Ага! - заулыбался Ермола.
- А вот и поставь, а мы посмотрим.
- Я счас принесу! - сорвался с места Ермола.
- Вы не посмеете! - забормотал Захарьин, отлично понимая, что очень мы даже
посмеем. - Я московский дворянин!
- А вот правку сделаем и увидим, дворянин ты или беглый холоп, - хладнокровно
сказал Кузьма.
Народный герой нравился мне все больше и больше. В нем начинала проявляться лихость
и раскованность артистичной натуры.
- Хочешь без батогов? - спросил я Захарьина. Он с надеждой посмотрел на меня.
- Скажи, кто такой Константин Иванович?
- Не ведаю, - потухая, ответил толстяк. - У нас таких нет.
- Ну, как знаешь, - не стал настаивать я. - Ребята, кладите его на лавку!
- Не подходите! - беспомощно закричал московский дворянин, но его собственные
холопы кинулись помогать нашим людям, сдирать со своего барина одежду.
Раздетого догола помещика прижали к скамье, на которой он недавно сидел, потчуя
гостей. Ермола радостно заржал, со свистом рассекая воздух толстым ореховым прутом.
- Сколь батогов ставить, боярин? - спросил он, предвкушая наслаждение чужой болью.
- Сколько мне дал, столько и ему.
- А я уже запамятовал. Ты сам скажи, когда будет довольно. Держи его, ребята! -
приказал он добровольным помощникам.
Захарьина припечатали к скамье, а Ермола изо всей силы, с оттяжкой, ударил своего
благодетеля. Я отвернулся, чтобы не видеть результатов порки.
Гаврила Васильевич буквально взвыл высоким, почти женским голосом.
- Так кто такой Константин Иванович? - повторил вопрос Кузьма.
- Не ведаю, пощадите!
Опять засвистела палка. Захарьин снова закричал, но на самой высокой ноте оборвал крик.
- Никак помер, - сказал кто-то из зрителей, и все невольно сделали шаг назад. Завыла
дурным голосом крашеная Устинья.
Я подошел и послушал на горле пульс. Гаврила Васильевич и вправду был мертв.
- Это Ермолка виноват, - крикнул кто-то в толпе. Он барина погубил. Ему батогов!
Садист растеряно огляделся на сторонам, но встретил только злые, враждебные взгляда.
Сообразив, что надвигается самосуд, он собрался схитрить.
- Уйди, порешу! - заревел он и попытался вырваться из кольца зрителей.
В разные стороны полетели отброшенные его могучими руками люди, пока на пути его не
встал наш Ефим. Лицо у него горело вожделенным желанием подраться.
- Шалишь, - громко сказал он и сграбастал Ермолу за грудки.
Экзекутор попытался сбить нежданного противника с ног, но тут коса нашла на камень, и
камень оказался крепче. Здоровяки сцепились и начали лупцевать друг друга. Про мертвого
барина все тут же забыли и принялись подбадривать бойцов.
Униженный мной Ефим всеми силами старался реабилитироваться за прошлое поражение
и лупцевал Ермолу насмерть. Тот стоически терпел тяжелые удары, но ответить равными не
смог и вскоре был сбит с ног и прижат к земле.
- Вяжи его, ребята, - прохрипел счастливый победитель.
Толпа бросилась на побежденного. С палача сорвали одежду. Весь двор ликовал.
Мычащего, еще пытающегося сопротивляться Ермолу подтащили к скамье, на которой лежал
умерший барин.
- Барина в дом несите! - закричала осиротевшая Устинья. - Осторожнее!
Однако народу было не до нежностей. Захарьина схватили за руки и за ноги и бегом
отволокли в дом, чтобы освободить место следующей жертве.
- Кто править будет? - спросил Ефим, чувствуя себя победителем.
- Можно я, - попросил, выступая вперед, невзрачный мужичонка с клочковатой
бородой. - Ермолушка моего сыночка до смерти забил, пусть теперь сам такую же сладость
попробует.
- Ну, если так, давай, - вынуждено согласился я. Крестьянин низко поклонился сначала
нам с Мининым, потом остальным:
- Простите меня, люди добрые.
За что его прощать, пока было непонятно. Ермолу между тем уже уложили на скамью и
крепко держали за голову и ноги.
Крестьянин перекрестился, взял в руку батог и, не очень даже замахиваясь, опустил палку
на спину убийце сына. Несколько мгновений было тихо, потом раздался рев, полный звериной
тоски и смертной муки.
Я невольно взглянул на спину палача. Его красивое, сильное тело перечеркнула кровавая
рана. Крестьянин, словно торопясь, чтобы его не лишили выстраданной мести, вновь взмахнул
батогом...
С Ермолой нужно было кончать по любому. Слишком большое удовольствие получал он
от человеческих мучений, чтобы его носила земля. Теперь же он находился в надежных руках.
Чтобы не видеть кровавого зрелища, я вскочил в седло и выехал со двора.
Мне еще нужно было встретиться с Ульяниным дядькой Гривовым, отблагодарить его за
помощь и попросить проводить во владения старого Лешего.
Деревню Коровино при дневном свете я видел впервые. Она оказалась похожей на тысячи
себе подобных нищих русских деревень. Длинная улица, вдоль которой стояли избы, была
грязна и пуста. Крестьяне еще не вернулись с полей. Из помещичьей усадьбы продолжали
слышаться надрывные крики.
Я остановился около избы, возле которой сидел на завалинке старик.
- Дедушка, - спросил я его, - не знаешь, Гривов в избе или в поле?
- Дома, сынок, - ответил он, пытаясь рассмотреть меня слепыми глазами. - Куда ж он,
хворый, денется. Дома должен быть, если только не помер.
Я разом забыл про несчастного Ермолу и пришпорил коня. Изба Гривова была в конце
деревни. Донец взял в галоп, и через две минуты я остановил его у знакомого крыльца.
В избе стоял тяжелый дух. Я закрыл глаза, привыкая к полумраку, и услышал знакомый
голос:
- Кого Бог несет?
- Здравствуй, дядька Гривов, - шутливо сказали, подумав, что до сих пор даже не
удосужился узнать его имени.
- Ты, что ли, батюшка? - откликнулся он. - Прости, плох глазами стал, не признал.
Я подошел к лавке, на которой лежал мужик. Глаза, привыкая к полумраку, постепенно
начали различаться предметы, но пока без деталей.
- Болеешь? - задал я никчемный вопрос.
- Не то, что болею, помирать собираюсь, - грустно пошутил мужик. - Как там моя
Ульянка?
- Когда уезжал, все было хорошо, - ответил я. - Что с тобой случилось?
- Запороли, ироды, все нутро отбили.
- А хозяйка твоя где? - спросил я, чтобы что-нибудь сказать.
- Знамо где, в поле.
- Ты сам встать и выйти сможешь, а то здесь ничего не видно?
- Прости, не подняться мне. Да ты не меня жалей, я свое пожил. Вот только деток
некому будет кормить...
- С прокормом мы разберемся, - пообещал я. - Давай я хоть дверь и окно открою, а то,
как тебя лечить в потемках.
- Чего там лечить, когда на спине мяса не осталось. А ты какими судьбами? - через
силу спросил он. - Не боишься, что наш барин снова поймает?
- Помер твой барин, некому больше ловить, и палач его скоро помрет.
- То-то я слышал крики. Думал, опять кого калечат. А оно вон, что значит. Спасибо,
батюшка, хоть перед смертью утешил.
- Ладно, потом поговорим, а сейчас я тебя поверну, мне нужно посмотреть твою спину.
- Нечего и ворочать, я с тех пор, как мы с тобой расстались, на брюхе лежу.
Я подошел к двери, распахнул ее настежь и подпер колом, чтобы не закрывалась. Потом
открыл ставни на волоковом окне. Сразу стало светлее и даже как будто пахнуло теплом и
весной.
Спина у Гривова оказалась в самом плачевном состоянии. Удивительно, как он еще не
умер от заражения крови. Струпья от ран гноились и выглядели ужасно.
Я полез в печь и нащупал котел с теплой водой. Опять мне пришлось использовать свое
многострадальное нижнее белье как обтирочный и перевязочный материал.
Трава только начала пробиваться из земли, и найти среди ростков противовоспалительные
растения я не смог.
Пришлось лазать по сусекам и обходиться тем, что имелось в наличии. Я мелко нарубил
лука и чеснока и выдавил из них сок в теплую воду. Этим раствором промыл общую гнойную
рану. Дальше все зависело от моих способностей и, главное, состояния здоровья - хватит ли у
меня нервной и физической энергии перебороть болезнь.
Гривов безропотно сносил мои болезненные для него прикосновения. Только, когда я
закончил подготовку, взмолился:
- Батюшка, ты бы лучше грехи мне отпустил, спасу нет терпеть. Растревожил ты мою
спину. Я скоро помирать буду.
- Придется еще потерпеть. Теперь уже недолго, - пообещал я. - А о грехах не бойся, я
тебе их прощаю. Во имя отца, сына и святого духа. Аминь.
- Ну, коли так...
Я встал над распростертым телом, закрыл глаза, сосредоточился и начал свой сеанс...
Когда вернулись с полевых работ жена и дети Гривова, он был уже хоть куда: выпил
кружку молока и съел кусок мякиша. Я же без сил лежал на соседней лавке.
- Гришаня! - крикнула женщина, вбегая в избу. - Барин помер!
- Знаю. Не шуми, батюшка отдыхает, - отозвался Гривов.
- А я как узнала, так домой. Слышь, солдаты пришли и барина за кривду до смерти
запороли, - шепотом рассказывала женщина, испуганно косясь на меня. - Ишь ты, есть,
значит, на свете правда!
- Есть, - согласился Гриша, - чего зря болтать, подай-ка лучше мне водицы.
- У вас мед есть? - спросил я со своей лавки.
- Мед есть только у кривого Евсеича, - охотно ответила женщина. - Только он просто
так не даст.
- Возьми деньгу, сходи купи, - попросил я, шаря под кольчугой в карманах.
- Еще чего! - возмутилась Гривова. - Мед за деньгу! Я у него на просо сменяю.
- Сменяй, - согласился я. - Только возьми больше, Григорию нужно сладкое питье.
- Мало ли, чего ему нужно! - по привычке возразила рачительная женщина, но, не
договорив, прикусила язык.
Она погремела горшками и отправилась за медом. Вскоре в избу пришел Минин.
- Ты куда пропал, Григорьич? - спросил он. - Мы тебя совсем потеряли.
- Приятеля лечу. Ну, что там с Ермолой?
- Забил его мужичок, а сам отпросился в монастырь замаливать грехи. Грозил
постричься.
- Ладно. Ты распорядись Захарьина похоронить, а я здесь поживу, пока приятель на ноги
не встанет.
- Пищу тебе сюда посылать, али с нами столоваться будешь? У покойника закрома
полным-полнешеньки.
- Там видно будет. Прости, я совсем без сил, мне нужно поспать.
- Отдыхай я всем распоряжусь.
Глава 9
Кузьма Минич взял на себя все организационные вопросы по захоронению покойников и
решил их удивительно оперативно. Кроме того, по моему совету, он организовал боевую учебу
наших ратников, чтобы те не спились от приношений благодарных за избавление от тирана
крестьян.
Мне не осталось ничего другого, как аккордно лечить Гривова, без помощи которого нам
было не найти убежище Лешего. Крестьянин был еще плох, и это само по себе требовало от
меня большого расхода энергии. К этому присовокупилась толчея больных, шедших сюда из
всех окрестных деревень. Народ, прослышав про "чудодейственного" лекаря, решил взять меня
измором.
Простота в нашем Отечестве всегда была в чести, но когда тебя будят среди ночи, чтобы
посоветоваться, какими припарками лечить застарелую грыжу, это уже небольшой перебор.
Больше всего в таких случаях раздражает полное непонимание права человека на собственное
время.
- Ты чего ночью пришел? - спрашиваю я как-то одного такого больного, когда,
наконец, спросонья начинаю понимать, чего ему от меня нужно.
- Так днем недосуг было, что, у меня других дел нет, - откровенно отвечает пациент.
- Я ведь спал, - возмущаюсь я, - а ты меня разбудил среди ночи!
- Ну, так полечи меня и спи себе, вот делов-то! - недоуменно разъясняет он
бестолковому лекарю.
Посмотришь на такого соотечественника и понимаешь, что объяснять ему что-либо
бесполезно, не поймет. Вот коли его бы зазря разбудил, тогда, конечно, это было бы совсем
иное дело.
Жена Гривова также вносила лепту в общую копилку раздражения. Баба она оказалась
вздорная, жадная и хитрая. Два дня я не мог добиться от нее меда на питье мужу. Вариант
обмена проса на мед, она, после обдумывания, отвергла, сославшись на то, что просо у нее
кончилось. Тогда я дал ей деньгу и велел мед купить. Деньгу она взяла, но, по ее словам, тут же
потеряла. На вторую деньгу она мед купила, но, возвращаясь, разбила крынку. Пришлось мне
самому идти к пасечнику. Про Гривову и вторую деньгу он ничего не слышал. Мед же продал
охотно и был много доволен хорошей ценой. Далее начались метаморфозы с самим медом. Туес
килограмма на три кончился на следующий же день. Причем ни муж, ни дети его попробовать
не успели.
Гривова не знала, что и думать, переживала такую незадачу и грешила на мышей. Мне все
это надоело, и я пожаловался Григорию. Тот, кряхтя, встал с лавки и сходил в конюшню за
вожжами. То, что произошло потом, было, пожалуй, единственным светлым моментом моего
пребывания в Коровино...
Физические упражнения, а может быть и мед, который, в конце концов, нашелся в
огороде, в
...Закладка в соц.сетях
