Жанр: Фантастика
Бригадир державы 10. Гиблое место
..., я присел на одну из лавок.
Остальная компания была уже наверху и со смехом и шутками хлесталась вениками.
Разглядеть толком что-либо было невозможно, потому, отогнав грешные мысли, я взялся
отмывать щелоком свои свалявшиеся в колтун кудри.
Щелок - это жидкое самодельное мыло, отстоявшийся, прозрачный раствор золы,
который содержит в себе соду, растворяющую жир. Замена, прямо скажем, фиговая, но лучше
щелок, чем ничего. И, вообще, добраться, наконец, до горячей воды было таким наслаждением,
что никакие пленительные женские прелести в ту минуту меня не волновали.
- Батюшка, - позвала меня с полатей Наталья Георгиевна, полезай к нам погреться!
Я на ощупь влез наверх в умеренный жар и предался празднику плоти.
Увы, только банному.
Дети и Наталья Георгиевна в тепле ожили, развеселились, баловались, и казалось,
позабыли о гибели отца и всех своих передрягах. Я как-то незаметно втянулся в их игры.
- Ты, батюшка, мойся, а мы пошли одеваться, - сказала Морозова, когда малышка
пожаловалась, что ей жарко.
В открывшейся двери в предбанник мелькнул изогнутый силуэт обнаженного женского
тела, и я остался один.
Одному сидеть в темной жаре было скучно, я лениво похлестал себя веником, обмылся из
бочки холодной водой и выглянул в предбанник. Наталья Георгиевна была уже в крестьянской
холщовой рубашке и одевала детей. Я прикрыл дверь в парную, посидел на лавке, остывая и
ожидая, когда они уйдут. Потом вышел в предбанник, оделся в хозяйское белье, прихватил свои
вещи и, как был, в исподнем, отправился в дом Ульянки.
Казаков видно не было, деревня опять замерла в тишине и недвижности. Пахать было еще
рано, так что крестьяне не переутомлялись и занимались обычными повседневными делами.
Даже недавний налет не вывел земледельцев из сонного равновесия.
Как только я вошел в избу, Ульяна собрала наши грязные вещи и отправилась стирать на
речку, а мы остались одни в избе, ожидать, пока нас приведут в божеский вид. Наталья
Георгиевна, простоволосая, в одной посконной рубахе выглядела очень ничего, так что я
невольно начал за ней ухаживать. Дети, утомленные купанием, легли спать, а мы чинно
беседовали, сидя у окна. Упоминать о гибели мужа я избегал, потому наш разговор больше
касался "светской жизни", которую вела молодая женщина. Увы, никаких дискотек и светских
раутов она не припомнила, сплошные богомолья и хождения к святыням. Впрочем, судя по ее
оживленному рассказу, развлечения такого рода ей нравились.
Часа через два вернулась Ульяна с нашим стираным платьем. Проснулись дети, начали
возиться на лавке, занимаясь сами с собой. Одним словом, жизнь налаживалась. Я наслаждался
бездельем, безопасностью и впервые за последние дни никуда не спешил. Шустрая отроковица,
развесив во дворе мокрую одежду, присоединилась к нам, и я сумел задать с утра
интересовавший меня вопрос, каким образом она отвела глаза казакам, и они нас не увидели.
Одно дело, когда всякой чертовщиной владеет старушка-ведьма, и совсем другое - девчонка.
- У нас в деревне многие умеют глаза отводить, - пояснила Ульяна. - Дело нехитрое.
Делаю, как матушка учила.
- И как делаешь? - попытался я поймать ее на слове.
- С Божьего благословения, батюшка.
- Ну, насчет Божьего благословения, такого быть не может. Церковь за колдовство не
хвалит, - нравоучительно объяснил, было, я, но, наткнувшись на непонимающий взгляд,
замолчал. Решил, пусть с язычеством и ведовством борется сама церковь. Спросил: - А меня
можешь научить?
- Не могу. Ты же батюшка! Да и не получится у тебя, этому сызмальства нужно учиться.
- А где, кстати, твои родители?
- Батюшку в Москве в голодный бунт убили, а матушку в избе крестьяне сожгли, -
просто сказала девочка.
- Как это сожгли! - невольно воскликнул я.
- Как ведьму.
- Господи, когда?
- На нынешнее крещенье.
- Здесь? - машинально задал я глупый вопрос.
- Нет, в Покровке, сюда я к дяде Гривову прибегла, как начали со мной покровские
парни баловать.
- Как баловать?
- Как с бабами, как стала я сирота, так они начали меня тереть, - просто ответила
девочка.
- Тереть... - я понял, что она этим хотела сказать. И только покачал головой, глядя на
хрупкую, почти детскую фигурку девочки. Христианская община, твою мать!
- А я за то на них порчу навела, - неожиданно добавила Ульяна, - а в деревню
красного петуха пустила.
Про такого известного на Руси петуха я слышал.
- Деревню сожгла! - поразилась Морозова. - Как же можно?
- А матушку жечь можно, а со мной силком баловать?
Что делать, у каждого своя правда и своя ненависть. Попробуй, разберись в соразмерности
действия и противодействия. Мы надолго замолчали, каждый думал о своем.
- А откуда у тебя эта изба? - спросил я, чтобы отвлечь собеседниц от грустных мыслей.
- Она не моя, а дядьки Гривова, - ответила Ульяна. - Он матушкин братец, а я живу у
него по родственности. А хочешь, я тебе, батюшка, погадаю, или побоишься, - вдруг
неожиданно предложила девочка, круто меняя тему разговора.
- Погадай, - согласился я, - только я гаданиям не верю.
- А я верю, - заинтересовалась Наталья Георгиевна. - Мне погадать сможешь?
- Смогу, чего не смочь, вот батюшке погадаю, а потом, тетенька, тебе. Тебе, батюшка, на
чем гадать? - спросила меня Ульяна.
- На чем хочешь, на том и гадай, я в этом не разбираюсь. А на чем вообще гадают?
- Можно на гадальной книге пророка и царя Давида, - серьезно сказала девочка, -
можно на бобах, на решете, на воде...
- А ты, что, умеешь читать? - удивленно спросил я, потом поправился. - Гадай, на чем
тебе удобно, мне все равно.
- Тогда буду на воде, - подумав, решила Ульяна, - вода никогда не обманет.
Девочка тут же пошла в сени, принесла небольшую деревянную бадейку, почти до верха
наполненную водой, и поставила ее на лавку у окна. Мы с Морозовой потеснились, освободив
ей место. Вокруг бадейки девочка разложила самые разные, несовместимые друг с другом
предметы: уголья из печки в глиняной миске, венок из сухих цветов, медное колечко,
деревянный гребень. Мы молча следили за приготовлениями, даже Бориска, оставив игру с
сестрой, подошел и внимательно глядел на чистую гладь воды в низком, широком ведре.
Ульяна первым делом, подхватив голой рукой несколько подернутых пеплом угольков,
опустила их на воду, Они зашипели, потухли и начали беспорядочно двигаться по поверхности.
Наверное, при желании, можно было найти в этом какой-то смысл или систему. Я не нашел и
смотрел не на воду, а на сосредоточенное, с мучительной гримасой личико девочки. Что она
видела в расходящейся кругами воде и плавающих угольках, догадаться было невозможно.
- А мы с тобой, батюшка, уже встречались, - вдруг сказала Ульяна, поднимая личико и
всматриваясь в меня.
Я только пожал плечами. Если девочка жила безвыездно в деревне, то встретиться нам
было невозможно.
- Только ты почему-то тогда был молодой, а я уже старая, а не по правде, как сейчас, я
молодая, а ты старик, - добавила она, обескуражено качая головой.
Оценка как "старика" меня почему-то задела. Я, конечно, не мальчик, но так сразу
попадать в старики, даже в оценке подростка!
- Может быть, и встречались, - подумав, ответил я, вспомнив единственную женщину с
редким именем Ульяна, старую ворожею, с которой пересекались наши пути в благословенном
восемнадцатом веке. Тогда таинственная старушка одарила мою Алю сомнительным даром
читать чужие мысли.
- И не батюшка ты вовсе, - сказала вдруг девочка, пристально вглядываясь в воду, а
кто, не знаю...
- Как это не батюшка? - заинтересовалась Морозова. - Так ты, государь, не
священник?
- Нет, - односложно ответил я. - Не священник!
- А как же... - начала говорить Наталья Георгиевна и замолчала.
Я понял, то, что она не досказала. Как же это я соборовал ее умирающего мужа, не будучи
священником.
- Не перед человеком кайся, а пред Господом, - сочинил я фразу, которую условно
можно было принять за цитату из Священного Писания. - Тайна исповеди священна, -
добавил я для пущего эффекта.
Наталья Георгиевна промолчала, но все-таки спросила:
- А кто же ты, государь?
Вопрос был, что называется, на засыпку. Как ни ответь - все солжешь. Выручила меня
Ульяна, она продолжала гадание, не обращая на нас внимания:
- Дорога у тебя дальняя и неясная. Впереди темно, позади темно. Явился ты к нам
ниоткуда и уйдешь никуда.
С этим спорить было невозможно.
- То-то, я смотрю, говоришь ты как-то не по-нашему, - опять задумчиво
прокомментировала Наталья Георгиевна.
Я опять промолчал. Было похоже на то, что слова гадалки Морозова воспринимает как
истину в последней инстанции.
- И зла нет у тебя на сердце, прост ты и незлобив. Хочешь добро нести, да не всегда
можешь.
В принципе, все сходилось.
Я даже наклонился над бадьей, пытаясь разглядеть то, что видит в воде девочка. Однако
угольки уже прекратили свое движение, и вода была гладкая и спокойная.
- Не знаю, о чем ты толкуешь, - только и нашелся сказать я. - Откуда пришел, куда
ушел! Ты вот лучше Наталье Георгиевне погадай, ей, поди, интересно про себя узнать.
- А и погадаю, - задумчиво сказала Ульяна, пристально вглядываясь в мое лицо.
- Только на тебя, боярин, я после еще погадаю.
- Гадай, - согласился я, только я во все это не очень верю.
- Вода никогда не обманет, - упрямо сказала Ульяна, - на что гадать-то, добавила она,
взглянув на Морозову, на угли али на кольцо?
- Погадай на кольцо, - зардевшись, попросила вдова.
Ульяна выдернула из юбки нитку, привязала к ней медное колечко и начала раскачивать
его над водой в бадейке так, что оно слегка задевало гладь.
- Быть тебе, боярыня, любимой, - заговорила девочка каким-то сомнамбулическим
голосом, - да не долго счастливой. Бури ты любишь, а гладь и мир не по тебе. На самый верх
взойдешь, на самом верху умрешь. Сына твоего близ двух венцов вижу. Все ему кланяются, а
он никому.
Наталья Георгиевна напряженно ловила слова простой деревенской девчонки.
- А про дочку скажи, как дочка-то, - заворожено спросила она.
- Про дочку много не вижу, - сказало усталым голосом Ульяна и положила руки на
колени. - Жива будет, а как жизнь повернется, не знаю, на нее особо гадать нужно.
Однако погадать на девочку Ульяна не успела, дверь избы широко распахнулась, и в нее
ввалилось несколько человек стрелецкого обличия, но незнакомого цвета кафтанах. О
желто-зеленом стрелецком полке я не слышал. Были они при бердышах и саблях.
- Попались, ясны соколы! - сказал, выходя из-за спин солдат и довольно потирая руки,
толстый мужчина с румяным, сытым лицом. - Давно мы вас поджидаем!
Я, было, дернулся инстинктивно к своему ятагану, но стрельцы оказались быстрее и двумя
копья приперли меня к стене. Острия проткнули нательную рубаху неглубоко вошли в тело.
Грудь окрасилась кровью.
- Ишь, какой шустрый! - довольно сказал толстяк.
Все произошло так неожиданно, что я ничего толком не понял. Мелькнула мысль, что
меня все-таки выследили за инцидент с разгромленными стражниками.
По животу поползли струйки крови. На груди рубаха быстро краснела, а стрельцы, будто
играя, шевелили в ранах концами бердышей. Пока было не очень больно, но сделалось
страшно.
- Как деньги брал, слезы лил, и я тебе хорош был, - продолжил толстяк, - а
отрабатывать, в бега наладился! Шалишь, холоп, кабалу отслужить надо.
Я сначала ничего не понял: какие я брал деньги, при чем здесь кабала! Потом понял, что
меня, вероятно, просто с кем-то перепутали. Однако, взглянув в наглые, хитрые глазки
толстяка, догадался, что здесь происходит обычный беспредел, и промолчал.
- Побегал и будет, - не дождавшись моего протеста, вновь заговорил наглец, - да
ладно, будешь хорошо работать, может быть, и прощу! Ишь, какая баба лепая! - добавил он,
переключив внимание на Наталью Георгиевну. - И тебя возьму за его долг, будешь мне пятки
чесать!
Толстяк подошел к Морозовой и приподнял ее лицо за подбородок.
- Лепая, баба, лепая! И детки растут хорошие, А в побег ударитесь, запорю до смерти! -
жестко добавил он.
Ситуация складывалась самая дурацкая. Что дальше делать, по-моему, никто толком не
знал. Начни я выступать, возмущаться, меня бы или закололи, или забили. Поэтому я молчал и
не дергался, ждал, чем все это кончится. Молчала и Морозова. Не дождавшись наших
протестов, толстяк обратился к своим опричникам:
- Гулящему дать пару дюжин батогов, чтобы неповадно было бегать, да смотрите, не
забейте до смерти. Знаю я вас! А бабу вечером ко мне приведете. Да глаз с них, холопов, не
спускать!
Отдав распоряжения, он похотливо ухмыльнулся и, прихватив мой ятаган, вышел из избы.
Холщовый мешок с деньгами, лежащий на полу, его не заинтересовал. Как только начальник
исчез за дверями, два стрельца подхватили меня под руки и выволокли из избы.
Сопротивляться не имело смысла, и я покорно подчинился их воле. Остальные стрельцы вышли
вслед за нами. Один из нападавших, высокий парень с чистыми голубыми глазами, оставшийся
здесь, скорее всего, за старшего, горделиво оглядел меня и своих товарищей.
- Ты, что ли, Ермола, гулящего холопа учить будешь? - спросил он здоровенного
мужика, из тех двоих, что прокололи мне грудь.
- Можно и поучить! - с деланной неохотой ответил Ермола, довольно склабясь.
- Учи. Только помни, что боярин сказал, не забей до смерти!
Меня грубо швырнули на землю лицом вниз. Я попытался встать, но меня тут же
придавили сверху за плечи и ноги. Я оказался лицом в грязи и едва смог повернуть голову,
чтобы не захлебнуться. Было похоже на то, что методика истязаний была у них отработана до
тонкостей, Ермола встал рядом со мной, и я краем глаза увидел конец толстой палки-батога,
которым он оперся о землю.
Мне задрали рубаху. Первый удар по спине был хлесткий, с оттяжкой. От острой,
нестерпимой боли я невольно вскрикнул.
- Не нравится! - радостно сообщил товарищам Ермола. - Гулять нравится, а учиться
не нравится!
Снова свистнула в воздухе палка, и опять мне словно кипятком обожгло спину. Я
буквально взвыл от боли... После десятого батога удары уже не ощущались. Я потерял
сознание.
Очнулся я от нежных, но болезненных прикосновений к спине. Казалось, на ее месте
теперь была сплошная горящая рана. Из горла невольно вырвался стон.
- Очнулся, - сказал надо мной женский голос.
Я открыл глаза. Перед лицом была бревенчатая стена.
- Не трогайте, - попросил я, разом возвращаясь к реальности.
- Мы водичкой помочим, легче будет, - наклонившись ко мне, произнесла Наталья
Георгиевна дрогнувшим голосом.
- Не нужно водичкой. Лучше помогите мне повернуть голову.
Меня осторожно приподняли за плечи, я смог повернуться, чтобы видеть, что делается в
комнате. Посторонних в ней не было. Дети, сжавшись, сидели на противоположной лавке. Надо
мной, склонившись, стояли Морозова и Ульяна. Лицо у Натальи Георгиевны было совершенно
потерянное, в глазах стояли слезы. Я вспомнил, что, кроме всего прочего, ее поволокут вечером
в опочивальню толстяка, и это не прибавило мне бодрости.
- Где стрельцы? - спросил я, проглатывая ком, застрявший в горле.
- Двое на улице, стерегут, - откликнулась Ульяна, - остальные ушли. Только не
стрельцы они вовсе, а нашего помещика холопы.
- Ничего не бойтесь и мне не мешайте, - попросил я, - все будет хорошо.
Отделал меня Ермола со знанием дела и с такой душой, так что я был не уверен, что моих
экстрасенсорных талантов хватит справиться с такими травмами. Однако выхода не было. Я
попытался отвлечься от боли и сосредоточиться. Напряг спину,.
- Ой, - воскликнула Ульяна, - кровь пошла!
- Не мешайте, - попросил я и опять сосредоточился на спине.
Постепенно боль стала уходить. Теперь мне было легче удерживать внимание и думать о
лечении. Резервов организма, скорее всего, хватало, потому делалось все легче, состояние
чем-то напоминало слабое опьянение.
- Ой, батюшки! - опять не сдержалась девочка. - Смотри, боярыня!
Я услышал это уже как бы со стороны, голова закружилась, и я то ли уснул, то ли потерял
сознание.
- Как спина? - спросил я, приходя в себя.
- 3-з-заживает... - прошептала над ухом девочка.
- Сколько сейчас времени?
- Чего сколько?
- Вечер скоро? - поправился я.
- Скоро.
- Если я опять усну, разбудите, - попросил я и вновь занялся самолечением. Теперь
появилось ощущение, что в голове у меня пусто, так что даже зазвенело в ушах.
Минут через пятнадцать я осторожно пошевелил плечами.
Боли почти не чувствовалось.
- Помогите мне сесть, - попросил я.
- Ты, батюшка, лучше лежи, - откликнулась Морозова. - Тебе покойно лежать
надобно. Зачем раны бередить!
- Уходить нам отсюда надобно, - сердито ответил я. - Знаешь, что тебя ждет вечером?
- Я лучше себя порешу, - твердо сказала Наталья Георгиевна.
- Не нужно себя "решать", лучше помогите мне подняться.
Меня подхватили подмышки и не очень ловко помогли сесть на лавке. Я опять пошевелил
плечами. Боль в спине была нудно тупой, но терпимой. Я уперся локтями в колени и опять
сосредоточился на спине. Взгляд упал на проколы от бердышей. Раны на груди уже затянулись
и покрылись лиловой кожицей.
- Господи, воля твоя, прости меня, великую грешницу... - начала речитативом молиться
Морозова.
- Не мешай, Наташа, - попросил я, впервые назвав ее просто по имени.
Наталья Георгиевна испугано замолчала, прикрыв рот ладошкой, За последние часы
между нами как будто что-то произошло, неожиданно возникла внутренняя связь.
Я опять ушел в себя, Боль уходила все дальше, пока не стала почти неощутимой. Я
отдохнул минут десять с закрытыми глазами и попытался встать на ноги. Со второй попытки
это удалось. Разминаясь, я, не спеша, прошелся по комнате. Ноги слушались хорошо, но при
резких движениях возникала слабость и тошнота.
Я прилег на лавку, закрыл глаза и попросил разбудить, если усну. Меня пожалели, не
стали беспокоить, и проснулся я сам, когда во дворе почти стемнело. От испуга, что проспал
Морозову, я как ужаленный подскочил на месте. Однако все были на местах - все мои
соратники, включая детей, сидели на противоположной лавке и во все глаза смотрели на меня.
- Батюшка, ты кто? - спросила Ульяна почему-то фальшивым голосом, глядя круглыми
от счастливого ужаса глазами.
Я догадался, о чем она думает, и поспешил ее разочаровать:
- Я не Христос, а простой лекарь. Стрельцы во дворе?
Женщины синхронно кивнули.
После сна я чувствовал себя вполне прилично. Покрутил в разные стороны плечами и
сделал несколько гимнастических движений. Члены слушались вполне удовлетворительно.
Скоро должны были прийти за Натальей Георгиевной, и следовало спешить. Я порыскал
глазами по пустой избе. Ничего металлического, кроме примитивной кочерги, у очага в ней не
оказалось. Я взял в руку это грубое изделие какого-то местного кузнеца, кое-как откованное из
низкосортного железа. Сделать из кочерги какое-либо подобие сабли было невозможно.
По моим расчетам, за Морозовой придут двое, в лучшем случае один стрелец. С теми, что
стерегут нас во дворе, их будет трое-четверо. Без оружия справиться с ним будет весьма
сложно.
- Ульянушка, - спросил я девочку, - а ты сможешь отвести стрельцам глаза, чтобы нас
не было видно.
- Могу, - ответила девочка, - только тогда мне нельзя будет в деревне остаться,
сожгут в избе, как матушку.
- А с нами пойдешь?
- Пойду.
- Вот и хорошо.
Я, поразмыслив, согнул кочергу вдвое, сделав из нее короткий, тяжелый прут. Таким если
с маха огреть по голове, мало не покажется.
Ульяна начала что-то неразборчиво бормотать, наверное, заговоры. Я встал к стене у
двери. На улице уже смеркалось, и в избе, несмотря на открытые настежь оконца, было совсем
темно, так что нас было не разглядеть даже и без "отвода глаз". Потекли томительные минуты
ожидания. От нечего делать я "долечивался", но не очень рьяно, чтобы не потерять силы.
Наконец снаружи послышались громкие голоса. Как и в прошлый раз, дверь от грубого
удара ноги распахнулась настежь, и в комнату начали вваливаться стрельцы. Было их, как я и
предвидел, четверо. После улицы они ничего не видели, а захватить с собой факел не
позаботились. У меня же глаза привыкли к полутьме, и я различил даже их лица. Персонажи
были все те же, включая моего экзекутора Ермолу.
Он-то и получил первый удар. Никаких угрызений совести относительно этого
садиста-любителя у меня не было. Ударил я его насмерть, точно в висок, так, что было слышно,
как хрустнула височная кость. Второго стрельца, у которого на голове была надета железная,
вроде суповой миски, шапка, я ударил по шее, он ничком рухнул на пол. Оставшиеся двое
встрепенулись, пытаясь понять, что происходит, но ничего сделать не успели. Их я бил сверху и
сбоку по головам. Делать большой замах из-за низкого потолка не получилось, но и того, что
им досталось, хватило, чтобы парни снопами повалились на земляной пол.
Дело оказалось сделанным безо всякого колдовства и чертовщины.
- Раздуй огонь, - попросил я Ульяну. - Нам пора собираться, одежда, наверное, уже
высохла? - спросил я Морозову нарочито будничным голосом.
- Да, да, я сейчас принесу, - торопливо сказала она, с опаской обходя лежащие на полу
недвижные тела, и выскользнула в сени.
Девочка раздула в очаге последние не прогоревшие угольки и сунула в них пук сухих
лучин. Они долго не загорались, а она все осторожно дула, пока не появился первый язычок
пламени. Изба постепенно наполнялась неверным, колеблющимся светом.
Я собрал у стрельцов оружие и начал выбирать себе ратные доспехи. Сабли и бердыши
были дрянные, плохой ковки, так что пришлось брать, что было. Пока я возился с оружием,
вернулась Наталья Георгиевна и начала спешно одевать детей. Малышка Олюшка
капризничала и трепала мать по волосам. Бориска был сосредоточен, доволен "нашей победой"
и, как мог, помогал матери. Снарядив детей, Наталья Георгиевна без стеснения стащила через
голову сменную посконную рубаху и, стоя ко мне боком, начала надевать собственное платье.
Несмотря на спешку и все произошедшее, я не мог отвести взгляда от ее сияющей в теплом
свете лучин наготы.
У этой женщины было на что посмотреть! Округлые, уже чуть тяжеловатые груди,
полные ноги с идеальным переходом в ягодицы. А когда она, повернувшись ко мне спиной,
наклонилась... Мужчины меня поймут... Мне стало не до наглого боярина и его отвязанной
челяди.
- Что же ты, государь мой, не одеваешься, - удивленно спросила Морозова, тщательно
пряча под черный платок свои рыжие кудри.
- Да, да, я сейчас, - независимо ответил я пересохшим горлом.
Теперь уже мне пришлось, не стесняясь, сбросить с себя крестьянское исподнее и
переодеваться посреди избы. И наблюдали уже за мной. Правда, не как я, остолбенело, в упор, а
быстрыми вороватыми женскими взглядами. Причем, подглядывали обе: и маленькая, и
взрослая женщины. Наверно, боялись, что у меня окажется если не нимб, то хвост и копыта...
Когда мы уже были готовы выйти, в дверь осторожно постучали. Я сделал
предостерегающий знак, чтобы женщины сразу не отвечали и соблюдали спокойствие. Потом
опять встал сбоку от дверей. Однако оказалось, что пришел на огонек дядька Гривов. Войдя, он
оторопело уставился на пол, заваленный телами, и только хмыкнул.
- Как же вы это их ?!
- У боярина много еще стрельцов? - задал я более всего интересующий меня сейчас
вопрос.
- Да почитай, все тут, - ответил он. Гривов рассмотрел и пересчитал павших воинов и
поправился. - Нет, трех не хватает. А этих жечь будешь, батюшка, или так порешишь?
- Сжег бы, да твоей избы жалко. Просто запрем.
- Зря, - осуждающе сказал он, - избу срубить недолго...
- Я лучше к боярину наведаюсь, - многозначительно сказал я, хотя до этого не
собирался затевать войну с толстой сволочью. - Может, и лошадками у него разживусь.
- Я бы тоже пошел с тобой, - сожалея, произнес добрый самаритянин. - Эх, кабы не
детки малые! А Ульку с собой возьмете? А то ей здесь не жить.
- Возьмем, - ответила за меня Наталья Георгиевна. - Ко мне в вотчину возьмем.
- Это хорошо, боярыня-матушка, а то, что одной девчонке горе мыкать.
- Послушай, - обратился я к мужику, - пускай женщины у тебя переждут, а то мало ли
что... А если со мной что случится, отведешь их в вотчину Морозовых в Семеновское.
- Это можно, да лучше мы тебя в лесу подождем, у дуба. Как освободишься, да выйдешь
за околицу на закат, то его и увидишь. Он здесь один такой на весь лес.
- Ладно, - согласился я, - ждите у дуба, так и вправду будет безопасней.
Мы вышли наружу. Было уже темно, только на западе розовели дальние облака, да полная
луна показалась краем на горизонте.
- Я как освобожусь, свистну, и вы мне голос подайте, а то я ваш дуб не найду в
потемках.
- Может, Бог с ним, с боярином этим, - подала голос Наталья Георгиевна. - Лучше
худой мир, чем хорошая брань.
Было заметно, что идти в лес с малознакомым мужиком ей боязно, но она понимает, что,
не разобравшись с боярином, нам отсюда с детьми далеко не уйти. - Посмотрю, может
покончу с ним миром, - пообещал я, щадя ее женскую гуманность.
Мы вышли на деревенскую улицу. Там не было видно ни души. Не брехали даже собаки.
Часть пути мы прошли вместе, потом Гривов указав мне господский дом, вместе с женщинами
и детьми свернул к лесу. Собак в деревне не было, как сказал Гривов, их перестреляли
бариновы воины. Потому шел я открыто. Дом у толстого помещика оказался небольшим и был
немногим краше крестьянской избы. Зато со всех сторон защищался крепким, высоким тыном.
Я обошел его кругом, ища подходящее для перелаза место. От ходьбы и движений опять начало
саднить спину, что явно не способствовало проявлениям гуманизма.
На мое счастье успела взойти луна, и стало совсем светло, иначе мне бы пришлось искать
дорогу ощупью. Как всегда в родном отечестве, даже в самом крепком заборе обязательно не
обойдется без прорехи. Место с раздвинутыми жердями оказалось в дальней от ворот стене. Я
без труда их развел и, не коснувшись мозжащей спиной дерева, пролез внутрь. Потом
осторожно двинулся к дому. Похоже, что меня здесь не ждали. Хозяин был так уверен в своей
силе, что не держал возле дома даже обычных сторожей.
Я подошел к крыльцу, во
...Закладка в соц.сетях
