Жанр: Фантастика
Горячие ветры Севера 3. Закатный ураган
...ь.
- К твоим услугам, мастер... - слегка, чтоб не терять достоинства, поклонился я. Ну что
еще ответишь книжнику? С ними как с больными нужно. Соглашаться, потакать.
- Мастер Луций, - низким голосом подсказал стоявший справа военный. Вот это
глотка! В туман рога не нужно. Может сам оповещать встречные суда. - Я - капитан
Серджий Торум, - добавил он. - Это - мои помощники: Статон Миций и Гистан Мур.
Пришлось еще раз поклониться. Знакомиться, так знакомиться.
- Я к вашим услугам, мастер Луций, господа офицеры. Меня зовут Молчун. Мои
спутницы - благородная сида, ярлесса Мак Кехта и Гелла, моя приемная дочь.
- Очень, очень рад, - довольно потирая ладонь о ладонь, улыбнулся Луций.
Лицо у него открытое, доброе. Это хорошо. Такому человеку хочется поверить сразу и
надолго, хоть я и не привык открывать душу перед первым встречным.
- Книгу пишешь, мастер Луций?
- Книгу? - удивился он, словно не ожидал от выходца с Севера подобного вопроса и
слегка замялся. - Нет. Вернее, не совсем... Сейчас вам покажут место отдыха, накормят, -
перешел он к делу. - А потом, мастер Молчун, прошу ко мне...
- Прошу прощения, - пробасил капитан Серджий. - А как же мертвый Терциел?
Кто же такой этот Луций, что капитан дромона перед ним расшаркивается, прощения
просит и слово поперек сказать боится? Тезка императора, да живет он вечно. Но это же
не повод....
- После, после... - небрежно отмахнулся от офицера ученый. Хитро прищурился. - Ты
так сильно любишь жрецов Храма, Серджий?
Капитан только крякнул. А мы отправились в кормовую надстройку, сопровождаемые
Статоном Мицием и двумя рядовыми. Впервые в жизни вещевой мешок несли за мной. А
я не знал - радоваться почету или остерегаться?
Западный Трегетрен, форт Веселая Горка,
порошник, день третий, сразу после полудня
Игреневый от природы, но чалый от инея, конь присел на задние ноги и затанцевал
перед частоколом.
- Эй, братуха! Отворяй ворота, али службу забыл? Не вишь, кто вернулся? - проорал
раскрасневшийся бородач в медвежьей шапке, обшитой стальными бляхами.
- Не шуми, орясина! - весело отозвался воин с бревенчатой сторожевой башенки,
махнул меховой рукавицей. - Уже побегли...
И не соврал. Кряхтя от натуги четверо веселинов отворили окованые железом створки.
Отряд из полусотни всадников - все, как на подбор, рослые, плечистые, на справных
конях, хотя откуда в повесском войске возьмутся худые? - на рысях въехал в форт.
- Экий ты сердитый сегодня, Бранебор, - ухмыльнулся десятник, командующий
стражей. - Чистый космач!
- Будешь тут сердитым, - вполголоса ответил тот, спрыгивая с игреневого и передавая
повод коноводу, - коль ходит батюшка наш туча тучей.
Бранебор кивнул на статного, чуть прихрамывающего воина, размашистым шагом
направляющегося в казарму.
- Что так? - посерьезнел десятник.
- Да разумеешь, Всемил, увязли мы в этой войне по самое дальше некуда. Думал
Властомир до снегу дело закончить, а оно вон как выходит...
- Баню! - через плечо бросил скрывающийся в доме веселинский король.
- Будет! Не сумлевайся! - в голос ответил Бранебор, а тише добавил. - Люто стали
трейги проклятые биться. Ох, люто. Полных четыре десятка положили мы, пока того
стрыгаева Даглана замок взяли. Ан глянули - нет его там. Убег, сволочь.
- Ух, волчара! - согласился Всемил. - Хитрован!
- А ничо, братка, на кажного волчару волкодав найдется. Коней жалко. Поморозим. Да
и голодно ноне.
- Это так, - покивал десятник. - Верно, говоришь. Коней жалко.
- Ото ж. Добро, ты баньку-то отмахни спроворить, а я к государю.
Когда Бранебор, вошел в дом, сгибая шею под низкой притолокой, Властомир сидел,
ссутулившись, перед очагом, уронив сильные руки на колени. Заслышал шаги командира
гвардейцев, поднял голову:
- Что натрепался с братухой?
- Да всего-то словечком и перекинулись, - развел руками Бранебор.
- Болтлив ты стал, ровно баба, - недовольно проговорил король. - Баня будет?
- А то? - гвардеец принял с лавки тяжелую медвежью шубу, небрежно сброшенную
Властомиром, сел рядом, распутывая завязки полушубка.
Помолчали.
- Все мы ровно бабы стали, - с горечью проговорил владыка Повесья, запуская пятерню
в сильно отросшую бороду. - Кто болтает, кто врагов жалеть начал... А им токмо покажи
слабину!
В ушах его до сих пор стояли крики обитателей захваченного замка. Как же хотелось
выцепить барона Даглана! Все ополчение трейговское на нем держится. Сруби
чернобородого крепыша, похожего на лесного хозяина и его же на гербе намалевавшего, и
разбегутся баронские дружины кто в лес, кто по дрова. А там и пехтуру Валланову можно
встретить.
Разведчики доносили - лучники со щитоносцами числом до трех сотен еще в десятке
лиг. Вперед не идут. Стали лагерем, рогатками себя огородили. Не легко их оттуда
конницей выколупывать.
Властомир помнил, чего стоят в бою лучники-трейги. И по Кровавой Лощине помнил,
и по тем стычкам, в которых совсем мальцом участвовал, когда его батюшка, Мечелюб с
Витгольдом за Спорные земли грызлись. Одна надежда на быстрые удары по тылам.
Лишить врага продовольствия, отогнать резервы, захватить обозы со стрелами. А для того
нужно шустренько с баронами разобраться. И допрежде всего с Дагланом. А он ушел!
Волчара бешеный.
Властомир в гневе приказал взятых в плен рыцарей - ленников Даглановых - конями
порвать прямо на подворье замка. Дружинникам, кто попроще - люди подневольные, что
с них возьмешь? - правые руки рубить. За глумление над Зимоглядом пускай все трейги
кровушкой умоются. Челядь, оставшуюся в замке , пороть. По двадцать плетей. Другой раз
и штурма дожидаться не будут - в лес удерут.
И все бы ничего, да что-то грызло короля изнутри. Будто червяк спелое яблоко.
Тоненький голосок жужжал медоносной пчелою. Или нет, скорее полосатым шершнем.
Пчела так жалить не будет, штрыкать душу ухналем, в костре каленым.
Скорее, чтоб заглушить этот голосок, чем для убеждения гвардейца, Властомир грянул
кулаком по столу:
- Матерью Коней клянусь! Всех трейгов изведу! Умоются еще кровушкой проклятые за
Зимогляда. За позор! Селинку ломтями резать буду. Даром, что баба! А Валлана... - король
запнулся, перевел дыхание. - Валлана просто так убью. Быстрой смертью. Он мне у
Кровавой Лощины жизнь спас. Да и не было его в Трегетройме тогда. Мне сказывали.
Вскочил. Глаза навыкате. Красные.
Бранебор привычно хекнул. Засунул большие пальцы за пояс.
- Ты охолонь, государь. Надо будет извести трейгов - изведем. Эка невидаль! Токмо
стола не сокруши. Не то в сей час какой-нито харч принесут, медовухи горячей опять-таки
- Бажен спроворит. А нам, ровно зверям, на полу жрать придется. Мы с тобой до конца. И
супротив трейгов, и супротив остроухих... Да хоч супротив Империи. Зазря, что ли,
вождем вождей выбирали?
Властомир махнул рукой, в два шага достиг стоящей у входа бадейки, зачерпнул
ковшиком ледяной воды. Долго пил, закусив зубами липовый ковш в виде уточки. Дергал
кадыком.
Потом сел, смахнул ладонью капли с бороды.
- Добро, воевода. Что-то дерганый я нынче. Как конь дурноезженный. Чего там с
баней-то, а?
- Зараз покликаю Бажена. Верно, готово все, - Бранебор поднялся, шагнул к двери,
которая вдруг распахнулась ему навстречу. С облаком морозного пара ворвался молодой
парнишка-коневод.
Командир гвардейцев узнал его. Тот самый отрок, что повстречал возвращающееся с
великой обидой посольство Зимогляда. Искалеченные, замученные ранами и горем
веселины выбрались почти к зимовнику табунщиков рода Куницы Желтогрудки. А
Прискор - да, точно так и звали молодого воина, - в тот день коня заезжал. Ох, и славный
конь был! Чудо, не конь. Ровно из золота литой. Про просьбе Зимогляда пареньку особую
милость явили - приняли прямо в гвардию, да еще вместе с конем. Только не повезло
Прискору. В первом же бою погиб его Золоток. По дурости погиб. Напоролся на рогатину
брюхом. А рогатина та в руках у мальчишки-трейга, совсем сопляка зеленого, была. С той
поры Прискор ходил за конями прочих гвардейцев. По хозяйству Бажену, коморнику
Властомирову, пособлял.
"Небось, поесть принес", - подумал Бранебор, но парень заскочил налегке.
- Что стряслось? - насупился воевода. - Отвечай!
- Всемил велел передать, - Прискор поклонился королю и командиру. - Трое мужиков
заявились. К государю просятся. Сказывают, мол, от принца трейговского Кейлина с
посольством.
- Да ну? - Бранебор вмял кулаки в защищенные кольчугой бока. - Так и сказали?
Трейги?
- То-то и оно, что наши, - развел руками парень.
- Зови! - не терпящим возражения тоном приказал король.
Прискор скрылся в сенях.
- Да не всех! Одного пущай запустят! - крикнул ему вслед Бранебор.
- Что за стрыгаевы шуточки? - пробормотал Властомир, усаживаясь повеличественнее.
Расправил бороду. - Кейлин ведь неживой вроде. Али нет?
- Да волчара его знает... - пожал плечами гвардеец. - Трепали, без вести пропал. Еще
трепали, будто Витгольд по нему уж и тризну справил. Того и Селинка взбеленилась... -
тут воевода понял, что сболтнул лишнего, напоминая государю об оскорблении, и
захлопнул рот.
Сперва вошли два вооруженных сторожа. Десятник Всемил и коренастый Вторак,
несравненный умелец в бою на ножах. В самый раз в тесной комнате, если гость злое
замыслит.
За ними здоровенный детина с мохнатой овчинной шапкой в широких ладонях. Он
поклонился хитро - не враз поймешь: то ли почет оказал королю, то ли наклонился, чтоб
лбом о притолоку не ушибиться. Глянул дерзко, расправил плечи. Ни меча, ни ножа на
поясе видно - охрана отобрала, - а страху нет. Уверен в себе.
Властомир внимательно оглядел посла. Правда, веселин. Породу не спрячешь и не
подделаешь. Светло-русая борода до половины груди. Волосы с изрядной сединой на две
стороны расправлены. Годов сорок. В его возрасте вождями родов становятся. Ну, на
худой конец, обзаводятся внуками. А этот...
- Чей будешь? - без приязни вопросил король, буравя пришельца серыми, цвета
хорошей стали, глазами.
- Зимородки мы, - верно понял вопрос посол. - Меня Бессоном кличут.
- Ты взаправду от Кейлина или брешешь?
- Брешет собака, государь, а мне резонов нету. Могу грамотку предоставить, - Бессон
полез за пазуху. Вторак напрягся, положил руку на черен ножа. Мало ли что у него там?
Посол извлек на свет туго скрученный пергаментный свиток, завернутый для пущей
сохранности в чистую холстину. Передал Бранебору. Тот - Властомиру.
Король повертел обкрученный суровой ниткой пергамент в пальцах. Ни печати, ни
какого иного знака. Небрежно бросил на стол.
- Так Кейлин, говаривали, погиб. Или нет?
- Оно... - замялся Бессон. - Оно не без того. Я к тому, что мог погибнуть. Везли его на
верную смерть. Петельщики...
- Во как? - вскинул бровь король.
- Как есть. Петельщики, значит, везли, а моя ватага отбила его.
- Твоя ватага?
- Дык, моя.
- Как же ты ватажником заделался? Поведай-ка, - хитро прищурился король.
- Дык, мой десяток отстал от войска. За фуражом мы, значит, ехали, а тут...
- От какого войска?
- Ну, знамо от какого. От нашего, веселинского. От твоего то бишь, государь.
- Так ты дезертир?
- Нет. Не так, государь. Не дезертир. Наш десяток на остроухих, волком нюханных,
напоролся. Едва ушли двое. Я и побратим мой, Охват. А выживать-то надо. Помаленьку к
нам еще людишек, обиженных судьбою, набежало. Все думали в Повесье выбираться.
- Нет. Ты таки дезертир, - оскалился король. - А ежели я тебя прикажу на кол?
- Твоя воля, государь, - нахмурился Бессон. - Приказать можешь. Только я теперь
Кейлину, законному королю Трегетрена, присягал. Ему служу. Им с посольством к тебе
назначен.
- Ишь ты, - Властомир покачал головой, переглянулся с Бранебором. - Ишь ты, подишь
ты, что же говоришь ты... Добро, посол ты или не посол, говоришь, живой Кейлин?
- Живой. Сперва мы не знали, что он принц Трегетренский. В ватагу приняли честь по
чести и прозвищем наградили - Живолом. А после уж... как открылся.
- Открылся! Ты гляди, открылся ему. И вы поверили?
- Поверили. Было кому доказать.
- И кто ж это доказывал?
- Петельщики там были. Лабона помнишь, государь? Полусотенником у Валлана
ходил?
- А что, уже не ходит?
- Думаю, нет. Тяжко с одной рукой в гвардии служить.
- Вона как!
- Да уж так.
- Так у меня, Бессон из рода Зимородка, - хитро прищурился Властомир, - Лабона под
боком нету. Как мне докажешь, что от Кейлина, а не от самозванца?
- О том мы подумали. Почитай его грамотку - уразумеешь, что всамделишный Кейлин.
Всамделишнее не бывает.
- Да стрыгай с ней, с грамотой. На словах убеди.
- Ну, коли на словах хочешь, государь. Велел тебе Кейлин передать поклон от той
самой остроухой, что с Мак Дабхтом тебя травила, как оленя, под Кровавой Лощиной. От
ярлессы Мак Кехты. Помнишь такую? Сказал, что буде нужда, может весь бой тебе
описать, когда они с Валланом тебе на выручку пришли.
Властомир скривился. Напоминание об остроухих и позорном бегстве с поля боя
больно задело самолюбие. Но, вместе с тем, король понял - точно Кейлин. Трегетренский
принц мог уязвить больное место, содрать подсохшую корочку с раны.
- Добро, уговорил, красноречивый. Дальше что?
- Да ничо. Кейлин открылся. Тута к нему люд со всего Трегетерну и повалил. Валланато
кто любит? Аж никто. Теперь он войной на Селину с ее кронпринцем лысым идет,
войско собирает. Значит, тебе не враг.
- Положим, это мне решать, - хмыкнул Властомир.
- Что ж, решай, государь. Но выслушай сперва, что я тебе обскажу.
- Ну-ну. Давай.
- Кейлин предлагает тебе мир. А в знак доброго своего расположения, - как
пописанному пошел Бессон. Сразу видно - долго запоминал, заучивал. - В знак доброго
расположения согласен передать Повесью все Спорные земли и из баронских земель
западного Трегетрена все до речки Ломницы. Рубеж установить по реке. Левый берег ваш,
правый - наш. Городки Ясень и Пороги отходят тебе, государь. Равно как и все форты,
фактории и поселения вольных землепашцев.
- А ежели я не захочу? Ежели вздумаю до Трегетройма дойти и дальше?.. Коней из Ауд
Мора напоить у Восточной марки?
- Воля твоя, государь. Токмо мне приказано передать, что за Кейлином сейчас север
Трегетрена и восток под руку приходит. А также благорасположение и дружба Экхарда
Второго, короля Ард'э'Клуэнского. А также военный союз с талом Ихэрен.
- Не уразумел я что-то. Каким боком тут Ихэрен?
- Ихэрен от Ард'э'Клуэна отошел. На то есть взаимный договор Экхарда Второго и
Вейте, дочки Витека Железный Кулак.
- Во как! - восхитился Властомир. - Как мы от новостей-то отстали, а, Бранебор?
- Знамо дело, - прогудел воевода. - Воюем полегоньку. А у них там весело. В союзы
входят. Выходят опять-таки...
Бессон невозмутимо молчал, ожидая, когда они насмеются.
- Добро, уговорили, - деланно вздохнул Властомир.
На самом деле он уже понял - на лучших условиях мира не добьешься. Хватай, что в
руки само лезет. Кто из королей Повесских увеличил державные земли едва ли не на
четверть? Да о нем песни петь еще будут. И все же... Согласиться, не поторговавшись?
- Только и мои условия выслушай.
- Слушаю, государь.
- Торговля беспошлинная на пять годков. И Селину пускай мне выдаст.
- Ну-у-у... - протянул Бессон. - Про пошлины торговые я не скажу... Думаю, согласится.
Пять лет не срок. А вот про Селинку. Кейлин знал, что про нее речь зайдет, а потому
повелел спросить - на что тебе она?
- А то мое дело, - ощерился Властомир. - Одно могу сказать - радости у меня в гостях
ей мало будет.
- Ну, тогда... - Бессон улыбнулся. - Тогда Кейлин вот что велел передать. Он ее хотел
бы своими руками придушить, чтоб наверняка. Но, задля миру и дружбы промеж
Трегетерна и Повесья, готов эту радость тебе уступить. Годится?
- Годится! По рукам, посол.
- По рукам, государь.
- А теперича за стол давай. Добрый договор чаркой скрепить полагается. Али мы не
веселины?
- Давай, давай, борода, - Бранебор хлопнул Бессона по плечу. - Зараз отпразднуем и
воскрешение Кейлина, и договор...
- А заодно и тризну по Селине с Валланом, - добавил король. - Сдается мне, недолго
им осталось.
Движением руки он отпустил Всемила и Вторака. Стражники ушли. Зато на их место
ступил измаявшийся в сенях Бажен с бочонком подмышкой, а с ним Прискор, волочащий
тяжеленный поднос.
Бессон крякнул и полез за стол. Какой же веселин откажется от чарки и толстого ломтя
сала с красновато-бурой прорезью? Вот именно, никакой.
ГЛАВА XII
Северный Трегетрен, лесной тракт,
березозол, день восьмой, после полудня
Ночью снова подморозило. Ветви деревьях схватились ледяными чехольчиками.
Словно стеклянные поделки мастера Гитона.
Дорога, по которой мы уходили все дальше и дальше на север, угадывалась лишь по
застарелому, как детский шрам, санному следу. Несмелое еще весеннее солнце трогало
лучами-пальцами отпечатки полозьев, и в них вспыхивали, разгоняя сиреневую
насыщенную тень, крохотные искры.
Вот такая же, или почти такая же, погода стояла, когда на Красную Лошадь прискакал,
уходя на измученном коне от егерей капитана Эвана, Лох Белах. Подумать только, уже год
прошел...
До кости иссеченные безжалостным настом тонкие ноги скакуна разъехались, едва
наездник осадил его перед лицом посуровевшей толпы. Конь захрипел, скосил налитый
багрянцем глаз и рухнул на бок. Прискакавший сид успел выдернуть ноги из стремян и
стоял, слегка пошатываясь и поддерживая левой рукой свисающую плетью правую.
Истоптанный снег и на нем пятна крови, будто росчерки зарниц в осеннем небе...
"Жаль лошадей, порежут ноги настом", - как заправский конник подумал я.
Поделиться с Иллирием? Так он и сам понимает. А раз гонит, не останавливаясь,
значит так надо. Может, рассчитывает добраться до какой-нибудь харчевни раньше, чем
на лес упадет темнота? Было бы чудесно заночевать не под открытым небом, а в тепле, в
натопленном доме. Поесть не приготовленного на походном костре варева, а хрустящих
пирожков или той же яичницы. С салом и с луком. Хотя не следует думать, будто мне не
нравилось как Гелка готовит. Скорее наоборот. Только возможностей у нее маловато. И
запас, прикупленный добрых десять дней назад в придорожной харчевне, быстро
истощается.
Еще бы! Тройка телохранителей, пожалованная нам Луцием, дело свое знала, само
собой, но и голодать ребята не привыкли. Один Иллирий чего стоит. Выше меня головы
на две и, вздумай мы на весы усесться, чтоб его уравновесить, двоих, таких как я, нужно. А
его подчиненные лишь немногим уступали командиру.
Кто хорошо ест, тот хорошо работает. Не помню, где и когда впервые услыхал я эту
пословицу. Может от Клеона, еще в детстве, а может уже на Севере. Я не помню. Но
истинный смысл ее постиг только теперь. Иллирий и оба его помощники отличались не
только недюжинным здоровьем и силой. Они владели рукопашным боем, мечами и
ножами, копьем и посохом, секирой и алебардой, стреляли равно в яблочко из лука и из
самострела. Пожалуй, уступали они лишь из виденных мною бойцов лишь Этлену да
Сотнику. Конечно, выучка самого Динарха, старшего телохранителя правителя
Приозерной империи.
Ведь Луций, встреченный нами на дромоне с благородными именем "Неустрашимый",
оказался не тезкой императора. Принятый мною поначалу за ученого из Вальоны
невзрачный человечек и был самим императором Луцием, да живет он вечно. Тьфу... Вот
привычка дурацкая! Луций очень сердился, когда слышал эту присказку после своего
имени. Надо признаться, Мак Кехта этой фразы тоже не понимала.
Я не ожидал, что владыка крупнейшего на материке государства такой радушный
хозяин, интересный собеседник и просто замечательный товарищ.
Для граждан Приозерного края император - символ власти. Не человек - имя, титул,
власть, которую представляет. Для жителей Севера он и вовсе нечто невообразимое.
Идол. Вроде Сущего Вовне или Огня Небесного вкупе с Пастырем Оленей.
Серьезное заблуждение.
Император Луций - не могу ничего сказать о его почтенных предках - очень
интересовался историей материка. Постигал всяческие искусства и ремесла. Его
библиотеке завидовали Вальонские академики. А Примулы Храма тихо недоумевали -
зачем властителю бесполезные на их взгляд знания? Вот увлекался бы скачками, псовой
охотой или оружием - тогда другое дело. Просто, почеловечески и всякому понятно. А
тут...
Не находя понимания в верхах имперского общества - у жрецов-чародеев и нобилитета,
- Луций искал его среди мастеровых и военных, людей искусства и ученых. Суровый
Динарх, старший телохранитель, похоже, был в восторге от забав правителя и всячески
его поддерживал.
То помогал привести во дворец - тихонько, чтоб никто не узнал и не заметил, - десяток
ремесленников или художников. То прикрывал походы в кварталы горшечников или
златокузнецов, а теперь помог замыслить и выполнить поистине мальчишеский поступок.
Словно сынок нобиля, ищущий развлечений или, как сказал бы тот же Клеон,
приключений на свою задницу, император удрал из дворца и отправился в путешествие по
Озеру на военном дромоне. Матросы, и вправду, не знали, кто же этот вечно лезущий не в
свое дело мастер Луций - императорское имя считали простым совпадением. А офицеры
знали, но помалкивали, усмехаясь в душе. И радовались, что император, да живет он
вечно, почтил присутствием именно их корабль, интересуется, вникает в особенности
навигации.
А взамен себя император Луций оставил во дворце двойника. Он мне рассказал, как
Динарх
едва ли не полгода блуждал по Соль-Эльрину, забираясь, кроме Верхнего города,
населенного знатью и богачами, и в купеческие кварталы; ходил по рядам ремесленников;
посещал злачные места и трущобы, опасные настолько, что никто кроме него,
полукровки-пригорянина, не рискнул бы пойти следом. А совсем недавно, в конце
яблочника, Динарх обнаружил мастера-стекловара по имени Гитон, который походил на
императора как брат-близнец. И возраст, и рост, и стать, и цвет волос. И даже голос...
Стекловару посулили солидное вознаграждение и неограниченную возможность
заниматься любимым делом, а он представлял собой редкий тип ремесленника, ныне
вымирающий, влюбленного в свою работу.
- Как же так! Кто же сейчас правит страной? - удивился я.
- Пустое, - рассмеялся в ответ император. - Разве меня когда-то допускали к истинно
важным делам? Священный Синклит решает повысить подушный сбор со свободных
арендаторов, и пожалуйста - готов указ, собственноручно подписанный императором.
Вздумали жрецы наложить вето на торговлю с Северными королевствами - и весь
материк прославляет мудрого и добросердечного Луция, возмущенного варварскими
методами ведением войны с перворожденными. А сколько купцов пошло по миру, что у
нас, что на Севере, Священный Синклит мало интересует. Сколько проклятий обрушилось
на мою голову от нищенствующих жен и детей этих купцов? От ремесленников,
связанных с веселинской пенькой и ард'э'клуэнским воском, ихэренской сталью и
пушниной от трапперов Лесогорья? А на самом деле отцам-Примулам глубоко наплевать
на добросердечие одних и жестокость других. Просто они решили - пускай северяне
поварятся в собственном соку, как дичина в котелке с плотно притертой крышкой. После
мягче будут и проглотить их окажется легче.
Последние годы чересчур уж обеспокоены жрецы-чародеи необходимостью нести свет
истинной веры отсталым народам. Миссионеров засылают. Вот и этот твой Терциел... -
Луций пристально глянул на меня. - Если правду ты мне рассказал, мастер Молчун, не по
своей воле он переворот в Фан-Белле затеял. По приказу, тайному , от Священного
Синклита. И Квартул, что в Трегетройме воду мутит - того же поля ягодка. Ничего, я еще
увижу их надутые физиономии. В Ард'э'Клуэне вы им игру перепортили. Жаль, конечно,
что погиб Терциел. Возможно, он был неплохим человеком...
В Повесье тоже что-то у отцов-Примулов не заладилось. Помнится, докладывали мне,
что связь с Терциелом, посланным к Властомиру, оборвалась в начале лета. А если и в
Трегетрене миссионер сядет в лужу, я заставлю жрецов дать подробный отчет, куда
тратится имперская казна...
Не знаю, удастся ли Луцию реализовать замысел или нет, но мне он понравился.
Открытостью и добросердечием, пытливым умом и любознательностью.
Долгие вечера, проведенные вначале на борту "Неустрашимого", а после и в
императорском дворце Соль-Эльрина, куда мы приехали по приглашению Луция, я
вспоминаю сейчас как одни из самых счастливых в моей жизни. Впервые не нужно было
ни от кого прятаться, опасаться сболтнуть лишку, оглядываться, ожидая подвоха.
Император показывал нам игрушечные армии, застывшие ровными линиями и
прямоугольниками на игрушечной местности. Забава, под силу не всякому богачу.
Несколько комнат дворца, по площади превосходящие, пожалуй, все жилые помещения
замка короля Экхарда, занимали искусственные ландшафты. Горы и холмы, высотой чуть
больше моего колена, деревья, изготовленные из раскрашенной глины, человечки, ростом
в пол-ладони, но, тем не менее изготовленные с великим тщанием. Лица и волосы,
одежда и оружие, даже волосинки на гривах скакунов развевались под напором
несуществующего ветра.
Поверх всего этого богатства тянулись навесные мостки, с которых и руководил Луций
сражениями крошечных бойцов. Воины-малыши штурмовали замки, которые при
желании любой из старателей с Красной Лошади мог накрыть шапкой. Кони и быки
величиной чуть крупнее мыши, волокли катапульты и тараны. Рыцари скакали, наклонив
копья для решительного удара, лучники пускали стрелы, укрываясь за спинами
щитоносцев. Мчались, разбрызгивая воображаемую воду, через речные русла колесницы
арданских бойцов. Плотно сбив щиты, имперские легионы отступали под непрестанным
обстрелом кочевников, лихо пускающих стрелы со спин низеньких косматых коней.
Величественные дромоны настигали и разбивали в щепки узкие челноки пиратов.
У меня просто глаза разбегались. Эх, почему я не император!
Поддавшись слабости, я признался Луцию, что мечтаю написать книгу о Севере и
людях, его населяющих. Вот тут он в меня вцепился. Как охотничий пес медведю в
окорок. И пока не вырвал обещание вернуться в Соль-Эльрин и работать над книгой у
него во дворце, на полном обеспечении, не отпускал.
...Закладка в соц.сетях
