Жанр: Фантастика
Мэйфейрские ведьмы Мэйфейрские ведьмы 2.
...ожидания, все как один в синих дорожных костюмах и с чемоданами.
Она вспомнила, что говорил Майкл о смерти: для большинства из нас это единственное
сверхъестественное явление в жизни. И подумала, что он прав.
Снова беззвучно подступили слезы. Хорошо, что на ней темные очки. На похороны
съедутся Мэйфейры, много, много Мэйфейров...
Она сразу уснула, как только села в самолет.
7
ХРОНИКА МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ
Часть VI
ИСТОРИЯ СЕМЕЙСТВА С 1900 ПО 1929 ГОД
Методы исследования в двадцатом веке
Как упоминалось ранее, в предисловии к той части досье, где описываются события
девятнадцатого века, с каждым десятилетием наши источники информации о семье
Мэйфейров становились все обширнее и надежнее.
Накануне двадцатого века Таламаска не отказалась от своих традиционных методов
исследования и впервые прибегла к услугам профессиональных детективов. Ряд таких
людей работали для нас в Новом Орлеане и до сих пор работают. Они не только отлично
собирают всевозможные слухи, но и расследуют отдельные интересующие нас случаи с
помощью многочисленных архивов, опрашивают десятки людей, связанных с семьей
Мэйфейров. Их методы во многом схожи с методами современных писателейпублицистов,
когда те собирают материалы о реальных преступлениях.
Эти люди почти никогда не знают, кто мы такие. Свои сведения они сообщают в
лондонскую Обитель. И хотя мы до сих пор посылаем наших специально обученных
сотрудников в Новый Орлеан для "собирания слухов" и поддерживаем активную связь с
другими наблюдателями, как делали на протяжении всего девятнадцатого века, эти
частные детективы во многом повысили качество нашей информации.
В конце девятнадцатого и начале двадцатого века нам стал доступен еще один
источник информации, который мы, за неимением лучшего, станем называть семейными
преданиями. Здесь имеется в виду то, что, хотя Мэйфейры часто окружают своих
здравствующих членов семейства абсолютной тайной и всячески избегают разговоров с
посторонними о семейных делах, примерно с 1890-х годов они начали повторять
небольшие истории, анекдоты и откровенные небылицы о своих предках из далекого
прошлого.
Например, потомок Лестана, не сказавший ни слова о своей дорогой кузине МэриБет,
когда незнакомец на вечеринке дал ему повод посплетничать об этой особе, тем не
менее рассказал несколько необычных историй о двоюродной бабушке Маргарите,
которая когда-то танцевала со своими рабами. А позже внук этого родственника рассказал
несколько анекдотов о старой мисс Мэри-Бет, с которой никогда не был знаком.
Разумеется, большая часть таких семейных преданий чересчур туманна, чтобы
представлять для нас какой-нибудь интерес, и в основном касается "великолепного
периода жизни на плантации", который для многих семейств в Луизиане превратился в
миф и никоим образом не проливает свет на предмет нашего изучения. Однако иногда эти
семейные предания совершенно непостижимым образом связывают обрывки сведений,
полученных нами из других источников.
В тех случаях, когда легенды становились особенно прозрачными, я включал их в
данное повествование. Но читатель должен понимать, что семейные предания это всегда
рассказ современника о ком-то или о чем-то из "туманного прошлого".
В начале двадцатого века у нас также появился тот источник информации, который
мы называем "юридическими слухами", то есть сведения, поступавшие от секретарей,
клерков, юристов и судей, которые лично знали Мэйфейров и работали с ними, а также их
друзей и членов семейств - всех этих многочисленных не-Мэйфейров.
Благодаря тому факту, что сыновья Джулиена - Баркли, Гарланд и Кортланд -
стали известными юристами, и потому, что Карлотта Мэйфейр работает юристом, и
потому, что многочисленные внуки Джулиена также занялись юриспруденцией, наша сеть
юридических контактов разрослась настолько, что это трудно себе представить. В любом
случае, финансовые сделки Мэйфейров настолько обширны, что в них участвует
множество блюстителей закона.
Когда в двадцатом веке в семье начались раздоры, когда Карлотта затеяла борьбу за
опекунство над дочерью Стеллы, когда возникли споры по поводу размещения капиталов,
то эти "юридические слухи" стали богатым источником интересных подробностей.
Позвольте добавить в заключение, что по сравнению с девятнадцатым двадцатый век
стал свидетелем еще многих событий, которые здесь нашли подробное отражение. И наши
осведомители в двадцатом веке стали пользоваться многочисленными общественными
изданиями, в которых упоминаются члены семейства. С течением времени фамилия
Мэйфейр все чаще и чаще стала появляться в прессе.
Этнические изменения семейства
По мере того как мы подводим наше повествование к 1900 году, мы должны
отметить, что этнический характер семейства Мэйфейров менялся.
Хотя родословная семьи ведется с франко-шотландского союза, а в следующем
поколении к ней примешалась кровь голландца Петира ван Абеля, после него семья была
почти исключительно французской.
С 1826 года, однако, после брака Маргариты Мэйфейр и оперного певца Тирона
Клиффорда Макнамары, семейство, на которое распространялось действие легата, начало
довольно регулярно родниться с англосаксами.
Другие ветви - в основном потомки Лестана и Мориса - стойко оставались
французами, и если когда-нибудь кто-то из них переезжал в Новый Орлеан, то
предпочитал селиться "в городе", с франкоговорящими креолами, во Французском
квартале или поблизости от него, или же на Эспланейд-авеню.
Основной костяк семейства, на который распространялось действие легата, после
брака Кэтрин с Дарси Монеханом прочно засел на окраине, в "американском" Садовом
квартале. И хотя Джулиен Мэйфейр (наполовину ирландец) всю жизнь говорил пофранцузски
и женился на франкоговорящей кузине, Сюзетте, он дал своим сыновьям явно
американские или английские имена и позаботился о том, чтобы они получили
американское образование. Его сын Гарланд с отцовского благословения женился на
девушке из немецко-ирландской семьи. Кортланд также женился на девушке
англосаксонских кровей, их примеру последовал в свое время и Баркли.
Как мы уже отмечали, в 1899 году Мэри-Бет вышла замуж за ирландца, Дэниела
Макинтайра.
Хотя сыновья Кэтрин, Клэй и Винсент, всю жизнь говорили по-французски, оба
женились на американках ирландского происхождения - Клэй взял в жены дочь
преуспевающего владельца отеля, а Винсент - дочь немецко-ирландского пивовара. Одна
из дочерей Клэя стала членом ирландского католического ордена Сестер милосердия
(пойдя по стопам своей тети по отцу), который по сию пору пользуется финансовой
поддержкой семьи. Правнучка Винсента поступила в тот же орден.
Мэйфейры французской ветви молились в соборе Святого Людовика во
Французском квартале, но представители основной ветви семейства, защищенные
легатом, начали посещать службы своей приходской церкви, Нотр-Дам, на Джексонавеню,
одной из трех церквей, нашедших поддержку Отцов Искупителей, которые
стремились ответить чаяниям ирландских и немецких иммигрантов, поселившихся в
прибрежной зоне, а также пожеланиям старых французских семейств. Когда в 1920-х
годах эту церковь закрыли, то на Притания-стрит в Садовом квартале воздвигли
приходскую часовню, явно предназначенную для богатых, которые не хотели ходить ни в
ирландскую церковь Святого Альфонса, ни в немецкую церковь Святой Марии.
Мэйфейры посещали службы в этой часовне, и до сих пор жители Первой улицы
ходят туда слушать мессу. Но еще в 1899 году Мэйфейры начали появляться по важным
поводам в ирландской церкви Святого Альфонса - огромном, внушительном и красивом
здании.
В этой церкви в 1899 году Мэри-Бет венчалась с Дэниелом Макинтайром, и с тех пор
там проводятся все крещения Мэйфейров с Первой улицы. Дети Мэйфейров после
исключения из хороших частных школ какое-то время ходили в приходскую школу при
церкви Святого Альфонса.
Некоторые сведения о семье мы получаем от ирландских католических священников
и монахинь этого прихода.
После смерти Джулиена в 1914 году Мэри-Бет редко говорила по-французски даже
со своими французскими кузенами. Возможно, в семье постепенно отошли от этого языка.
Карлотта Мэйфейр никогда на говорила по-французски, что касается Стеллы, Анты или
Дейрдре, то вряд ли они знали больше чем несколько слов какого-либо иностранного
языка.
Наши наблюдатели отмечали множество раз, что в речи Мэйфейров двадцатого века
- Карлотты, ее сестры Стеллы, ее племянницы Анты и дочери последней, Дейрдре, -
явно слышался ирландский акцент. Как и у многих новоорлеанцев, в их речи не
улавливался французский или южноамериканский акцент. Но они обычно обращались к
знакомым, используя полное имя, например: "Привет, как дела, Элли Мэйфейр?"; речь их
была ритмична и содержала много повторений, совсем как у ирландцев. Типичным
примером послужит следующий фрагмент, записанный во время похорон одного из
Мэйфейров в 1945 году: "Брось, не рассказывай мне сказки, брось, Глория Мэйфейр, сама
знаешь, я ни за что не поверю этому, и как тебе не стыдно говорить такое! Бедняжка
Нэнси, у нее столько забот, сама знаешь, а она живет как святая, сама знаешь, и никто
меня не переубедит!"
Что касается внешнего вида, то в Мэйфейрах столько намешано генов, что в любом
поколении, в любое время появляются всевозможные сочетания цвета волос,
телосложения, черт лица. У них нет характерной внешности. Тем не менее некоторые
ученые Таламаски утверждают, что сравнение всех существующих фотографий, рисунков
и репродукций портретов позволяет выявить ряд повторяющихся типажей.
Например, среди Мэйфейров можно выделить группу высоких светловолосых людей
(куда входит Лайонел Мэйфейр), которые похожи на Петира ван Абеля; у всех у них
зеленые глаза и волевые подбородки.
Также среди Мэйфейров часто встречаются очень бледные и хрупкие представители,
все они голубоглазые и маленького роста; в эту группу можно отнести не только
родоначальницу Дебору, но и Дейрдре Мэйфейр, наследницу этого поколения, "ведьму" и
мать Роуан.
В третью группу входят темноглазые, темноволосые Мэйфейры с широкой костью;
это и Мэри-Бет Мэйфейр, и два ее дяди, Клэй и Винсент, а также Анжелика Мэйфейр с
Сан-Доминго.
Другие представители этого семейства - невысокие, черноглазые и черноволосые
- очень похожи на французов, у каждого из них маленькая круглая голова, довольно
большие глаза и волосы в мелкий завиток.
В последнюю группу можно объединить Мэйфейров с очень светлой кожей,
русоволосых, сероглазых, стройных, неизменно высоких; в эту группу входят Шарлотта с
Сан-Доминго (дочь Петира ван Абеля), Мэри-Клодетт, которая привезла семью в
Луизиану, дочь Стеллы, Анта Мэйфейр, и ее внучка - доктор Роуан Мэйфейр.
Агенты ордена также проследили семейное сходство между некоторыми
Мэйфейрами. Например, доктор Роуан Мэйфейр из Тайбурона, Калифорния, похожа на
своего предка Джулиена Мэйфейра гораздо больше, чем на любого светловолосого
родственника.
А Карлотта Мэйфейр в юности очень напоминала Шарлотту.
(Автор этих строк считает своим долгом отметить следующее: что касается данного
вопроса о внешнем сходстве, лично он ничего подобного не наблюдает при сравнении
всех изображений! Какие-то черты у Мэйфейров общие, но различий несоизмеримо
больше! Семью по внешним признакам не назовешь ни ирландской, ни французской, ни
шотландской, ни какой-либо другой.)
При любом обсуждении ирландского влияния или ирландских корней нам не
следует забывать об одном: история семьи такова, что ни в одном случае нельзя быть
уверенным, кто является отцом какого-либо ребенка. И как покажут более поздние
"предания", повторяемые потомками двадцатого века, кровосмешение в каждом
поколении отнюдь не являлось секретом. Тем не менее определенно прослеживается
ирландское культурное влияние.
Также следует отметить другой факт - за точность не ручаюсь: с начала
девятнадцатого века семья начинает нанимать все больше и больше ирландцев в качестве
домашней прислуги; эти ирландцы и стали бесценным источником информации для
Таламаски. И теперь нелегко определить, каков их вклад в то, что мы видим в семье много
ирландского.
Само по себе привлечение ирландских работников не имело никакого отношения к
ирландскому происхождению семьи. В этом районе так повелось издавна, что американцы
ирландского происхождения шли в услужение, а жили они на так называемом
Ирландском канале, в прибрежном районе, пролегавшем между верфями Миссисипи и
Мэгазин-стрит, южной границей Садового квартала. Некоторые из них служили
горничными и конюхами, жившими при доме; другие являлись на работу каждый день
или только по определенным датам. В целом они не отличались той преданностью семье
Мэйфейров, какая была у цветных и черных слуг, и они гораздо охотнее, чем слуги
предыдущих десятилетий, рассказывали о том, что происходило на Первой улице.
И хотя информация, предоставленная ими Таламаске, чрезвычайно важна, все-таки
она носит определенный характер и оценивать ее следует осторожно.
Ирландские слуги, работавшие в доме и в саду, в целом имели склонность верить в
привидения, в сверхъестественное и в способность мэйфейрских женщин вызывать
определенные явления. Они были в высшей степени суеверными людьми. Поэтому их
истории о том, что они видели или слышали, иногда граничат с фантазиями и часто
содержат яркие зловещие описания.
Тем не менее этот материал является - по очевидным причинам - исключительно
важным. И многое из того, о чем рассказали ирландские слуги, имеет для нас знакомые
мотивы.
Учитывая все вышесказанное, мы не погрешим против истины, если отметим: к
первому десятилетию этого века Мэйфейры с Первой улицы считали себя ирландцами,
что часто проскальзывало в их разговорах, и в сознании многих, кто с ними общался -
слуг и прочих, - они были самыми настоящими ирландцами со всеми их сумасшедшими
выходками, эксцентричностью и склонностью к патологии. Несколько недоброжелателей
отзывались о Мэйфейрах как о "буйно помешанных ирландцах". А немецкий священник
из церкви Святого Альфонса однажды сказал, что Мэйфейры пребывают "в постоянной
кельтской мгле". Кое-кто из соседей и друзей называл сына Мэри-Бет, Лайонела,
"сумасшедшим ирландским пьяницей", а за ею отцом Дэниелом Макинтайром,
безусловно, закрепилась такая же репутация среди всех держателей баров по Мэгазинстрит.
Наверное, можно утверждать, что со смертью "мсье Джулиена" (который в
действительности был наполовину ирландец) дом на Первой улице окончательно
расстался со всем французским или креольским, что там было. Сестра Джулиена Кэтрин и
его брат Реми отправились в могилу раньше его, как и его дочь Жаннетта. С тех пор,
несмотря на то что на семейных сборищах присутствовало по нескольку сотен
франкоговорящих родственников, костяк семьи остался ирландско-американским,
католической веры.
Шло время, и франко-говорящие родственники расставались со своими креольскими
корнями, что происходило во многих креольских семьях Луизианы. Французским языком
почти везде перестали пользоваться. По мере того как мы приближаемся к последнему
десятилетию двадцатого века, нам все труднее отыскивать где-либо истинного
франкоговорящего потомка Мэйфейров.
Это приводит нас к еще одному важному выводу, который очень легко не заметить
при продолжении данного повествования.
Со смертью Джулиена Мэйфейры, возможно, потеряли последнего своего
родственника, который действительно знал семейную историю. Это лишь
предположение. Но когда мы беседуем с потомками и выслушиваем все больше и больше
хвастливых преданий о временах, когда процветала плантация, наше предположение
перерастает в уверенность.
Как следствие, начиная с 1914 года, у любого агента Таламаски, занимавшегося
семьей Мэйфейров, возникало ощущение, что ему или ей больше известно о семье, чем
самим Мэйфейрам. И это сознание очень смущало и мучило наших исследователей.
Даже при жизни Джулиена вопрос о том, предпринимать или нет попытку
установить контакт с семьей, превратился в весьма насущный для ордена.
После смерти Мэри-Бет эта проблема стала как нельзя более острой.
Но мы должны продолжить наш рассказ, вернувшись к 1891 году, и
сконцентрировать наше внимание на Мэри-Бет Мэйфейр, которая приведет нас в
двадцатый век и которая, возможно, была последней действительно сильной
Мэйфейрской ведьмой.
Нам известно о Мэри-Бет Мэйфейр больше, чем о любой другой Мэйфейрской
ведьме со времен Шарлотты. И все-таки даже после изучения всех материалов Мэри-Бет
остается для нас таинственной фигурой, которая редко открывается нашим взорам, и то
лишь на ослепительный миг, благодаря рассказам слуг и друзей семьи. Только Ричард
Ллуэллин обрисовал нам истинный портрет этой женщины, но, как мы уже в этом
убедились, Ричарду почти ничего не было известно о деловых интересах Мэри-Бет, а
также о ее оккультных способностях. Скорее всею, она провела его, как поступала со
всеми людьми, кто ее окружал, заставляя их верить, что она просто очень сильная
женщина, тогда как истина была гораздо сложнее.
Продолжение истории Мэри-Бет Мэйфейр
В 1891 году, спустя неделю после смерти Маргариты, Джулиен перевез ее личное
имущество из Ривербенда в особняк на Первой улице. Наняв две повозки, чтобы
доставить багаж, он погрузил туда многочисленные склянки и сосуды, хорошо
упакованные в корзины, несколько сундуков с письмами и другими бумагами, около
двадцати пяти коробок с книгами, а также еще несколько сундуков с персональными
вещами.
Нам известно, что склянки и сосуды исчезли на третьем этаже на Первой улице, и
мы больше о них не слышали ни от одного свидетеля, жившего в то время.
Тогда же Джулиен устроил себе спальню на третьем этаже, где и умер, как
рассказывал Ричард Ллуэллин.
Много книг из собрания Маргариты, включая маловразумительные труды на
немецком и французском по черной магии, нашли свое место на полках библиотеки,
расположенной на первом этаже.
Мэри-Бет заняла хозяйскую спальню в северном крыле, над библиотекой, и с тех пор
в этой комнате всегда селилась главная наследница состояния. Маленькой Белл, слишком
юной в то время, чтобы проявить признаки слабоумия, отвели спальню напротив, но она в
первые годы часто спала вместе с матерью.
Мэри-Бет начала носить изумруд Мэйфейров. Можно сказать, что именно в этот
период она осознала себя взрослой, осознала себя хозяйкой дома. Во всяком случае,
новоорлеанское общество больше стало с ней считаться, и в это же время появляются
первые документы делового характера, на которых стоит ее подпись.
Она часто фотографируется с изумрудом на груди, и многие обсуждают этот камень,
отзываясь о нем с восхищением. На многих фотографиях она одета в мужской костюм.
Десятки свидетелей вслед за Ричардом Ллуэллином подтверждают пристрастие Мэри-Бет
к переодеванию и тот факт, что для нее было обычным делом, переодевшись мужчиной,
отправиться куда-то развлекаться вместе с Джулиеном. До замужества Мэри-Бет являлась
в таком виде не только в бордели Французского квартала, но и на все общественные
мероприятия, и даже посещала балы в красивом мужском фраке.
Хотя подобное поведение шокировало общество, Мэйфейры продолжали с помощью
личного обаяния и денег прокладывать себе дорогу в высшие слои. Они щедро
одалживали любые суммы тем, кто нуждался в средствах во время различных
послевоенных депрессий. Они с размахом, почти нарочитым, занимались
благотворительностью, а имение Ривербенд, которым управлял Клэй Мэйфейр,
продолжало из года в год приносить огромные доходы, благодаря обильным урожаям
сахарного тростника.
В эти годы Мэри-Бет, видимо, почти не вызывала неприязни у других. Даже
клеветники никогда не отзывались о ней как о злобной или жестокой женщине, хотя в ее
адрес часто раздавалась критика, что она холодная, деловая, равнодушная к людским
чувствам и манеры у нее мужские.
Несмотря на ее рост и физическую силу, она тем не менее не выглядела
мужеподобной. Множество людей называют ее роскошной, а некоторые считают
красавицей. Такой она и выступает на всех своих фотографиях: соблазнительная фигура в
мужском костюме, особенно в ранние годы. Агенты Таламаски не однажды отмечали, что
если Стелла, Анта и Дейрдре Мэйфейр - ее дочь, внучка и правнучка - были хрупкие
"южные красавицы", Мэри-Бет очень напоминала ослепительных "неправдоподобных
американских кинозвезд, которые появились после ее смерти, особенно Аву Гарднер и
Джоан Кроуфорд*. [Гарднер, Ава (1922-1990) и Кроуфорд, Джоан (1908-1977) - актрисы
американского кино; широкую известность им принесло амплуа роковой женщины.]
Кроме того, Мэри-Бет обладала очень сильным сходством на фотографиях с Дженни
Черчилль, знаменитой американской матерью Уинстона Черчилля.
Волосы Мэри-Бет оставались черными как вороново крыло до самой смерти,
наступившей в пятьдесят четыре года. Мы не знаем точно, какой у нее был рост, но можно
предположить, что он достигал примерно пяти футов одиннадцати дюймов. Она никогда
не была тяжеловесной, просто ширококостной и очень сильной. Шаги делала широкие.
Болезнь, убившую Мэри-Бет, нашли только за полгода до смерти, она оставалась
привлекательной до последних недель, когда удалилась в свою комнату и больше ее не
покидала.
Можно, однако, не сомневаться, что Мэри-Бет не придавала особого значения своей
красоте. Хотя она всегда была хорошо ухожена, а иногда выглядела просто
ошеломительно в бальном платье и мехах, ее ни разу никто не называл соблазнительной.
Те, кто утверждал, что она "неженственная", делали упор на ее прямолинейность и
резкость, а также кажущееся безразличие к своим неплохим природным данным.
Стоит отметить, что почти все эти качества - прямолинейность, деловой подход ко
всему и всем, честность и холодность - позже стали ассоциироваться с ее дочерью
Карлоттой Мэйфейр, которая не является и никогда не являлась наследницей легата.
Те, кто любили Мэри-Бет и успешно осуществляли с ней дела, хвалебно отзывались
о ней как о "честной даме", щедром человеке, не способном мелочиться. Те, кому
удавалось добиться с ней успеха в делах, называли ее бесчувственной и бесчеловечной.
Точно так обстояло дело и с Карлоттой Мэйфейр.
Мы еще подробно остановимся на деловых интересах Мэри-Бет и ее страсти к
удовольствиям. Сейчас будет достаточно сказать, что поначалу она задавала тон всему
происходящему на Первой улице не в меньшей степени, чем Джулиен. Она полностью
брала на себя организацию многих званых вечеров, и она же уговорила Джулиена
совершить последнюю поездку в Европу в 1896 году, когда они с ним объездили все
столицы от Мадрида до Лондона.
Мэри-Бет с детства разделяла любовь Джулиена к лошадям и часто отправлялась на
конные прогулки вместе с ним. Они также любили театр и посещали любые спектакли -
от великолепных шекспировских постановок до пустяковых пьесок в местных театрах. И
оба были страстными любителями оперы. Позже Мэри-Бет почти во всех комнатах
расставила патефоны и без конца слушала оперные пластинки.
Мэри-Бет нравилось жить под одной крышей с большим количеством людей. Ее
интерес к семье не ограничивался вечеринками и торжествами. Напротив, всю жизнь
двери ее дома были открыты для приезжих родственников.
По некоторым отдельным рассказам о ее гостеприимстве можно сделать
предположение, что ей нравилось обладать властью над людьми, нравилось быть центром
внимания. Но даже в тех историях, где подобные мнения выражены совершенно
буквально, Мэри-Бет предстает как человек, больше заинтересованный в других, чем в
себе. Полное отсутствие самолюбования или тщеславия в этой женщине продолжает
изумлять тех, кто впервые знакомится с данными материалами. Судя по тому, как
складывались ее семейные взаимоотношения, она скорее была человеком щедрым, нежели
стремящимся к власти.
(Позвольте нам отметить здесь, что Мэри-Бет удочерила Нэнси Мэйфейр,
незаконнорожденного ребенка одного из потомков Мориса Мэйфейра, и воспитывала ее
вместе с Антой Мэйфейр как дочь Стеллы. Нэнси прожила в особняке на Первой улице до
1988 года. Все считали, даже Мэйфейры, что она действительно была дочерью Стеллы.)
В 1891 году на Первой улице жили Реми Мэйфейр, казавшийся намного старше
своего брата Джулиена, хотя это было не так (по слухам, он умирал от туберкулеза, что и
произошло в конце концов в 1897 году); сыновья Джулиена - Баркли, Гарланд и
Кортланд, первые из Мэйфейров, позже отправившиеся учиться на Восточное побережье,
где они преуспели; Милли Мэйфейр, единственная из детей Реми, которая так и не
вступила в брак и наконец, помимо Джулиена и Мэри-Бет, их дочь, малышка Белл,
которая, как уже отмечалось, была несколько слабоумной.
К концу века в доме поселились Клэй Мэйфейр, брат Мэри-Бет, а также Кэтрин
Мэйфейр, несговорчивая и безутешная после потери Ривербенда, и гостившие время от
времени другие родственники.
Все это время Мэри-Бет была неоспоримой хозяйкой дома, именно она явилась
инициатором больших переделок в особняке, осуществленных до 1900 года, когда
добавили три ванные комнаты, провели газовый свет на третий этаж, в крыло прислуги, а
также в два больших строения, одно из которых было конюшней с комнатами наверху.
Хотя Мэри-Бет прожила до 1925 года, скончавшись от рака в сентябре, мы можем
утверждать, что она почти не менялась с течением времени - что ее пристрастия и
приоритеты в конце девятнадцатого века были теми же, что и в последний год ее жизни.
Если она и была вне семьи чьей-то близкой подругой или наперсницей, нам ничего
об этом не известно. Ее истинный характер довольно трудно описать. Она, безусловно,
никогда не была игривым, веселым человеком, каким был Джулиен; она, видимо, не
испытывала никакой тяги к великим страстям; и даже на бессчетных семейных
праздниках, где она танцевала, фотографировалась, подавала угощение и напитки, она
никогда не была "душою общества". Скорее, она производила впечатление тихой, сильной
женщины с определенными целями. Возможно, ни один человек по-настоящему не был ей
близок, если не считать ее дочь, Стеллу. Но мы постепенно дойдем и до этого в нашем
повествовани
...Закладка в соц.сетях
