Жанр: Фантастика
Мэйфейрские ведьмы Мэйфейрские ведьмы 2.
...олжным сочувствием, когда
она лежала на смертном одре. Джулиен пришел в ярость и жестоко избил Виктора.
Родственники повторяли эту историю так часто, что о ней прослышали и посторонние.
По общему мнению, Виктор, скорее всего, был прав, а так как он являлся самым,
преданным слугой Джулиена, то имел право сказать своему хозяину правду. В то время
все знали, что у Джулиена никого не было ближе, чем Виктор, который все для него
делал.
Необходимо также добавить следующее: у нас есть веские основания полагать, что
Джулиен любил Сюзетту, несмотря на все свое разочарование, и хорошо о ней заботился.
Его сыновья, безусловно, считали, что он любил их мать. На похоронах Сюзетты Джулиен
был убит горем. Он долго утешал родителей Сюзетты и даже забросил все дела, чтобы
оставаться подле своей дочери Жаннетты, которая "так и не смогла оправиться" после
смерти матери.
Кроме того, будет справедливо отметить, что Джулиен был близок к истерике на
похоронах Жаннетты, которые произошли несколько лет спустя. Была минута, когда он
вцепился в гроб и не позволял поместить его в усыпальницу. Гарланду, Баркли и
Кортланду пришлось поддерживать отца, чтобы он не упал, когда происходило
погребение.
Потомки братьев и сестер Сюзетты утверждают в настоящее время, что
"двоюродную бабушку Сюзетту", которая когда-то жила на Первой улице, на самом деле
довел до сумасшествия ее муж Джулиен - развратный, жестокий человек с явными
признаками врожденного безумия. Но подобные рассказы туманны и не содержат
конкретных знаний того времени.
Однако продолжим историю о Викторе: молодой человек трагически погиб в то
время, когда Джулиен и Мэри-Бет были в Европе.
Возвращаясь однажды вечером домой, Виктор оказался на пути мчавшегося
экипажа, который вывернул из-за угла. Он был сбит с ног, получил сильный удар по
голове и два дня спустя скончался от обширных ран. Джулиен узнал о происшествии по
прибытии в Нью-Йорк. На кладбище Сент-Луис по распоряжению Джулиена Виктору
установили красивый памятник.
Доказательства того, что отношения между ними носили интимный характер,
несущественны, если не считать утверждения, сделанного позже последним компаньоном
Джулиена, Ричардом Ллуэллином. Джулиен без конца покупал Виктору новые вещи, он
также приобрел для него красивых лошадей и щедро снабжал деньгами. Эти двое
проводили вместе дни и ночи, часто ездили на плантацию и в Нью-Йорк, и Виктор часто
спал на диване в библиотеке на Первой улице, а не уходил в свою комнату в заднюю
половину дома.
Что касается утверждения Ричарда Ллуэллина, он никогда не был знаком с
Виктором, но лично рассказал автору этих строк, что в прошлом у Джулиена был цветной
любовник по имени Виктор.
Показания Ричарда Ллуэллина
Ричард Ллуэллин - единственный человек, лично знавший Джулиена, с которым
беседовал агент Таламаски; причем Ричард не какой-то сторонний наблюдатель.
Все, что он сказал - не только о Джулиене, но и о других членах семейства, -
представляет чрезвычайный интерес, хотя его утверждения по большей части ничем не
подтверждены. Этот единственный очевидец дал нам возможность взглянуть на семью
изнутри.
Поэтому нам кажется, что рассказ Ричарда следует привести в досье полностью.
Ричард Ллуэллин приехал в Новый Орлеан в 1900 году в возрасте двадцати лет и
поступил в услужение к Джулиену на ту же должность, что когда-то занимал Виктор. В то
время Джулиен, которому было семьдесят два года, все еще проявлял огромный интерес к
делам - торговле, хлопку, землям и банковским операциям. Он каждый день работал в
библиотеке на Первой улице и изменил своей привычке лишь за неделю до смерти,
наступившей четырнадцатью годами позже.
Ллуэллин работал у Джулиена до последнего дня и в 1958 году, когда я впервые
начал заниматься историей Мэйфейрских ведьм, открыто признался мне, что был
любовником своего хозяина.
В 1958 году Ллуэллину исполнилось семьдесят семь лет. Это был человек среднего
роста, крепкого телосложения, с вьющимися темными волосами, густо убеленными
сединой, и огромными, слегка навыкате голубыми глазами. К этому времени он приобрел
южный акцент, и в его речи больше не было ничего от янки или бостонца, хотя между
тем, как говорят в Новом Орлеане и Бостоне, есть определенное сходство. В общем, в нем
безошибочно угадывался житель Нового Орлеана, и внешне он выглядел как настоящий
южанин.
Ллуэллин держал антикварную книжную лавку во Французском квартале, где были
собраны книги по музыке, в основном по опере. Когда бы вы ни переступили порог этой
лавки, там всегда играла пластинка Карузо и хозяин, в неизменном костюме с галстуком,
сидел за конторкой в дальнем конце комнаты.
Благодаря завещанной ему Джулиеном сумме он смог приобрести домик и
поселился в нем на втором этаже, а на первом устроил лавку, где и проработал почти до
самой смерти, наступившей в 1959 году.
Я несколько раз навещал его летом 1958 года, но только однажды мне удалось
вызвать его на откровенный разговор, и должен признаться, что к этому имело
непосредственное отношение вино, которым я его угостил. Я без зазрения совести не раз
прибегал к одному и тому же методу - обед, вино, а затем еще больше вина - при
работе с многими очевидцами событий, происходивших в семье Мэйфейров. Метод
особенно хорошо срабатывал в Новом Орлеане в летнее время. Думаю, с Ллуэллином я
обошелся несколько дерзко и чересчур настойчиво, но сведения, которые он сообщил,
оказались бесценными.
"Совершенно случайное" знакомство с Ллуэллином произошло, когда я заглянул в
его лавку одним июльским днем и мы разговорились о величайших оперных певцахкастратах,
в частности о Фаринелли. Мне не составило никакого труда убедить Ллуэллина
запереть лавку в половине третьего на карибскую сиесту и отправиться со мной в
ресторанчик "Галатуар".
Вначале я вообще не заговаривал о семье Мэйфейров, а затем как бы невзначай
упомянул эту фамилию в связи со старым особняком на Первой улице. Я откровенно
признался, что меня интересует это место и люди, которые там живут. К этому времени
Ллуэллин был уже изрядно "навеселе" и ударился в воспоминания о своих первых днях в
Новом Орлеане.
Поначалу он помалкивал о Джулиене, но потом начал говорить о своем хозяине так,
словно мне было все известно об этом человеке. Я подкидывал кое-какие хорошо
известные даты и факты, и от этого беседа протекала довольно живо. Наконец мы
покинули "Галатуар" и перешли в маленькое тихое кафе на Бурбон-стрит, где продолжали
наш разговор до самого вечера.
В какой-то момент Ллуэллин понял, что во мне нет никакой предвзятости против
него по причине его сексуальной ориентации и никакие его слова не повергали меня в
шок, и это сняло последнюю скованность.
Разговор состоялся задолго до того, как мы начали применять диктофоны, поэтому я
воспроизвел услышанный рассказ сразу по возвращении в отель, стараясь сохранить
специфические обороты речи Ллуэллина. Но все-таки это лишь воспроизведение. Я
повсеместно опустил мои настойчивые вопросы, но, полагаю, что суть записана верно.
Главное то, что Ллуэллин глубоко любил Джулиена Мэйфейра, и одно из первых
жизненных потрясений Ллуэллин получил, узнав, что Джулиен по крайней мере лет на
десять-пятнадцать старше, чем он предполагал, да и то Ричард обнаружил этот факт
только в начале 1914 года, когда у Джулиена случился первый удар. До этого времени
Джулиен был очень романтичным и пылким любовником Ллуэллина, и тот оставался
подле своего хозяина до самой его смерти, случившейся четыре месяца спустя. После
удара Джулиена частично парализовало, но он все равно каждый день час или два
проводил в своем кабинете.
Ллуэллин очень живо описал Джулиена, каким застал его в начале 1900-х годов. По
его словам, это был худощавый человек, уже не такой высокий, как прежде, но все еще
бойкий, энергичный, с живым воображением и отличным чувством юмора.
Ллуэллин откровенно признался, что Джулиен посвятил его в эротические тайны
жизни и не только научил, как быть внимательным любовником, но и возил юношу с
собой в Сторивилл* [Сторивилл - район Нового Орлеана, названный по имени Джозефа
Стори, члена муниципалитета, предложившего законопроект о том, чтобы собрать все
публичные дома в одном месте. Сторивилл прекратил свое существование 12 ноября 1917
года, когда городские власти закрыли заведения кварталов "красных фонарей" по
требованию министерства ВМФ, запретившего проституцию на территориях своих баз.]
- пресловутый район "красных фонарей", - где представил его в лучших заведениях.
Но давайте перейдем непосредственно к его рассказу.
- Боже мой, каким только штукам он меня не учил, - сказал Ллуэллин, вспоминая
их любовные отношения, - и какое у него было чувство юмора Казалось, сама жизнь для
него это всего лишь шутка, в которой нет ни малейшей горечи. Сейчас я вам расскажу о
нем нечто очень личное. Он занимался со мной любовью так, словно я был женщиной.
Если вы не понимаете, что я имею в виду, то бесполезно объяснять. А какой у него был
голос, к тому же этот французский акцент... Когда он начинал нашептывать мне на ухо...
Джулиен часто рассказывал забавнейшие истории о номерах, которые он выкидывал
с другими любовниками, о том, как они дурачили всех, например когда. Один из его
мальчиков, по имени Алистер, переодевался в женщину и отправлялся в оперу вместе с
Джулиеном, и ни у кого из зрителей не возникало ни малейшего подозрения насчет этой
пары, Джулиен пытался уговорить меня проделать то же самое, но я отвечал, что у меня
не хватит духу на подобный трюк, ни за что! Он понимал. Он был чрезвычайно
доброжелателен. Да что там говорить, с ним невозможно было поссориться. Он
утверждал, будто навсегда покончил с перебранками, а кроме того, ужасно вспыльчив по
природе, поэтому ему никак нельзя терять самообладание. Вспышки гнева изнуряли его.
Однажды я ему изменил и вернулся домой только спустя два дня, ожидая ужасной
взбучки. Но он знаете как со мной обошелся? На удивление сердечно. Оказалось, ему
было абсолютно все известно о том, что я совершил и с кем, и он принялся расспрашивать
меня самым приятным и доброжелательным образом, зачем я так сглупил. Меня даже
охватил какой-то страх. В конце концов я ударился в слезы и признался, что мне хотелось
проявить свою независимость. Ведь он был таким властным человеком. В ту минуту я
готов был пойти на что угодно, лишь бы вернуть его расположение. Не знаю, что бы я
делал, если бы он вышвырнул меня из дома!
Он принял мои объяснения с улыбкой, похлопал меня по плечу и велел успокоиться.
Уверяю вас, это навсегда излечило меня от желания где-то шататься! У меня было так
скверно на душе, а он оказался таким спокойным, таким понимающим, что это научило
меня кое-чему в жизни, серьезно говорю.
А потом Джулиен пустился в рассуждения о том, что читает чужие мысли и может
даже проследить, что происходит в других местах. Он многое говорил об этом. До сих пор
не знаю, серьезно ли он так считал или это была одна из его очередных шуток. У него
были красивейшие глаза. На самом деле он был очень красивый старик. И одевался с
шиком. Наверное, сейчас вы сказали бы, что в нем было что-то от денди. Когда он надевал
костюм из тонкого белого полотна, желтый шелковый жилет и белую шляпу, то смотрелся
великолепно.
Наверное, я до сих пор подражаю ему. Ну разве это не печально? Я расхаживаю по
улицам, пытаясь выглядеть, как Джулиен Мэйфейр.
О, чуть не забыл! Сейчас расскажу. Однажды он здорово меня напугал Я так и не
знаю до сегодняшнего дня, что же на самом деле произошло. Как-то вечером мы
заговорили с Джулиеном о том, как он выглядел, когда был молод, каким красавцем он
получался на всех фотоснимках. Знаете ли, когда я принимался их рассматривать, то
словно изучал историю фотографии. Первые снимки Джулиена были дагерротипами,
затем появились ферротипии, а позже подлинные фотографии светло-коричневых тонов
на картонке и, наконец, черно-белые фото, какие делают теперь. В общем, он показал мне
целую пачку, и я сказал: "Жаль, я не знал вас молодым, могу представить, каким вы были
красивым". Тут я замолчал и смутился, решив, что, наверное, обидел его. Но он просто
улыбался, глядя на меня. Никогда не забуду этой сцены. Он сидел, скрестив ноги, на
своем кожаном диване, курил трубку и, глядя на меня сквозь клубы дыма, сказал: "Что ж,
Ричард, если тебе хочется знать, каким я был тогда, возможно, я тебе продемонстрирую.
Пусть это будет для тебя сюрпризом".
Тем же вечером я отправился в город, не помню зачем, возможно, мне просто
захотелось уйти. Знаете, иногда этот дом действовал так угнетающе! В нем было полно
детей и стариков, и Мэри-Бет Мэйфейр вечно крутилась под ногами, а она была еще тот
подарок, я вам скажу. Поймите меня правильно, я любил Мэри-Бет, ее все любили. Она
мне очень нравилась до тех пор, по крайней мере, пока не умер Джулиен. С ней легко
было разговаривать. Она умела слушать собеседника, и это меня в ней всегда удивляло.
Но стоило ей войти в комнату, как она тут же становилась центром всеобщего внимания.
Можно сказать, она всех прочих затмевала. А кроме того, у нее еще был этот муж, судья
Макинтайр.
Вот кто был горький пропойца. Вечно пьяный. И вечно затевал скандалы. Мне не раз
приходилось отправляться на его поиски по всем ирландским барам на Мэгазин-стрит и
приводить домой. Знаете ли, Мэйфейры на самом деле не были ему ровней. Это был
образованный человек, ирландский аристократ, будьте уверены. Тем не менее, мне
кажется, Мэри-Бет заставляла его чувствовать себя неполноценным. Вечно она его
подкалывала, делала замечания по пустякам: то он забывал постелить салфетку на колени
за обедом, то курил сигары в столовой, то прикусывал кончик вилки, и этот лязг
раздражал ее. Она его все время оскорбляла. Но мне кажется, он по-настоящему любил
жену. Поэтому она так легко могла его обижать. Он действительно любил ее. Нужно было
ее знать, чтобы понять. Она не была красавицей. Дело совсем не в красоте. Но она была...
она была абсолютно очаровательна! Я мог бы порассказать вам о ней и ее молодых
кавалерах, но мне как-то не хочется обо всем этом распространяться. Меня удивляло то,
что они часами сидели за столом после обеда - Мэри-Бет, судья Макинтайр, Джулиен,
разумеется, и Клэй Мэйфейр, когда жил там. Я никогда не видел людей, которым
нравилось бы так долго разговаривать после обеда.
Джулиен мог один справиться с бутылкой коньяка. А маленькая Стелла обычно
засыпала у него на коленях. Хорошенькая такая, с кудряшками. И маленькая красавица
Белл. Она обычно заходила в столовую с куклой в руках. И Дорогуша Милли. Все
называли ее Дорогушей Милли в то время. Она была моложе Белл и относилась к ней,
знаете ли, как-то с опаской. Белл понять было непросто. С первого взгляда она казалась
вам такой милой, просто ангел во плоти, если вы понимаете, что я имею в виду. В доме
было много и других родственников. Сын Джулиена, Гарланд, много проводил там
времени после школы. И Кортланд, вот кто мне действительно нравился. Одно время
поговаривали, что он хочет жениться на Милли, но она приходилась ему двоюродной
сестрой, так как была дочкой Реми, а в то время уже было не принято заключать подобные
браки. Милли так и не вышла замуж. Такая вот печальная история...
Но возьмем судью Макинтайра: этот ирландец никак не мог усидеть подле жены,
если вы следите за моей мыслью. Ему нужно было мужское общество, где он мог бы
выпить и поспорить, причем мужчины, как Джулиен, для него не годились, он любил
находиться среди таких же, как он, - пьющих, сквернословящих ирландцев. Он проводил
много времени в городе, в своем клубе, но часто уходил по вечерам в эти темные
пивнушки на Мэгазин-стрит.
А если он оставался дома, то вел себя очень шумно. Тем не менее он был хорошим
судьей. Пил лишь после работы, а так как он всегда возвращался домой рано, то у него
было достаточно времени, чтобы напиться как следует к десяти вечера. После этого он
отправлялся бродить по городу, и где-то около полуночи Джулиен обычно говорил мне:
"Ричард, думаю, тебе следует пойти поискать его".
Джулиен относился ко всему спокойно. Считал судью Макинтайра забавным.
Стоило судье что-нибудь изречь, он всегда смеялся. Судья, к примеру, заводил долгую
речь об Ирландии, о политической ситуации в стране, а Джулиен, выслушав его до конца,
весело замечал, сверкнув глазами: "А мне все равно, пусть хоть все поубивают друг
друга". Судья Макинтайр начинал беситься. Мэри-Бет каждый раз смеялась, качала
головой и пинала Джулиена под столом. В последние годы судья Макинтайр совсем
спился. Как он дожил до таких лет, не понимаю. Умер лишь в 1925 году, спустя три
месяца после смерти Мэри-Бет. Говорили, что от воспаления легких. Черта с два это было
воспаление легких! Его нашли в канаве, знаете ли. А это был сочельник, и стоял такой
холод, что трубы замерзали. Воспаление легких, как же. Я слышал, что, когда Мэри-Бет
умирала, она сильно мучилась и ей давали чуть ли не смертельные дозы морфия. Она
лежала в полубреду, а он заходил в спальню пьяный и будил ее, приговаривая: "Мэри-Бет,
ты мне нужна". Пьяный дурачок. А она отвечала ему: "Иди сюда, Дэниел, ложись рядом".
А ведь она так страдала от боли. Мне об этом рассказала Стелла... в последний раз, когда я
ее видел. То есть когда она была живой. После этого я еще раз побывал в доме - на
похоронах Стеллы. Она лежала в гробу. То, как Лониган закрыл рану, иначе как чудом не
назовешь. Она лежала такая красивая, а вокруг толпились родственники. Но тот разговор
состоялся у нас в последний раз, когда я видел ее живой, как я уже говорил... Вы бы
послушали, что она рассказывала о Карлотте, как та холодно обходилась с Мэри-Бет в
последние месяцы жизни, - у вас бы волосы дыбом стали.
Представьте себе, дочь, которая холодна с умирающей матерью. Но Мэри-Бет не
обращала на это внимания. Она, как рассказывала Стелла, просто лежала в полузабытьи,
страдая от боли и не зная, где находится, иногда вслух разговаривала с Джулиеном,
словно тот был в комнате. Разумеется, Стелла не отходила от нее день и ночь, можете не
сомневаться, Мэри-Бет очень любила Стеллу.
Да что там, однажды Мэри-Бет сама сказала мне, что могла бы запихнуть всех своих
детей в мешок и швырнуть в Миссисипи, так она их любила. Только Стелла для нее что-то
значила. Разумеется, она шутила. Она никогда не обходилась плохо со своими
ребятишками. Я помню, как она часами читала вслух маленькому Лайонелу, а позже
помогала ему делать уроки. Она наняла ему лучших учителей, когда он не захотел ходить
в школу. Никто из ребятишек не делал больших успехов в школе, за исключением,
разумеется, Карлотты. Стеллу исключили из трех разных школ, кажется. Только Карлотта
хорошо училась, и это ей в жизни очень помогло.
Но о чем это я? Ах да. Иногда мне казалось, что в доме для меня нет места. В общем,
я ушел. Отправился во Французский квартал. Это был расцвет Сторивилла, знаете ли,
когда проституция была легальной. Джулиен когда-то самолично возил меня в "Зал из
красного дерева" в заведении Аулу Уайт и в другие модные места, и он не возражал, если
я посещал их один.
Ну так вот, в тот вечер я туда и отправился. И Джулиен не был против. Он уютно
устроился в спальне на третьем этаже, обложившись книгами, с чашкой горячего
шоколада и патефоном. Кроме того, он знал, что я ходил туда только смотреть. И вот
прогуливаюсь я мимо всех этих лачуг - их когда-то называли притонами, знаете ли, -
гляжу на девушек в дверях, которые знаками приглашают меня зайти, и, разумеется, не
имею ни малейшего намерения это делать.
И тут мой взгляд падает на красивого юношу, я имею в виду, по-настоящему
красивого. Он стоял в конце какой-то аллеи, сложив руки на груди и прислонившись к
стене дома, и просто смотрел на меня. "Бон суар, Ричард", - произнес он, и я тут же
узнал голос, французский акцент. Так говорил Джулиен. И я увидел, что этот человек и
есть Джулиен! Только выглядел он лет на двадцать, никак не больше! Уверяю вас, я
впервые в жизни так перепутался. Чуть не закричал. Это было хуже, чем увидеть
привидение. А этот парень взял и пропал, просто исчез.
Я никак не мог найти экипаж и отправился пешком на Первую улицу. Дверь мне
открыл Джулиен. Он был в халате, курил свою противную трубку и улыбался. "Я же
говорил, что продемонстрирую тебе, как выглядел в двадцать лет!" - сказал он,
рассмеявшись, и еще долго не мог успокоиться.
Я последовал за ним в большую гостиную. В то время это был прелестный зал, не то
что теперь. Жаль, вы не видели. Обставлен абсолютно чудесной французской мебелью, в
основном эпохи Людовика XV. Джулиен сам ее покупал в Европе, когда ездил туда с
Мэри-Бет. Все такое легкое, элегантное - просто чудо. А что касается обстановки в стиле
арт-деко* [Арт-деко - декоративный стиль, отличающийся яркими красками и
геометрическими формами (20-30-е гг. XX в.).] - это Стелла постаралась. Она считала
шиком понаставить везде пальмы в горшках! Из всей обстановки единственной
приличной вещью был австрийский рояль. Дом смотрелся совершенно дико, когда я был
там в последний раз на похоронах. Вы ведь знаете, конечно, что прощание со Стеллой
было устроено в доме. Для нее даже не стали снимать ритуальный зал. Гроб с телом
выставили в той самой комнате, где ее застрелили, вы знаете об этом? Я все оглядывался
по сторонам, пытаясь представить, где именно произошло несчастье. И знаете ли,
остальные проделывали то же самое. К тому времени Лайонел уже сидел под замком,
разумеется. Мне все никак не верилось. В детстве Лайонел был такой милый мальчик,
такой хорошенький. Они со Стеллой везде ходили вместе. Так о чем это я?
О да, о том невероятном вечере. Я увидел в городе молодого Джулиена, юношукрасавца,
который обратился ко мне на французском. Вскоре я вернулся домой и уже
шествовал за стариком Джулиеном в гостиную, где он опустился на диван, вытянул ноги и
сказал: "Ах, Ричард, я мог бы так много тебе рассказать, так много показать. Но я теперь
стар. И какой в том смысл? Одним из чудесных утешений в старости служит то, что не
нужно больше стараться быть понятым всеми. Артерии неизбежно теряют эластичность, и
это приводит к своего рода смирению".
Разумеется, я был все еще расстроен. "Джулиен, я требую, чтобы ты объяснил, как
ты это проделал", - сказал я. Но он не стал отвечать. Словно меня вообще там не было.
Он просто уставился в огонь. Зимой в той комнате всегда горели оба камина. Там
устроено два камина, знаете ли, один чуть больше другого. Чуть позже Джулиен очнулся
от своих грез и напомнил мне, что пишет историю своей жизни. Возможно, я обо всем
прочту после его смерти. Впрочем, он не был уверен.
"Я жил в свое удовольствие, - сказал он. - Наверное, нехорошо радоваться жизни
так, как радовался я. В мире еще так много несчастий, а я всегда отлично проводил время!
Как-то несправедливо, правда? Мне следовало больше делать для других, гораздо больше.
Мне следовало быть более изобретательным! Но обо всем этом ты сможешь прочитать
позже в моей книге".
Он не раз повторял, что пишет автобиографию. Он действительно прожил очень
интересную жизнь, знаете ли. Родившись задолго до Гражданской войны, он многое успел
повидать на своем веку. Мы частенько с ним отправлялись в город верхом, и, когда
проезжали Парк Одюбона*, [Одюбон, Джон Джеймс (1785-1851), натуралист и художниканималист.
Избран в Галерею славы в 1900 году. Его именем названо Национальное
общество защитников природы.] он вспоминал те времена, когда вся эта земля
принадлежала плантации. Он рассказывал о том, как ездил на пароходе по реке, посещал
старый оперный театр и балы квартеронок. Он все говорил и говорил. Жаль, я не
записывал за ним. Он любил рассказывать эти истории и маленькому Лайонелу со
Стеллой, и те слушали, затаив дыхание. Он часто сажал их в карету вместе с нами, и мы
отправлялись в город, где он показывал им разные дома во Французском квартале и
рассказывал занятные истории.
Как мне хотелось прочитать его автобиографию. Помню, я несколько раз заходил в
библиотеку и видел, что он что-то пишет, и он каждый раз говорил, что это его
автобиография. Он писал от руки, хотя у него была пишущая машинка. Ему совсем не
мешало присутствие детей. Будь то Лайонел, читающий у камина, или Стелла,
расположившаяся с куклами на диване, не имело для него значения, он продолжал писать
свою автобиографию.
И что, как вы думаете, произошло? Когда он умер, оказалось, что нет никакой
истории жизни. Так мне сказала Мэри-Бет. Я умолял дать мне посмотреть его рукопись.
Она лишь небрежно отмахнулась, сказав, что ничего не осталось. Но трогать что-либо на
письменном столе запретила. Выдворила меня из библиотеки, а дверь заперла на ключ. О,
я возненавидел ее тогда, по-настоящему возненавидел. Все это она проделала не
наигрывая, абсолютно естественно. Любой бы подумал, что она говорит правду, так
уверенно она держалась. Но ведь я видел эту рукопись собственными глазами. Но потом
все-таки она дала мне одну вещь, принадлежавшую Джулиену, за что я навек ей
благодарен.
При этих словах Ллуэллин достал красивое кольцо с драгоценным камнем красного
цвета и показал мне. Я похвалил кольцо и сказал, что меня интересует расцвет
Сторивилла. Каково это было посещать Сторивилл с Джулиеном? Ответ был довольно
пространным:
- О, Джулиен любил Сторивилл, по-настоящему любил. А женщины из
"Зеркального зала" заведения Лулу Уайт обожали его, можете не сомневаться. Они
обхаживали его, словно он был король. Так было везде, куда бы он ни пошел. Однако там
происходило многое из того, о чем мне бы не хотелось рассказывать. Не то чтобы я
ревновал Джулиена, просто все это здорово шокировало чистюлю-янки, каким я был
когда-то в молодости. - Ллуэллин рассмеялся- Но вы поймете лучше, что я имею в
виду, если я все-таки расскажу вам кое-что.
Впервые Джулиен отвез меня в Сторивилл зимой, он приказал кучеру остановиться
возле парадного входа одного из лучших домов. В то время там играл пианист - точно не
помню, кто именно - то ли Мануэль Перес, то ли Джелли
...Закладка в соц.сетях
