Жанр: Фантастика
Интервью с вампиром Хроники вампиров 1.
...лышал за спиной тяжелое дыхание органа, и глаза у меня болели от
слепящего света тысячи свечей.
Я вспомнил тот день и как я тогда боялся даже взглянуть на алтарь, услышать звуки
Pange Lingua. И снова подумал о брате. Вдруг я увидел гроб, он плыл по проходу, следом
шли скорбящие. Теперь я ничего не боялся, но хотел, чтобы мне стало страшно, чтобы что-то
случилось... Я медленно пробирался вперед вдоль темных каменных стен. Было сыро и
холодно, хотя на улице стояла жара. И опять вспомнил про куклу. Где она сейчас? Клодия
годами с ней играла. Я вдруг понял, что судорожно шарю в воздухе руками в поисках этой
куклы и не могу, не могу ее найти, как в кошмарном сне, когда двери не открываются, не
задвигается ящик комода, а ты снова и снова бессмысленно бьешься головой об стену и не
можешь понять, почему ничего не получается, почему шаль, наброшенная на спинку стула,
рождает в тебе смертельный ужас.
Я очнулся. Длинная очередь прихожан выстроилась в исповедальню. Вот из кабинки
вышла женщина. Мужчина, первый в очереди, отчего-то замешкался. Я заметил его краем
глаза, даже сейчас глаза вампира не подвели меня. Обратившись к нему лицом, чтобы
получше рассмотреть, встретился с его пристальным взглядом и поспешно повернулся
спиной. Я услышал, как закрылась за ним дверь исповедальни, прошел вперед по проходу,
устало опустился на пустую скамью и едва удержался, чтобы по старой привычке не
преклонить колени. Меня, как простого смертного, терзали сомнения. Я закрыл глаза и
попытался ни о чем не думать. Просто смотри и слушай, повторял я себе. Полумрак собора
полнился звуками; шепот молящихся, тихий стук четок, вздохи женщины, приклонившей
колени перед распятием. Запах крыс поднимался из-под деревянных скамеек. Одна шуршала
где-то подле резного деревянного алтаря, у статуи Девы Марии. На алтаре золотом блестели
подсвечники; стебель хризантемы сломался под тяжестью огромного цветка, капли воды
сияли на белых, спутанных лепестках. Горький запах хризантем плыл над алтарем, над
статуями Мадонны, Христа и святых. Я смотрел на статуи и не мог отвести глаз: эти
безжизненные лица, слепые взгляды, пустые руки, неподвижные складки одежды... Вдруг
меня свела страшная судорога, я качнулся вперед, схватился за спинку скамейки, чтобы не
упасть.
"Это же кладбище, подумал я, - мертвые гипсовые фигуры, полые каменные ангелы". -
Я поднял голову и там, над алтарем, передо мной возникло видение, необычайно ясное и
живое. Я увидел себя; вот я поднимаюсь по ступеням алтаря, открываю дароносицу, мои
руки, руки чудовища, берут ковчежец со Святыми Дарами и бросают белые облатки на
ковер; я попираю их ногами, топчу, и Тело Христово превращается в прах. Я встал, но
видение не исчезло, и я уже знал, в чем его смысл.
В этом храме не было Бога, только статуи, эти каменные истуканы; сверхъестественные
же силы воплощались только во мне. Я здесь один, высшее, бессмертное существо, и
спокойно стою под этой крышей. Одиночество, граничащее с безумием. Собор рассыпался
на глазах, как карточный домик, статуи святых качались и падали. Крысы жадно грызли Тело
Христово, бегали по скамьям. Огромная крыса с чудовищным хвостом вцепилась в
полусгнивший парчовый покров алтаря, подсвечники падали на осклизлые камни пола. Я
стоял и смотрел. Невредимый. Бессмертный. Я коснулся гипсовой руки Девы Марии, и она
рассыпалась в пыль у меня в ладони.
Я стоял посреди руин города, посреди огромной пустыни, даже река застыла, и вмерзли
в лед обломки кораблей... И увидел: прямо ко мне между этих развалин медленно движется
похоронная процессия; страшные, бледные мужчины и женщины, их черные одежды
развеваются, глаза горят адским пламенем. Впереди на катафалке катился гроб. По
мраморным глыбам разрушенного собора сновали крысы. Процессия приближалась, и я
узнал Клодию; ее глаза смотрели из-под густой черной вуали, рука, затянутая в перчатку,
сжимала молитвенник в черном переплете, другую руку она опустила на гроб. Я заглянул в
гроб и похолодел: под стеклянной крышкой лежал скелет Лестата; сморщенная кожа вросла
в кости, зияли пустые дыры глазниц, спутанные пряди светлых волос покоились на белой
атласной подушке.
Процессия остановилась. Сопровождающие беззвучно расселись по пыльным скамьям.
Клодия вышла вперед, повернулась к ним лицом, открыла молитвенник. Откинув вуаль, она
пристально посмотрела на меня, ее палец указывал на раскрытую страницу книги.
"И ныне проклят ты от земли... - прошептала она, и эхо руин стократно усилило ее
голос. - И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего
от руки твоей. Когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей
для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле... за то всякому, кто убьет Каина,
отметится всемеро"*. (*Бытие. Гл. 4 (11,12,15)).
Я закричал, страшный крик поднялся из глубин моей души, словно черный клубок
подкатил к горлу и сорвался с губ с сокрушительной силой; я зашатался, едва не упал.
Ужасный вздох пронесся над скамейками, ропот нарастал; бледные чудовища обступили
меня и теснили к гробу; чтобы устоять на ногах, мне пришлось повернуться, опереться о
гроб руками и взглянуть вниз, но под стеклянной крышкой лежали не останки Лестата, а мой
брат. И вдруг все стихло, словно спала пелена и чудовища растворились в ее бесшумных
складках. Я остался один с братом. Он был юный белокурый прекрасный близкий и теплый,
совсем как живой. Его словно создали заново, с точностью до мельчайших черт; в
воспоминаниях я не видел его таким. Волосы открывали высокий лоб, глаза были закрыты,
словно он спал, тонкие пальцы сжимали распятие, губы были розовые, нежные, как шелк...
Мне захотелось коснуться его, тронуть теплую кожу; я протянул руку... И все кончилось.
Видение исчезло.
Я сидел на скамейке в соборе. Был субботний вечер. Густой запах воска стоял в
неподвижном воздухе. Женщина перед распятием уже давно ушла, и темнота начала
сгущаться со всех сторон. Юноша в одежде послушника длинным золотым шестом гасил
свечи, одну за одной. Я не двигался. Он кинул на меня взгляд и быстро отвернулся, чтобы не
тревожить человека во время молитвы. Он подошел к следующей свече, и вдруг чья-то рука
коснулась моего плеча. Два человека были от меня так близко, а я даже не услышал их
шагов, не заметил их присутствия... Я отметил про себя, что это тревожный знак, что чутье
изменило мне, и это опасно, но мне было уже все равно. Я поднял глаза и увидел перед собой
седого священника.
"Вы хотите исповедаться? - спросил он. - Я чуть было не запер храм, но вовремя
спохватился".
Он близоруко щурился за толстыми стеклами очков. Единственным источником света
оставались маленькие свечи перед образами в подсвечниках из красного стекла. Они горели
очень ровно, и огромные тени колонн и статуй на стенах казались неподвижными.
"Вас что-то мучает, не могу ли я помочь?" -сказал он.
"Слишком поздно, слишком поздно", - прошептал я и встал, чтобы уйти.
Он не заметил во мне ничего необыкновенного, доверчиво повернулся спиной и
доброжелательно сказал:
"Да нет, еще довольно рано. Вы будете исповедоваться?"
Я смотрел на него и сдерживал улыбку. Но потом подумал: а почему бы нет? И пошел
вслед за ним в исповедальню, хотя понимал, что ничего не получится, что это безумие. Но
все равно опустился на колени, положил руки на скамейку. Он зашел за перегородку, открыл
окошко, я увидел в темноте его туманный силуэт. Я молча глядел на него, потом осенил себя
крестным знамением и сказал:
"Я прошу благословения, отец мой, но я грешил так долго и так много, что не знаю, как
положить этому конец, как признаться перед Богом в своих преступлениях".
"Сын мой, - прошептал он в ответ. - Бог бесконечно милостив. Открой перед ним
сердце, покайся в своих грехах".
"Отец, я совершал убийства, множество убийств. Женщина, найденная мертвой на
Джексон-сквер два дня назад, тысячи других до нее - по одному и по двое за ночь в течение
семидесяти лет - все они умерли от моих рук. Словно отвратительная старуха с косой, я
бродил по улицам Нового Орлеана и отнимал человеческие жизни, чтобы продлить
собственное существование. Я не простой человек, отец. Я бессмертен, и на мне лежит
вечное проклятие, проклятие падших ангелов. Я - вампир".
Священник повернулся ко мне лицом:
"Что это, шутка? Развлечение? Ты пришел сюда, чтоб поиздеваться над стариком!"
И он захлопнул окошко.
Я быстро поднялся с колен, зашел за перегородку.
"Юноша, есть ли в тебе страх Божий? - спросил он. - Тебе известно, какое наказание
ждет богохульников?" - Он взглянул на меня.
Я медленно приблизился к нему, он смотрел на меня с негодованием, но вдруг
смешался и отступил назад. В соборе было пусто и темно. Ризничий уже ушел, свечи горели
только вдали, перед алтарем, слабый золотистый ореол светился вокруг седой головы
старика.
"Раз так, то не будет и тебе милосердия!" - сказал я, сжал его плечи, точно в тисках и
притянул к себе.
Он увидел меня вблизи и в ужасе открыл рот.
"Теперь ты понимаешь, кто я такой! Ответь, почему Бог, если он существует, позволяет
мне беспрепятственно разгуливать по земле? - обратился я к нему. - И ты еще называешь
меня богохульником!"
Он уронил молитвенник, царапал ногтями мои ладони, пытаясь освободиться, четки
постукивали в складках его сутаны. С таким же успехом он мог бороться с одной из этих
каменных статуй. Я раскрыл губы, обнажил смертоносные клыки.
"Почему он терпит мое существование?" - повторил я вопрос.
Его лицо исказилось от страха, злобы и презрения. Я был взбешен: с такой же
ненавистью смотрела на меня Бабетта. Он прошипел, дрожа от смертельного ужаса:
"Пусти меня, сатана!"
Я отпустил его и злорадно смотрел, как он, спотыкаясь и путаясь в сутане, ковыляет по
проходу. Я догнал его стремительно, как молния, вытянул руки, обхватил; мой черный плащ
заслонил ему свет. Он отбивался, проклинал меня, молил Бога о помощи. У подножия алтаря
я бросил его на пол, повернул лицом к себе, чтобы он видел меня, и вонзил зубы в его горло.
Вампир замолчал.
Юноша давно уже собирался закурить, но застыл, точно манекен, с сигаретой в одной
руке и спичкой в другой. Он смотрел на собеседника. Тот глядел в пол. Вдруг поднял голову,
взял со стола коробок, зажег спичку. Молодой человек наклонился вперед, быстро затянулся
и выпустил дым. Потом, не сводя глаз с вампира, откупорил бутылку и сделал большой
глоток.
- Я уже не помнил Европу, - сказал вампир. - Даже переезд в Америку стерся из моей
памяти. То, что я родился во Франции, было для меня всего лишь фактом из биографии. Но
все же меня неудержимо тянуло туда. Я говорил и читал по-французски и в свое время с
нетерпением ждал парижских газет с последними сообщениями о событиях Революции и
победах Наполеона.
Помню, как я негодовал, когда он продал Луизиану, французскую колонию,
Соединенным Штатам. Я давно перестал сознавать себя французом, даже не помню когда; но
я страстно хотел увидеть и узнать Европу, и не только потому, что любил европейскую
философию и литературу. Я всегда чувствовал себя европейцем, а не американцем, и хотел
вернуться к своим корням.
Я начал готовиться к предстоящему путешествию: разбирал сундуки и шкафы,
выбрасывал ненужные вещи. Мне было нужно немного, большинство вещей можно было
оставить дома до нашего возвращения.
Я твердо верил, что рано или поздно вернусь в Новый Орлеан; может быть, перееду в
новый дом, чтобы начать новую жизнь, но вернусь, потому что не хотел прощаться с
городом навсегда. Не мог и не хотел. И решил пока не думать об этом, устремился сердцем и
помыслами к Европе.
Только теперь я начал понимать, что если пожелаю, могу увидеть весь мир, потому что,
как говорила Клодия, наконец обрел свободу.
Она уже все обдумала. Сначала мы поедем в центральную Европу. Там, считала она,
больше всего вампиров. Там мы найдем ответ, узнаем, как жить дальше. Но больше всего
она хотела встретиться и объединиться с вампирами "своей породы". Она часто повторяла
эти слова - "моей породы", и ее голос звучал как-то особенно; я не смогу этого передать.
Она повторяла, и я чувствовал, что нас разделяет пропасть. В начале нашей совместной
жизни я думал, что она похожа на Лестата, ведь она переняла его инстинкт убивать, хотя в
остальном разделяла мои взгляды... Теперь я понимал, что в ней меньше человеческого, чем
в нас обоих. Меньше, чем мы могли представить. Она не понимала людей, их жизнь была ей
чужда, неинтересна. Наверное, поэтому она держалась за меня. Я был не ее породы, но
ближе меня у нее никого не было.
- Разве вы не могли, - вдруг сказал юноша, - научить ее чувствовать по-человечески?
Ведь вы многому ее научили.
- Зачем? - искренне удивился вампир. - Чтобы она мучилась, как я? Согласен, я
должен был поговорить с ней, должен был предотвратить смерть Лестата. Ради себя самого.
Но сам ничего не понимал. Однажды сбившись с пути истинного, я уже не был уверен ни в
чем. Молодой человек кивнул.
- Извините, я не хотел вас перебить, вы собирались сказать что-то важное...
- Ничего особенно важного. Я только хотел сказать, что думал о будущем путешествии
и почти забыл про смерть Лестата. Меня, как и Клодию, вдохновляла возможность встречи с
другими вампирами. Я хотел снова обрести Бога. Не подумайте, я ни одной секунды не
отрицал его существования. Просто потерял его. Бродил, как потерянный, со своим
бессмертием, по этому миру смертных.
Но наши приключения в Новом Орлеане еще не закончились. Все началось с
музыканта, друга Лестата. Он приходил к нам в тот вечер, когда я был в Соборе, никого не
застал и вернулся на следующий день. Слуги уже разошлись, и мне самому пришлось
отворять дверь.
Я был потрясен. Он страшно похудел, на бледном лице лихорадочно блестели влажные
глаза. Он не скрывал отчаяния. Я сказал, что Лестат уехал из города. Он сперва отказался
поверить, а потом начал говорить, что Лестат не мог уехать просто так, что должен был
оставить записку или что-нибудь еще. Потом он повернулся и пошел по Рю-Рояль,
разговаривая с самим собой и ничего вокруг не замечая. Я догнал его около фонарного
столба.
"Подождите, он оставил для вас кое-что", - обратился я к юноше, нащупывая
бумажник.
Я не знал, сколько у меня с собой денег, но решил отдать ему все, думал, что это его
хоть немного успокоит. Я вытащил банкноты - несколько сотен долларов - и вложил их ему
в руку, такую худую, что сквозь бледную кожу просвечивали голубые прожилки сосудов. Он
очень оживился, но скоро я понял, что дело не в деньгах.
"Значит, он вспомнил обо мне! - воскликнул он, сжимая деньги, словно драгоценную
реликвию. - Наверняка он говорил вам еще что-нибудь про меня!"
Огромные глаза умоляюще смотрели на меня. Я ответил не сразу, потому что вдруг
увидел две ранки у него на шее, две маленькие пунктирные царапинки - справа, повыше
грязного воротничка. Он стоял, сжимал деньги в трясущейся руке и не обращал внимания на
вечернюю уличную толчею, на людей вокруг нас.
"Спрячьте деньги, - прошептал я. - Он просил передать, чтобы вы не бросали музыку".
Он явно ждал чего-то еще.
"Да? И это - все?" - спросил он.
Я не знал, что еще сказать. Был готов придумать что угодно, лишь бы он успокоился и
больше не приходил к нам. Мне больно было говорить о Лестате, слова замирали на губах. И
я не мог понять, откуда взялись эти ранки. В конце концов я понес полную чушь: Лестат
просил передать ему привет и наилучшие пожелания, он уехал на пароходе в Сент-Луис,
потому что скоро будет война и он должен спешно закончить какие-то дела, но обещал
вернуться... Музыкант с жадностью ловил каждое слово. Он весь дрожал, пот выступал у
него на лбу, он не хотел меня отпускать. Наконец он прикусил губу и сказал:
"Но почему он уехал?"
Все мои старания были напрасны.
"Что случилось? - спросил я напрямик. - Что вам нужно от него? Не сомневаюсь, он
хотел бы, чтобы я..."
"Он был моим другом!" - перебил он меня. Его голос дрожал от обиды.
"Вы нездоровы, - сказал я. - У вас что-то вот здесь... - Я указал на ранки, внимательно
следя за каждым его движением, - на горле". Он даже не понял, о чем я говорю, нащупал
пораненое место и потер его ладонью.
"Не знаю. Должно быть, москиты. Их полно кругом. - Он отвернулся и добавил: -
Больше он ничего не говорил?"
Я долго стоял и смотрел ему вслед. Толпа расступалась перед тощей, нелепой, черной
фигурой. Дома я рассказал Клодии о странных ранках на шее музыканта.
Это была наша последняя ночь в Новом Орлеане. Завтра, ближе к полуночи, мы
поднимемся на борт корабля; на рассвете следующего дня он отплывет в Европу. Мы
решили вместе погулять по городу. Она шла рядом со мной, тихая и нежная; теперь ее глаза
всегда были печальны, словно пролитые слезы оставили в них свой след.
"Откуда же эти ранки? - спросила она. - Лестат пил его кровь во сне или с его
согласия? Я просто теряюсь в догадках..."
"Наверное, одно из двух".
Я сам ничего не мог понять.
Я вспомнил, как Лестат сказал Клодии, что нашел человека, который будет лучшим
вампиром. Неужели он говорил всерьез?
"Теперь это уже неважно, Луи", - напомнила она. Нам предстояло проститься с
городом. Мы свернули с Рю-Рояль, пошли прочь от толпы. Город обнимал меня, я внимал
ему всей душой и не хотел верить, что это наша последняя ночь.
Старый французский город давным-давно сгорел, на его месте выросли особняки в
испанском стиле - они сохранились и по сей день. Мы медленно шли по узким улочкам, где
не разъехаться двум экипажам; за побеленными оградами и парадными воротами
угадывались райские сады, роскошные, как наш собственный; казалось, их полумрак полон
прекрасных тайн и обещаний; высокие банановые пальмы качались над галереями, садовые
дорожки терялись в зарослях папортника и цветов. Наверху, на балконе, смутно
вырисовывались фигуры людей, теплый речной ветер заглушал их голоса и шелест веера в
руках женщины... Стены домов заросли глицинией и страстоцветом, мы касались их
плечами, станавливались, чтобы сорвать особенно прекрасную розу или ветку жимолости. В
высоких окнах отблеск свечей метался по лепнине потолка, или радужно сияли хрустальные
светильники; вот стройная женщина в вечернем туалете облокотилась на перильца балкона;
драгоценные камни сверкали у нее на шее, терпкий запах ее духов смешивался с
благоуханием ночи.
У нас были любимые улицы, сады, уголки, но нас неудержимо потянуло на окраину
старого города, туда, где начинались бескрайние болота. Мимо нас по Байю-роуд проезжал
экипаж за экипажем - семьи плантаторов спешили в оперу или в театр.
Огни города остались позади, запах садов утонул в густых испарениях болот. Вид
высоких, раскачивающихся деревьев, обросших мхом, навеял воспоминания об ужасной
кончине Лестата. Меня мутило. Когда-то так же ясно я представлял себе разлагающееся в
гробу тело брата. Вот и теперь я видел перед собой труп Лестата, завернутый в простыню, в
зловонной жиже меж корней дубов и кипарисов, уже обглоданный червями и болотными
тварями. Хотя - кто знает? - может, они инстинктивно чувствовали, что высохшие останки
скрывают в себе смертоносный яд и не прикоснулись к ним.
Мы повернули и быстро пошли назад, в самое сердце старого города.
Клодия нежно пожала мою руку - она хотела успокоить меня. Она прижимала к груди
огромный букет цветов, которые собрала в городе, вдыхала его запах. Вдруг она прошептала
так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы разобрать слова:
"Луи, ты все еще терзаешь себя, а ведь тебе известно лучшее лекарство. Пусть разум...
пусть разум подчиниться плоти. - Клодия выпустила мою ладонь, шагнула в сторону и на
прощание шепнула еще раз: - Забудь Лестата. Пусть разум подчинится плоти..."
Мне вспомнились строчки из книги стихов, которую я держал в руках, когда она
впервые произнесла эти слова:
Рот красен, желто-золотой
Ужасный взор горит:
Пугает кожа белизной,
То Жизнь по Смерти, дух ночной,
Что сердце леденит.
Она улыбнулась из-за угла и через мгновение ее желтое платье растворилось в темноте.
Моя подруга, моя вечная подруга.
Я свернул на Рю-Дюмейн и медленно побрел мимо темных окон. Свет фонаря за моей
спиной слабел, я уходил от него все дальше и дальше, и тени кружевных чугунных решеток
на мостовой расплывались, тускнели и наконец слились с темнотой. Подошел к особняку
мадам Ле Клэр и прислушался. Наверху слабо взвизгивали скрипки, звенел смех. Я отошел в
тень дома напротив, остановился и долго смотрел, как прогуливаются по освещенным
комнатам поздние гости: мужчина с бокалом золотистого вина переходил от окна к окну,
придерживая темные шторы и обращая взор к луне.
Прямо передо мной, в кирпичной стене, была распахнута дверь, и в дальнем конце
двора горел свет. Я беззвучно пересек узкую улочку и почувствовал тяжелый запах кухни.
Чуть помедлив, я зашел внутрь. Кто-то быстро промелькнул по двору, стукнула задняя дверь.
Я огляделся и заметил женскую фигуру возле кухонной плиты. Это была высокая худая
негритянка с тонким, выразительным лицом. Ее кожа блестела, как полированный черный
мрамор. Она помешивала варево в большой кастрюле. Я уловил сладкий запах специй,
свежего майорана и лаврового листа; но вдруг тошнотворной волной накатил смрад мясной
похлебки, кровь и плоть разлагались и булькали, над кастрюлей поднимался удушливый пар.
Я подошел поближе. Девушка отложила длинную железную ложку, выпрямилась, уперлась
руками в великолепные, точеные бедра, белый фартук подчеркивал тонкую, изящную талию.
Кипящая жижа плескалась через край, и брызги шипели на раскаленных углях. Я вдохнул
соблазнительный душный запах девушки, заглушающий даже странную смесь ароматов
готовящейся пищи. Теперь я стоял совсем близко, прислонившись спиной к стене дома,
увитой диким виноградом. Наверху скрипки заиграли вальс и пол заскрипел - начались
танцы. Девушка подошла к двери и, грациозно изогнув длинную шею, всмотрелась в
темноту двора.
"Месье! - Она заметила меня и вышла в круг света, падавшего из окна верхнего этажа.
Я разглядел большую округлую грудь, тонкие шелковистые руки и холодную красоту лица. -
Вы пришли на вечеринку, месье? Тогда вам надо пройти наверх..."
"Нет, моя прелесть, я пришел не на вечеринку. - Я выступил из тени. - Я пришел за
тобой".
- На следующий вечер, когда я проснулся, все уже было готово к отъезду: наши вещи и
ящик с гробом отправлены на пароход, слуги распущены по домам, мебель накрыта белыми
чехлами. Билеты, банковские чеки и документы лежали в плоском черном бумажнике.
"Значит, мы и вправду уезжаем", - подумал я.
Я предпочел бы сегодня не убивать, но это было невозможно - нам предстояло
путешествие, и я постарался насытиться, правда, небрежно и наспех. Так же поступила и
Клодия. Скоро нам нужно было выходить. Я сидел дома один и ждал ее. Почему-то она
задерживалась, и я, по обыкновению, волновался. Боялся за нее, хотя не раз убеждался в том,
что она может околдовать кого угодно. Часто, оказываясь слишком далеко от дома, она
упрашивала прохожих помочь ей. Те с радостью соглашались и приносили ее прямо к
нашему порогу, передавали в руки отца, и я щедро благодарил их за возвращение блудной
дочери.
Наконец я услышал быстрые шаги. Она бежала, и я подумал, что она перепутала время
и решила, что опаздывает. Я посмотрел на часы: в запасе целый час. Но, взглянув на нее, я
понял: что-то не так.
"Луи, двери!" - выдохнула она с порога, прижимая руку к тяжело вздымающейся
груди, и пробежала мимо меня по коридору. Я последовал за ней, запер двери на галерею,
повинуясь ее отчаянным жестам.
"Что случилось? - спрашивал я. - Что с тобой?"
Но она захлопнула распахнутые окна, закрыла дверь на узенький балкончик, подняла
колпак светильника и быстро задула огонь. Теперь только уличные фонари слабо освещали
комнату. Она отдышалась, держась за сердце, потом взяла меня за руку и потянула к окну.
"Он шел за мной, - прошептала она. - Я слышала его шаги всю дорогу до дома, но
сперва ничего не поняла. - Она перевела дыхание. Яркая вспышка в окне напротив осветила
ее смертельно бледное лицо. - Луи, это тот музыкант!"
"Ну и что? - ответил я. - Должно быть, он встречал тебя раньше с Лестатом".
"Луи, он стоит там, внизу. Посмотри в окно. Попробуй разглядеть его".
Она была потрясена, даже напугана. Я ступил на балкон, не отпуская ее ладони. Она
спряталась за штору, крепко сжимая мою руку. Она тоже боялась за меня. До полуночи
оставалось не более часа, и Рю-Рояль опустела: магазины закрылись, экипажи возле театра
только что разъехались. Где-то справа хлопнула дверь, и какая-то парочка быстро зашагала к
перекрестку. Лицо женщины скрывала большая белая шляпа. Их шаги замерли вдали, и
снова все стихло. Я никого не видел и не чувствовал ничьего присутствия. Клодия тяжело
дышала за моей спиной. Вдруг поблизости что-то шевельнулось. Я вздрогнул, но тут же
догадался, что это птицы на подоконнике внизу. Клодия тоже вздрогнула и подобралась
поближе ко мне.
"Там никого нет..." - начал было я шепотом, но вдруг осекся.
Я увидел музыканта! Он стоял у входа в мебельный магазин так тихо и неподвижно,
что я едва не проглядел его. Должно быть, этого он и хотел. Он повернул в мою сторону
лицо, блеснувшее в темноте, точно вспышка белого света. Тревога и растерянность
бесследно исчезли с окаменевших черт, на бледной коже чернели огромные глаза. Он
смотрел на меня. Сомнений не оставалось: он стал вампиром.
"Я вижу его", - прошептал я, едва шевеля губами. Клодия прижалась ко мне, ее рука
дрожала в моей ладони, сердце бешено колотилось.
Она тоже увидела его и задохнулась. Я смотрел вниз, он не двигался, но вдруг кровь
застыла у меня в жилах. Я услышал шаги, скрипнули ворота; они приближались, эти
размеренные, громкие, гулкие, знакомые шаги на лестнице... Клодия зажала рот ладонью,
чтобы не закричать. Вампир внизу не двинулся с места. И я узнал эти шаги. Они
принадлежали Лестату. Он добрался до входной двери, дернул за ручку, но она не поддалась;
он тряс ее, бился в дверь, будто хотел сорвать ее с петель. Клодия забилась
...Закладка в соц.сетях
