Жанр: Фантастика
Интервью с вампиром Хроники вампиров 1.
...им планом и грядущими
несчастиями. Меня до глубины души поражало, как он умудряется не замечать этого. В
конце концов он понял, что напрасно теряет время, в раздражении поднял с полу какую-то
книгу и швырнул ею в меня:
"Ну и читай свои чертовы книги! Крыса!" - И с оскорбленным видом вышел из
комнаты.
Это встревожило меня до крайности. Я предпочел бы, чтобы он встретил мой отказ, по
обыкновению, холодно и презрительно. Я решил еще раз попробовать отговорить Клодию,
хотя у меня уже не было сил и я знал, что ничего не смогу поделать. Но дверь в ее комнату
была заперта, она еще не вернулась. За весь вечер я видел ее лишь мельком, когда говорил с
Лестатом. Она одевалась перед зеркалом в прихожей. На ней было платье с буфами и
лиловой ленточкой на груди, из-под него выглядывали кружевные чулочки и ослепительно
белые туфельки. Уходя, она бросила на меня холодный взгляд.
Я проголодался и тоже отправился на улицу. Я вернулся домой через пару часов, сытый
и слишком ленивый, чтобы предаваться унылым размышлениям. Но едва переступил порог,
во мне появилось и начало расти чувство, что Клодия задумала сделать это сегодня.
Не знаю, как я это понял. Скорее всего, меня встревожило что-то в доме. Я слышал
шаги Клодии во второй гостиной. Дверь туда была заперта. И мне показалось, что ей
отвечает другой голос, тихо, шепотом. Еще ни разу ни я, ни Клодия не приводили людей
сюда, только Лестат время от времени таскал в дом уличных женщин. Скоро я уже был
твердо уверен, что там кто-то есть, хотя не мог уловить ни отчетливого запаха, ни громких
слов. Но потом я почувствовал аромат изысканной пищи и вина. В хрустальной вазе на рояле
стоял букет хризантем. Для Клодии эти цветы символизировали смерть.
Вскоре появился Лестат. Он что-то тихо напевал себе под нос, отстукивая тростью
ритм по перилам винтовой лестницы. Он вошел в длинный холл, его лицо разрумянилось,
губы порозовели. Сел за рояль и поставил ноты на пюпитр.
"Убил я его или нет? - спросил он, указывая на меня пальцем. - Догадайся!"
"Нет, - отрешенно ответил я. - Ты ведь звал меня с собой, значит, не собирался убивать
его".
"Ara! Но я мог сделать это со злости, из-за того, что ты не пошел со мной!" - сказал он
и поднял крышку инструмента. Теперь он будет там болтать до рассвета, подумал я. Он был
необычайно оживлен. Я смотрел, как он разбирает ноты, и спрашивал себя в который раз:
мотет ли он умереть? Неумели она решится его убить? Я почти собрался духом пойти к
Клодии и сказать, что мы должны отказаться от наших планов, от путешествия и всего
остального, и продолжать жить так, как жили до сих пор. Но внутренний голос подсказывал
мне, что назад дороги нет и что с того самого дня, когда она начала задавать вопросы,
развязка - все равно какая - стала неизбежной. И непреодолимая тяжесть приковала меня к
креслу.
Лестат заиграл. У него был превосходный слух, в прежней жизни он мог бы стать
отличным пианистом. Но он играл без чувства, не погружался в музыку, а вытягивал ее из
инструмента, как фокусник; правда, виртуозно, потому что он был вампиром и его
способности превышали человеческие. Он играл без души, холодно и точно.
"Так убил я его или нет?" - повторил он.
"Нет", - снова ответил я, но с таким же успехом мог утверждать и обратное. Я думал
только о том, как бы не выдать себя.
"Ты прав, я его не тронул, - сказал он. - Наша близость приятно возбуждает меня, и я
не хочу пока лишаться удовольствия обдумывать каждый раз заново, как убью его. Убью, но
не сейчас, и тогда я найду другого смертного, похожего на него. Если бы у него были
братья... я занялся бы ими по очереди. Вся семья вымерла бы от таинственной лихорадки,
иссушающей тело! - продекламировал он тоном аукциониста. - Кстати, у Клодии тоже
страсть к семьям, да ты и сам, наверное, знаешь. Ах да, к вопросу о семьях, я чуть было не
забыл. Ходят слухи, будто на плантации Френьеров завелись приведения. Рабы и
надсмотрщики разбегаются кто куда".
Я не хотел его слушать. Бабетта умерла, она сошла с ума. Она бродила по руинам
Пон-дю-Лак, утверждала, что видела там дьявола и хочет отыскать, где он прячется. До меня
дошли слухи о ее безумии, а потом я узнал, что она умерла. Пока она была жива, я иногда
подумывал навестить ее и попытаться как-то исправить содеянное, но потом говорил себе,
что все устроится само собой. Я был уже не тот - жизнь ночного убийцы стерла
воспоминания о былых привязанностях, о любви к Бабетте и к сестре. Я следил за трагедией,
как зритель из ложи, и не видел смысла перешагивать через рампу и вмешиваться в ход
действия.
"Не надо об этом", - сказал я Лестату.
"Как угодно. Впрочем, я говорил о плантации, а вовсе не о женщине твоей мечты! - Он
ухмыльнулся. - Хотя, ты знаешь, на поверку все получилось в точности, как я предсказывал.
Но вернемся к моему юному другу..."
"Я бы предпочел, чтобы ты не отвлекался от музыки", - сказал я тихо и ненавязчиво,
но стараясь, чтобы мой голос звучал убедительно. Как ни странно, иногда мне это удавалось,
и он слушался меня. Вот и теперь он презрительно хмыкнул, как будто хотел сказать: "Ты -
дурак", но вернулся к нотам. И тут скрипнула дверь, и я услышал шаги Клодии в холле.
"Не ходи сюда, Клодия, мысленно молил я, не ходи, или все мы погибнем". Но она
неизбежно приближалась, задержалась у зеркала в прихожей, я услышал, что она выдвинула
ящик комода, достала гребешок и теперь причесывается; почувствовал запах ее цветочных
духов, и вот она сама, вся в белом, появилась в дверях. Неслышно ступая по ковру, подошла
к роялю, поставила локти на деревянную панель, подперла рукой подбородок и посмотрела
на Лестата.
"Это еще что! - проворчал он, перевернул страницу и уронил руки на колени. - Уйди.
Ты меня раздражаешь!" - Он даже не взглянул на Клодию.
"Неужели?" - нежно пропела она.
"Да, - отрезал он. - Кстати, я хотел сказать тебе, что нашел кое-кого получше на роль
вампира".
Я замер.
"Ты меня поняла?" - спросил он.
"Ты хочешь напугать меня?"
"Беда в том, что ты единственный ребенок, - ответил он. - Тебе нужен брат. Но еще
больше он нужен мне самому. Вы оба мне надоели. Два ненасытных чудовища, вечно в
раздумьях и терзаниях... Не даете покоя ни мне, ни себе. Мне это осточертело".
"Втроем мы могли бы заселить вампирами весь мир", - сказала Клодия.
"Да ну?" - Лестат торжествующе улыбнулся. - Думаешь, у тебя получится? Ах да,
конечно, Луи рассказал тебе, как это бывает, но ведь он сам не знает ничего. Это не в вашей
власти".
Слова Лестата встревожили Клодию. Этого она не ожидала услышать. И посмотрела на
него долгим взглядом: мне показалось, что она ему не верит.
"Откуда же у тебя такая власть?" - она говорила спокойно, но с неуловимым
сарказмом.
"Это, моя дорогая, один из тех секретов, которые тебе, возможно, никогда не удастся
узнать. Даже в Эребе существует своя аристократия".
"Ты лжешь. - Клодия коротко рассмеялась. Лестат отвернулся и коснулся клавиш, а
она сказала как бы невзначай: - Но ты расстроил мои планы".
"Твои планы?" - озадаченно переспросил он.
"Ну да. Я пришла сюда, чтобы помириться с тобой, хоть ты и великий лжец. Все-таки
ты - мой отец. - Клодия глубоко вздохнула. - И я не хочу больше ссориться. Мне хочется,
чтобы вернулись старые, добрые времена".
Наступил его черед не поверить ее словам. Он перевел взгляд на меня, затем опять на
нее.
"Что ж, это возможно, - протянул он - Только перестань приставать ко мне с
расспросами, ходить следом за мной по улицам и искать других вампиров в каждом темном
переулке. Забудь про них, их нет! Ты живешь и будешь жить здесь со мной! - Он замялся,
смутившись собственной запальчивости. - Я забочусь о тебе, и тебе ничего не нужно".
"Но ты ничего не знаешь. Вот почему ты злишься, когда я задаю вопросы. Мы все
выяснили, осталось только помириться. Ради такого случая я приготовила для тебя
подарочек".
"Надеюсь, это женщина с прелестями, которых у тебя никогда не будет".
Он оглядел Клодию с ног до головы. Она изменилась в лице и почти потеряла
самообладание, чего с ней никогда не случалось, но тут же взяла себя в руки, тряхнула
головой и потянула его за рукав.
"Я говорю правду. Мне надоело ругаться с тобой. Ненависть - это ад, оставим его
людям. Ты можешь принять подарок или нет, это неважно. Прошу только об одном: давай
покончим с грызней, а то Луи не выдержит и покинет нас обоих".
Она убрала его руки с клавиш, опустила крышку и повернула его на винтовом стуле
лицом к двери.
"Ты это серьезно? Что за подарок?"
"Ты еще голоден, я вижу по твоим глазам, по твоей коже. Конечно, ведь еще рано. Но я
предоставляю тебе шанс отведать изысканное блюдо. Страдания невинных да падут на мою
голову", - прошептала она и вышла из комнаты. Лестат посмотрел на меня с настороженным
любопытством: он ждал объяснений, но я молчал и был как во сне. Он встал и следом за
Клодией спустился в холл. И в следующий миг я услышал его долгий восхищенный стон, в
котором смешались голод и вожделение.
Я медленно пошел за ними. Сперва я увидел спину Лестата, склонившегося над
кушеткой. Два маленьких мальчика уютно свернулись там среди бархатных подушек. Они
спали спокойным, глубоким, детским сном, полуоткрыв розовые губки, Безмятежные
круглые личики, нежная, светящаяся кожа; темные волосы одного прилипли к вспотевшему
лбу. На них была одинаковая убогая одежда, и я понял, что это сироты из приюта. Они
только что поужинали, и на столе стояли приборы из лучшего фарфорового сервиза-рядом с
полупустой бутылкой, розовые пятна вина расползлись по скатерти между грязных тарелок и
вилок. Но я сразу почувствовал незнакомый и неприятный запах. Я подошел поближе, чтобы
получше разглядеть спящих. Их шеи были обнажены, но нетронуты. Лестат опустился на
кушетку рядом с темноволосым. Лет семи от роду, этот ребенок словно сошел с фрески
какого-нибудь собора; он был красив безупречной, бесполой, ангельской красотой. Лестат
нежно провел пальцами по его бледному горлу, коснулся шелковистых губ, вздохнул и
застонал, словно от сладостной боли.
"О, Клодия... - прошептал он. - Ты превзошла себя. Где ты их отыскала?"
Она не ответила, отступила и села в кресло, откинулась на подушки и положила ноги
на пуфик, из-под юбки показались кончики ее белых туфель и маленькие, изящные
накладные банты. Она смотрела на Лестата.
"Я напоила их, - сказала она. - Хватило наперстка, и они уснули. Я думала о тебе...
Думала: если поделюсь с ним, может быть, он меня простит".
Лестат растаял. Он дотянулся до ее маленькой ножки в кружевном чулочке, погладил
ее:
"Ты просто прелесть! - И рассмеялся, но тут же оборвал себя, чтобы не разбудить
обреченных детей. Он жестом подозвал Клодию, ласково и призывно сказал: - Иди сюда. Я
возьму этого, а ты - другого".
Она подошла, села рядом с ним, Лестат обнял ее, прижал к себе. Потом погладил
влажные волосы мальчика, пробежав пальцами по сомкнутым векам и длинным ресницам;
мягко опустил ладонь на лицо ребенка, легко касаясь висков, щек и лба. Казалось, он забыл,
что мы здесь. Потом он убрал руку и замер: словно от страсти у него закружилась голова. Он
поднял глаза, посмотрел в потолок; снова опустил взгляд на желанную, лакомую жертву и
легонько повернул голову ребенка на подушке, чтобы рассмотреть его со всех сторон. Брови
мальчика чуть напряглись, он тихо застонал.
Клодия, не сводя глаз с Лестата, медленно расстегнула пуговицы на курточке своего
малыша, просунула руку под ветхую нижнюю рубашку, коснулась обнаженного тела. Лестат
последовал ее примеру, его рука скользнула под рубашку мальчика; но он уже не мог
сдерживаться, крепко обнял ребенка, опустился с ним на пол, уткнулся лицом в его шею. Его
губы коснулись груди мальчика, маленького соска; он прижал его к себе еще сильнее и
вонзил зубы в его горло. Голова ребенка откинулась назад, кудри разметались, он снова
застонал, его веки дрогнули... И замерли навсегда. Лестат стоял на коленях, его спина
напряглась, он медленно раскачивался вместе с бессильным телом и громко сладостно
стонал в такт. Вдруг словно судорога прошла по нему, казалось, он хочет оттолкнуть
ребенка, но потом снова обнял его, поднял, положил на подушки и опять приник к его горлу,
но сосал теперь тихо, нежно, почти беззвучно.
Наконец все было кончено. Он стоял на коленях, откинув голову, его белокурые волосы
спутались и растрепались. Он медленно опустился на пол, прислонился к ножке кушетки и -
прошептал: "Боже". Кровь прилипла к его щекам, даже руки порозовели. Он бессильно
уронил их на колени.
Клодия даже не шевельнулась. Она лежала рядом с нетронутым ребенком, прекрасная,
как ангел Ботичелли. Обессиленное тело жертвы сжалось, высохло; шея походила на
сломанный стебелек, голова на подушке была повернута под неестественным углом - углом
смерти.
Но что-то было не так. Лестат смотрел в потолок. Он лежал чересчур неподвижно,
полуоткрыв рот; язык застрял у него между зубами, у него даже не было сил облизнуть губы.
Он затрясся, плечи его содрогнулись... и тяжело опустились. Но он не мог шевельнуться.
Ясные серые глаза помутнели. Он что-то простонал. Я шагнул к нему, но Клодия грозно
прошептала:
"Назад!"
"Луи... - сказал он. - Луи..."
Я и сейчас слышу этот голос.
"Тебе не понравилось угощение, Лестат?!" - спросила она.
"Странный вкус, - задыхаясь, выдавил он, глаза его расширились, будто каждое слово
давалось ему с неимоверным усилием. Он не мог шевельнуть даже пальцем. - Клодия!" -
Тяжело дыша, он посмотрел на нее.
"Тебе не понравился вкус детской крови?" - тихо сказала она.
"Луи... - прошептал Лестат. На мгновение ему удалось приподнять голову, но он тут
же уронил ее на подушку. - Луи, это... полынь! Слишком много полыни в крови. Она
отравила их и меня, Луи..."
Он попытался поднять руку. Я подошел поближе к столу.
"Не двигайся!" - приказала она, встала и склонилась над Лестатом. Она жадно
вглядывалась в его лицо, точно так же, как он смотрел на мальчика.
"Да, отец, полынь и настойка опия!" - сказала она.
"Демон! - прошептал он, тщетно стараясь подняться. - Луи... положи меня в гроб.
Положи меня в гроб!" - еле слышно прохрипел он. Его рука задрожала, приподнялась и
снова безжизненно упала.
"Я положу тебя в гроб, отец, - сказала Клодия нежно, словно пытаясь облегчить его
мучения. - Но ты уже никогда не встанешь". - И она вытащила из-под подушки длинный
кухонный нож.
"Клодия! Остановись!" - воскликнул я, но ее глаза сверкнули в ответ дикой злобой. Я
никогда не видел ее такой; я замер, как парализованный. Она быстрым движением рассекла
Лестату горло, он коротко, сдавленно вскрикнул: "Боже!"
Кровь хлынула потоком на его рубашку и плащ. У людей не бывает столько крови; в
ней смешались кровь мальчика и кровь предыдущих жертв; он крутил головой, извивался, и
страшная булькающая рана становилась все больше. Клодия вонзила нож ему в грудь. Он
качнулся вперед, судорожно схватился за рукоятку ножа, но непослушные пальцы
соскользнули. Его рот распахнулся, обнажились клыки, волосы падали ему на лоб, он бросил
на меня отчаянный взгляд:
"Луи! Луи!" - и, задыхаясь, упал на ковер.
Клодия стояла над ним и смотрела сверху вниз. Вокруг все было залито кровью. Он
стонал, пытаясь приподняться на руках. И вдруг Клодия бросилась на него, схватила его за
шею, вцепилась в его горло. Он сопротивлялся.
"Луи, Луи..." - хрипел он, стараясь сбросить ее с себя, она падала, но не отпускала его,
снова взбиралась на него, падала и снова взбиралась...
Наконец она оторвалась от него, быстро встала на ноги, прижала ладонь ко рту; на
мгновение ее глаза затуманились. Я отвернулся, чтобы не видеть ни ее, ни его, меня била
дрожь, это было невыносимо...
"Луи! - сказала она, но я только мотнул головой, на миг мне показалось, что стены
дома качаются. - Луи, - повторила она. - Смотри, что с ним творится..."
Лестат неподвижно лежал на спине. Его тело сморщивалось и высыхало на глазах.
Кожа становилась толще, пошла морщинами и побелела так, что стали видны даже самые
маленькие сосуды. Я задыхался, но не мог отвести глаз, даже когда начали проступать кости
и губы поползли в стороны, обнажая ужасные зубы, а нос превратился в две зияющие дырки.
Но глаза оставались прежними,они дико смотрели в потолок, зрачки бешено вращались.
Потом кожа потрескалась, становясь все тоньше, и истлела на наших глазах. Глазные яблоки
закатились, белки потускнели. Шапка светлых волнистых волос, плащ, пара начищенных до
блеска ботинок - вот и все, что осталось от Лестата.
Я стоял и беспомощно смотрел на этот ужас.
- Кажется, прошла вечность. Мы молча смотрели на останки. Кровь уже успела
впитаться в ковер, и цветочный узор потемнел. Кровь была повсюду - липкая и черная на
паркетном полу, - пятна темнели на платье Клодии, на ее белых туфельках, на лице. Она
попыталась вытереть лицо и руки салфеткой, но из этого ничего не вышло. Потом она
сказала:
"Луи, ты должен помочь мне вытащить его отсюда!"
"Нет!" - Я повернулся спиной к ней и к трупу.
"Ты сошел с ума, Луи? Тело не может оставаться здесь! - воскликнула она. - Да и
мальчики тоже. Ты обязан помочь мне! Мне больше не к кому обратиться, Луи!"
Я понимал, что Клодия права, но не мог ничего с собой поделать. Ей пришлось
понукать меня, тащить за собой почти на каждом шагу: мое тело отказывалось повиноваться.
Мы спустились во двор, заглянули на кухню и обнаружили там, в печи, кости горничных.
Мы совершенно забыли про них, и это была глупая опасная беспечность. Клодия выгребла
их, положила в мешок и перетащила в экипаж. Я сам запряг лошадей, успокоил пьяного
кучера и погнал прочь из города в сторону Байю Сент-Жан, к огромному черному болоту,
простиравшемуся до озера Поншартрен. Клодия молча сидела рядом со мной на козлах. Мы
оставили позади городские ворота с газовым фонарем, миновали деревенские домики
предместий. Изрытая глубокими колеями дорога начала сужаться. По обе стороны
потянулись болота, скрытые глухой стеной кипарисов и дикого винограда.
Я никак не мог решиться дотронуться до Лестата; Клодия сама завернула тело в
простыню и осыпала его белоснежными хризантемами. Это было ужасно. Я хоронил его
последним. Сверток показался мне почти невесомым, я чувствовал сладкий запах тления. Я
положил его на плечо и ступил в черную болотную воду. У меня хлюпало в ботинках, но я
все шел и шел: хотел похоронить его подальше от детей. Сам не знаю зачем, я заходил все
глубже и остановился, только когда светлая лента дороги почти скрылась из виду и небо в
просвете над ней начало тревожно бледнеть. Я опустил тело вниз, в болотную жижу. И
стоял, потрясенный, и смотрел, как илистая вода смыкается над белым бесформенным
свертком. Я медленно приходил в себя. Спасительное оцепенение, которое хранило меня всю
дорогу от Рю-Рояль, исчезло без следа. Я смотрел на воду и говорил себе: видишь, это
Лестат. Его тайная сила, его волшебный дар превращения - все умерло, кануло в бездну. И
вдруг неведомая грозная сила потянула меня вниз, за ним, в вечную темноту, откуда нет
возврата. Я будто слышал властный голос, он звучал громко и отчетливо, по сравнению с
ним человеческая речь могла показаться невнятным бормотанием. "Ты знаешь, что должен
сделать. Сойди во тьму и покончи со всем раз и навсегда".
Но вдруг донесся голосок Клодии, она звала меня по имени. Я обернулся и сквозь
сплетение ветвей увидел ее фигурку, далекую и крошечную, словно белый огонек,
мерцающий на дороге.
На рассвете мы улеглись в гроб, она прижалась к моей груди, обняла меня и
прошептала, что любит, что теперь мы навсегда свободны.
"Я люблю тебя, Луи", - повторяла она снова и снова, и наконец кромешная тьма
сжалилась надо мной и усыпила мой разум.
Вечером, когда я проснулся, Клодия разбирала вещи Лестата. Она действовала
сосредоточенно и методично, но я видел, что в душе у нее клокочет ярость. Она опустошала
шкатулки и ящики комодов, сваливала все в кучу на ковре, снимала с плечиков костюмы,
выворачивала карманы, бросала на пол монеты, театральные билеты и обрывки бумаги,
рылась в дорожных сундуках. Я завороженно наблюдал за ней, стоя на пороге комнаты,
время от времени поглядывая на гроб Лестата, увитый траурными лентами и кусками черной
ткани. Мне вдруг захотелось открыть его и увидеть внутри Лестата, живого и невредимого.
"Ничего! - наконец сказала Клодия и раздраженно скомкала попавшуюся под руку
одежду. - Ни намека на то, откуда он явился и кто превратил его в вампира!"
Она посмотрела на меня, ища сочувствия, но я отвернулся, избегая ее взгляда, и пошел
в свой кабинет. Там хранились мои книги и вещи, оставшиеся от матери и сестры. Я сел на
кровать. Я слышал, что она идет за мной, но даже не поднял головы.
"Он заслужил смерть!" - сказала она.
"Тогда и мы заслуживаем ее. Каждую ночь, - ответил я. - Оставь меня. - Я плохо
понимал, что говорю. В моей голове беспорядочно теснились обрывки мыслей. - Я буду
заботиться о тебе, потому что иначе ты не выживешь, но не хочу больше видеть тебя рядом с
собой. Спи в своем ящике и не приближайся ко мне".
"Но я же предупреждала тебя. Ты знал, что я собираюсь сделать..." - Никогда еще ее
голос не звучал так тонко и беззащитно.
Я взглянул на нее с удивлением, но без сочувствия. Она совершенно преобразилась.
Кукольное личико выражало ужасное волнение.
"Я говорила тебе, Луи! - лепетала она трясущимися губами. - Я поступила так ради нас
обоих, чтобы мы наконец обрели свободу".
Я не мог смотреть на нее. Эта красота, эта видимость невинности... и такое страшное
страдание на лице. Я выбежал из комнаты, может быть, даже толкнул ее, не помню. И уже на
лестнице вдруг услышал странный звук.
Это случилось впервые за долгие годы, впервые с той ночи, когда я нашел ее, живую,
льнущую к телу матери. Она плакала!
Против воли я повернул назад. Клодия плакала так горько, так безысходно, словно не
надеялась, что кто-нибудь ее услышит. Я вошел в комнату. Она лежала на кровати, где я
обычно сидел с книгой. Она свернулась в клубочек, все ее тело содрогалось от рыданий.
Сердце у меня разрывалось. Даже живым ребенком она плакала не так горько. Я медленно,
тихо опустился рядом с ней, положил руку ей на плечо. Она подняла голову, ее губы
дрожали, из широко раскрытых глаз катились слезы. Эти слезы отливали кровью, кровь была
у нее на руках, но Клодия ничего не замечала. Она откинула волосы со лба, ее душили
рыдания.
"Луи... - прошептала она, - если ты уйдешь... если я потеряю тебя, у меня не
останется ничего... Ради тебя я бы оставила все, как прежде... Но сделанного не воротишь".
Она обхватила меня руками, всхлипывая, прижалась к моей груди. Я не хотел даже
прикасаться к ней, но в следующую минуту уже сжимал ее в объятиях, гладил растрепанные
волосы.
"Я не могу жить без тебя... - шептала она. - Мне легче умереть, чем расстаться с
тобой. Когда ты смотрел на меня таким ужасным взглядом, мне казалось, что я умираю. Если
ты разлюбишь меня, я умру, умру так же, как он!"
Она плакала все громче, все безнадежней, и я не выдержал, обнял ее и поцеловал
нежную шею, щеки, похожие на спелые плоды из райского сада.
"Все хорошо, милая, - успокаивал я ее. - Все будет хорошо..."
Я качал ее на руках медленно, плавно, и она наконец затихла, только шептала, что мы
теперь будем счастливы и свободны навсегда, что начинается новая, прекрасная жизнь.
- Новая, прекрасная жизнь... Что означает смерть для того, ному суждено дожить до
конца света? Да и что такое "конец света", как не пустая фраза, потому что никто толком не
знает, что представляет из себя этот свет? Я пожил в двух столетиях. Видел, как новое
поколение создает новые прекрасные иллюзии, а следующее их безжалостно развенчивает. Я
сам давно перестал строить воздушные замки и жил сегодняшним днем; вечно юный и вечно
древний, я представлялся самому себе чем-то вроде часов, тикающих в пустоте:
лицо-циферблат выкрашено в белый цвет, глаза глядят в никуда; вырезанные из слоновой
кости руки-стрелки показывают время ни для кого... в лучах первородного света, который
существовал еще до начала мира, до того, как Господь отделил свет от тьмы. Тик-так, тикают
самые точные часы, в пустой комнате размером со вселенную.
Я шел по улицам один, мои ладони хранили запах волос Клодии, запах ее платья;
вечерняя темнота расступалась перед моими глазами на много шагов вперед. Вдруг я понял,
что стою перед собором. Что такое смерть, если тебе суждено дожить до конца света? Я
подумал о смерти брата, вспомнил его четки, запах ладана и воска; вспомнил, как его
отпевали, и мне захотелось снова услышать пение хора, стройные голоса женщин, стук
четок. Все это было как будто вчера, так ясно и осязаемо... Я шагнул вперед, навстречу
темной громаде собора.
Двери были незаперты, в щель пробивался слабый, мерцающий свет. Была суббота,
люди пришли исповедаться перед воскресной мессой и причастием. Я заглянул внутрь.
Тускло горели свечи. Вдали из теней выплывал алтарь, осыпанный белыми цветами. Раньше
на месте этого собора была маленькая церковь, именно в ней отпевали брата. Я вдруг понял,
что с тех пор ни разу не бывал в храме, не поднимался по каменным ступеням... Толкнул
дверь и вошел.
Страха не было. Наоборот, я ждал с надеждой, что стены содрогнутся, что пол уйдет у
меня из-под ног. Я вступил под темные своды и увидел далеко впереди, на алтаре, слабый
блеск дароносицы. И вспомнил, что однажды чуть было не зашел сюда во время службы;
окна тогда ярко светились и пение плыло над Джексон-сквер. Но в тот раз я не решился
войти: подумал, а вдруг в храме меня подстерегает опасность, о которой не успел рассказать
Лестат, вдруг провалюсь сквозь землю или меня поразит удар молнии. Меня и тогда тянуло
войти, но я заставил себя даже не думать об этом и пошел прочь от искушения, от
распахнутых дверей и хора, слившего сотни голосов воедино. Я нес тогда Клодии подарок,
куклу в подвенечном уборе: взял ее из темной витрины магазина; она была в большой
красивой коробке, перевязанной лентами. Кукла для Клодии. Я вспомнил, как прижимал ее к
груди, и, шагая прочь, с
...Закладка в соц.сетях
