Жанр: Фантастика
Интервью с вампиром Хроники вампиров 1.
...оживей, - прошипел он с отвращением. - И не рассусоливай. У нас нет
времени на болтовню".
"Ты пока иди к конюшне... и возьми все необходимое. Только ради всего святого,
никого не убивай!"
Я не знал послушается он или нет, но, как только я шагнул к Бабетте, он исчез. На ее
лице застыла ненависть и решимость. Она сказала:
"Изыди, сатана!"
Я стоял перед ней молча и выдержал ее взгляд. Она ничем не выдала, что слышала
слова Лестата. Ненависть в ее глазах обжигала меня, словно раскаленные угли.
"Зачем ты так говоришь? - спросил я. - Разве моя помощь повредила тебе? Что плохого
я тебе сделал? Я приходил, чтобы помочь, когда твои силы были на исходе. Я думал только о
тебе, мне самому ничего не было нужно".
Она покачала головой.
"А ты почему так говоришь со мной? Я знаю, что ты наделал в Пон-дю-Лак: ты
превратил плантацию в сущий ад! Рассказы рабов полны ужаса! Весь день людей находили
на дороге к твоему дому - мой муж сам ездил туда! Он видел своими глазами дом в руинах и
трупы рабов повсюду - в саду и на полях! Это дело твоих рук! Почему же со мной ты
разговариваешь так нежно и ласково? Что тебе нужно от меня?"
Она медленно отступала к лестнице, держась за колонну. Наверху в освещенном окне я
заметил какое-то движение.
"Я не могу ответить на все вопросы сейчас, - сказал я. - Поверь, я никогда не желал
тебе зла. Если б у меня оставался выбор, я ни за что не потревожил бы тебя прошлой
ночью!"
Вампир замолчал.
Юноша сидел, подавшись вперед, широко раскрыв глаза. Луи смотрел куда-то вверх,
погрузившись в свои мысли и воспоминания. Молодой человек вдруг опустил глаза, словно
из вежливости. Потом поднял взгляд, и опять отвел в сторону. На лицах обоих было
написано глубокое страдание. Молодой человек собрался с духом и хотел было заговорить,
но умолк, не произнеся и двух слов.
Луи изучающе посмотрел на него, тот вспыхнул и отвернулся, потом поднял голову и
встретился с неподвижным взглядом вампира. Судорожно глотнул, но не отвел глаз.
- Ну как? - прошептал вампир. - Такую интересную историю вы хотели услышать?
Беззвучно отодвинув кресло, он подошел к окну. Юноша не шелохнулся, только
смотрел на его широкие плечи и длинные складки плаща. Вампир, полуобернувшись, сказал:
- Вы не ответили. Вас интересует другое, не правда ли? Вы ведь пришли сюда взять у
меня интервью для какой-нибудь программы на радио.
- Это неважно. Я выброшу кассеты, если захотите! - Молодой человек поднялся,
заметно волнуясь. - Не стану утверждать, что понимаю все, о чем вы рассказываете. Это не
так. Но то, что я понял... ни с чем не сравнимо.
Он нерешительно приблизился к вампиру. Тот, казалось, целиком поглощен
происходящим внизу, на улице, но потом медленно отвернулся от окна, поглядел на юношу
и улыбнулся - безмятежно, почти ласково. Юноше вдруг стало не по себе. Он засунул руки в
карманы и вернулся к столу. Потом, вопросительно глядя на вампира, сказал:
- Может быть, мы продолжим? Пожалуйста...
Вампир скрестил руки на груди и прислонился спиной к оконной раме.
- Зачем? - спросил он. Юноша растерялся.
- Просто мне хочется узнать, что случилось потом. - Он пожал плечами.
- Ну ладно, так и быть, - согласился вампир все с той же улыбкой. Он подошел к
своему креслу, уселся напротив и немного подвинул к себе диктофон:
- Замечательное изобретение... Итак, я продолжаю. Вы должны понять - все, чего я
хотел теперь от Бабетты, это просто общения. Это желание было сильнее всего, кроме,
пожалуй, физической жажды... жажды крови. Я так хотел, чтобы она поняла меня и
откликнулась, что в этот миг особенно глубоко почувствовал свое странное одиночество.
Наши прежние встречи были коротки, но ясны, как простое рукопожатие. Взять ее за руку. И
отпустить на свободу, только и всего. Протянуть руку помощи в минуту отчаяния. А теперь
мы были по разные стороны баррикад. В глазах Бабетты я превратился в чудовище и не знал,
как это исправить, хотя сделал бы все что угодно. И тогда я сказал ей, что моя помощь пошла
ей на пользу, а никакое деяние дьявола не может послужить добру, даже если он сам того
хочет.
"Я знаю!" - ответила она, но этим хотела сказать, что теперь доверяет мне не больше,
чем дьяволу.
Я попытался приблизиться к ней, но она отступила назад. Протянул руку, чтобы
успокоить ее, но она сжалась, вцепившись в перила на крыльце.
"Ладно, - сказал я. Внутри у меня закипал ужасный гнев. - Зачем же ты дала мне
убежище прошлой ночью? Почему сегодня ты пришла одна?"
- Я заметил тень лукавства на ее лице: у нее была причина, но она не хотела открывать
ее мне. Она уже не могла говорить со мной открыто и свободно. Напрасно я об этом мечтал.
Вдруг меня охватила слабость. Давно перевалило за полночь, я слышал, что Лестат
прокрался в винный погреб за гробами. Пора было уезжать, и пора было... напиться свежей
крови.
Но не голод был причиной этой слабости. Хуже. Я вдруг увидел, что эта ночь только
звено в цепи тысячи других ночей, - бесконечной цепи, уходящей в невидимую даль; и путь
мой пролегает сквозь вечную ночь, во тьме, под светом холодных и бездушных звезд.
Слабость моя росла, а вместе с ней и тоска. Я невольно застонал. В огромной, безжизненной
черной пустыне я стоял один. Бабетта - только призрак. Мне словно открылась страшная
правда, которой я раньше избегал, потому что смотрел на мир глазами вампира.
Влюбленными глазами я видел цвета и формы; влюбленно слушал пение и тишину, все
бесконечное многообразие мира... Бабетта шевельнулась, но я не обратил внимания. Потом
она вытащила из кармана большую связку ключей и пошла вверх по ступенькам крыльца.
Пусть уходит, подумал я. "Посланец дьявола! Изыди, сатана! - шепотом повторил я ее слова
и повернулся взглянуть на нее. Она словно примерзла к ступенькам, в ее широко открытых
глазах застыло подозрительное и недоверчивое выражение. Она сняла со стены фонарь и
держала его крепко, словно мешок с золотом. - Значит, ты думаешь, что меня послал
дьявол?"
Она быстро переложила фонарь в левую руку, а правой сотворила крестное знамение. Я
разобрал латинские слова. Она побледнела, дуги бровей поползли вверх; она увидела, что
ничего не произошло. "Ты, верно, ждала, что я превращусь в горстку пепла? - спросил я,
потом медленно приблизился к крыльцу и с тем же чувством отчуждения от всего на свете
продолжал: - Или что провалюсь прямиком в преисподнюю? К дьяволу, пославшему меня к
тебе? - Я был уже на подножии лестницы. - А что если скажу тебе, что не знаю о нем
ровным счетом ничего, даже не знаю, есть ли он на самом деле или нет!"
Стоя один в ночи, я словно видел лик дьявола, в нем была эта страшная правда, он -
объяснение всему, что случилось со мной. Вот о чем я думал тогда, но она не расслышала
меня. Она не слушала меня так, как слушаете вы. Я понял, что дальше говорить бесполезно,
отвернулся от нее и посмотрел на звезды. Я знал, что у Лестата уже все готово и в темноте он
ждет меня, с экипажем. Снова посмотрел на Бабетту, и мне почудилось, что не она, а мой
брат стоит на крыльце и тихим взволнованным голосом говорит что-то очень важное, но его
слова затихают, не долетая до меня, как мышиный писк в огромном пустующем доме.
Чиркнула спичка и вспыхнул свет. "Я незнаю, кто прислал меня - дьявол или нет! Не знаю,
кто я! - закричал я Бабетте, оглушая сам себя. - Мне суждено дожить до конца света в
неведении!" Передо мной снова загорелся огонь, но уже не погас; Бабетта зажгла фонарь и
подняла его вверх. Из-за яркогопламени я не мог разглядеть ее лица. На мгновение я ослеп, а
потом почувствовал сильный удар в грудь, потерял равновесие и упал. Фонарь врезался в
меня всей своей тяжестью, помноженной на силу броска, и осколки разбитого стекла
рассыпались по каменным плиткам. Пламя обожгло мне руки и лицо. Из темноты донесся
громкий крик Лестата: "Потуши его, сбей его с себя, идиот! Ты же погибнешь!" Через
секунду он уже был рядом, хлопал меня курткой. Я лежал, прислонившись головой к
колонне, обессиленный болью, но сильнее всего - тем, что Бабетта хотела меня уничтожить,
и непониманием, кто же я есть на самом деле.
То, что случилось дальше, заняло считанные секунды. Огонь погас, я поднялся на
четвереньки, цепляясь руками за кирпичи. Лестат стоял уже на верхней ступеньке лестницы,
и Бабетта была обречена. Я бросился наверх, схватил его за шею и оттащил от девушки.
Разъяренный, он повернулся и пнул меня ногой, но я не отпускал его. Мы оба скатились к
подножию крыльца. Бабетта наблюдала за нами, даже не шелохнувшись. "Черт с ней,
поехали!" - проворчал Лестат и с трудом поднялся на ноги. Напрягая полуослепшие глаза, я
разглядел, что она держится за шею, по которой тонкой струйкой стекает кровь. "Запомни! -
крикнул я, обращаясь к ней. - Я мог бы убить тебя или позволить ему сделать это! Напрасно
ты назвала меня дьяволом".
- Вы успели остановить Лестата, - сказал юноша.
- Да, хотя он умёл убивать подобно молнии. Но мне удалось спасти только телесную
оболочку Бабетты, хотя об этом я узнал гораздо позже.
- Через полтора часа, чуть не загнав лошадей, мы с Лестатом были в Новом Орлеане.
Мы остановились в маленьком переулке, не доезжая квартала до новой испанской
гостиницы. Подозвав какого-то старика, Лестат взял его под локоть и сунул в руку пятьдесят
долларов. "Закажи для нас номер и шампанское, - приказал Лестат. - Скажи, что тебя
попросили два джентльмена и уплатили вперед. Вернешься - получишь еще столько же. Не
вздумай удрать, я слежу за тобой". В этом не было никакой нужды; сам вид его горящих глаз
загипнотизировал старика. Я не сомневался, что Лестат прикончит бедолагу, как только тот
возвратится к нам с ключами от номера. Так и случилось. Я сидел в экипаже и устало
смотрел, как тело человека ослабевает в руках Лестата. Наконец оно рухнуло на землю перед
входом в гостиницу, точно мешок, набитый камнями. "Спокойной ночи, сиятельный
принц, - ухмыльнулся Лестат. - Вот ваши деньги". Он засунул в карман старику банкноты.
Собственная шутка пришлась ему по вкусу.
Мы проскользнули в дверь, ведущую во внутренний двор гостиницы, и поднялись по
лестнице в роскошный номер. Шампанское уже охлаждалось в ведерке со льдом, рядом на
серебряном подносе стояли два бокала. Лестат наполнил бокал вином и долго смотрел на
бледно-золотистую жидкость. Я лежал на кушетке и смотрел на него безразлично. Я думал,
что должен покинуть его или умереть.
"Умереть, это так чудесно", - думал я. "Да, умереть. Я и раньше хотел смерти. И
теперь хочу". Мысль о смерти наполнила мою душу такой чудной ясностью и таким
покоем... Мертвым покоем.
"Ты плохо выглядишь! - вдруг сказал Лестат. - Почти рассвело". Он подошел к окну и
отдернул занавески. Я увидел море крыш над ними - темно-голубое небо и величественное
созвездие Ориона. "Пора на охоту, не мешкай", - сказал Лестат, поднимая оконную раму. Он
перешагнул через подоконник, и его подошвы тихо застучали по крыше соседнего дома. Он
собирался найти гробы, по крайней мере один. Нестерпимая жажда мучила меня, подобно
лихорадке. Я не выдержал и отправился следом за ним. Я все еще хотел умереть, мысль о
смерти ни на минуту не покидала мой разум. Но тело просило свежей крови. Я уже говорил,
что еще не убивал людей. Поэтому я побрел по крышам в поисках крыс.
- Но почему? Ведь вы говорили, что только начинать нельзя было с людей. Вы хотите
сказать, что для вас это не был вопрос морали? Вы просто так чувствовали?
- Если бы вы спросили меня тогда, ответил бы утвердительно - да, я так чувствовал. Я
хотел познавать смерть постепенно, шаг за шагом. Убийство животных дарило мне новые
переживания, наслаждения. Я только начал входить во вкус. И решил, что пока не буду
трогать людей. Хотел прийти к этому, вооруженный опытом и знаниями. Так я чувствовал
тогда. Но, по большому счету, это был вопрос морали, нравственный выбор. Потому что, на
самом деле, чувство, или, если хотите, эстетика, и мораль - это одно и то же.
- Я не понимаю, - сказал молодой человек. - Я всегда думал, что эстетическое чувство
запросто может противоречить морали. Вспомните Нерона - он смотрел, как пылает Рим, и
наигрывал на арфе. Или такой распространенный случай: художник ради искусства бросает
жену и детей.
- И оба они совершают нравственный выбор. С их точки зрения - с точки зрения
творца - они действуют во имя высшей цели. Не эстетические принципы художника
вступают в противоречие с общественной моралью, а нравственные. Непонимание этого
часто приводит к трагедии, даже если поводом был пустяк. Художник украл краски из
магазина. Он уверен, что совершил аморальный поступок и навсегда погубил свою
бессмертную душу. Как будто нравственность души - это хрустальный шар, который можно
разбить легким прикосновением. Он впадает в отчаяние и окончательно опускается. Но тогда
я ничего об этом не знал. Думал, что убиваю животных, потому что мне так нравится.
Старался избегать главного нравственного вопроса: почему на мне лежит эта печать
проклятия.
Лестат никогда не говорил со мной о дьяволе или о преисподней, но, следуя за ним, я
понимал, что проклят. Наверное, то же чувствовал Иуда, просовывая голову в петлю. Вы
понимаете меня?
Юноша хотел ответить, но промолчал. И вдруг румянец вспыхнул на его щеках.
- Неужели это правда? - прошептал он. - Неужели он существует?
Вампир положил ногу на ногу.
- Всему свое время. Я буду рассказывать по порядку.
- Да, конечно.
- Той ночью я был страшно возбужден. Напрасно я старался отгородиться от этих
мыслей. Они нахлынули на меня с необычайной силой, и мне не хотелось жить. Я подумал,
что все равно скоро умру, и решил напиться свежей крови. Сделать себе последний подарок.
С людьми ведь тоже так бывает. Но на самом деле я просто тянул время, потому что боялся
умереть. И пошел на охоту. Я уже объяснил вам, что значит для вампира убийство, и вы
должны понять, какая огромная разница между человеческой кровью и кровью крысы. Это
все равно что небо и земля. Я спустился с крыши вслед за Лестатом и прошел несколько
кварталов. Улицы тогда были грязные, и дома стояли, как островки, в окружении сточных
канав. И было темно, не то что в современном городе. По вечерам огни фонарей походили на
одинокие маяки. Даже при слабом свете забрезжившего утра из темноты проступали только
балконы и окна мансард. Для простых смертных оказаться в этих узких улочках в позднее
время было все равно, что попасть в бочку с дегтем. Меня терзали все те же вопросы.
Проклят ли я? Может, и правда меня послал дьявол, и я - его творение?
Но если так, то почему в душе я восставал против этого? Почему дрожал, когда Бабетта
швырнула в меня горящий фонарь, и отворачивался с омерзением, не желая видеть, как
Лестат совершает очередное убийство? Кто я такой? Куда ведет меня этот путь? Меня
мучила невыносимая жажда. Жгучая боль пульсировала в венах, стучала в висках. Я понял,
что больше не могу. Но не знал, как быть: то ли ничего не делать и умереть голодной
смертью, то ли повиноваться безумному желанию убивать. Стоял посреди пустой
заброшенной улицы и вдруг услышал детский плач.
Он доносился из соседнего дома. Я подобрался поближе и стал заглядывать в окна. В
одном из них я увидел маленькую, измученную, страшно исхудавшую девочку. Должно
быть, она плакала очень долго. Я просунул руку под тяжелый деревянный ставень и с трудом
поднял его. В темной комнате девочка была одна рядом с трупом женщины. Та была мертва
уже несколько дней. Всюду стояли дорожные узлы и сундуки, словно большая семья
собиралась уехать. Мать девочки лежала полураздетая, тело уже начало разлагаться. Девочка
увидела меня и торопливо заговорила, что я должен помочь им с матерью. На вид ей было не
больше пяти лет - худая, лицо выпачкано грязью и слезами. Она умоляла не бросать их,
объясняла, что они должны успеть сесть на корабль до того, как придет чума, и что отец уже
давно их ждет. Горько и отчаянно рыдая, она принялась трясти мать, пытаясь пробудить ее к
жизни, затем снова взглянула на меня, и слезы потоком хлынули у нее из глаз.
Поймите, меня сжигала жажда свежей крови. Без крови я бы и дня не протянул. У меня
был выбор: улицы кишели крысами, где-то неподалеку жалобно выла бездомная собака.
Ничего не стоило выбраться из комнаты, быстро насытиться и вернуться назад. Но в моей
голове тяжелым колоколом гудел вопрос: проклят ли я? Если да, то почему на ее исхудавшее
личико я смотрю с такой жалостью? Почему меня непреодолимо тянет прикоснуться к
маленьким слабым ручкам, взять ее на колени (что я и сделал), прижать крошечную головку
к груди и гладить мягкие, шелковистые волосы? Зачем все это? Если я проклят, то должен
убить ее, должен видеть перед собой только добычу. Если я проклят, то обречен ненавидеть
ее.
Я вдруг снова увидел Бабетту, сжимающую фонарь с искаженным от ненависти лицом,
потом презренное лицо Лестата, и впервые почувствовал себя... действительно проклятым
на веки вечные. И я наклонился к нежной шее и впился в нее зубами. Почувствовал на губах
вкус горячей, свежей крови, услышал тонкий вскрик и прошептал: "Не бойся, всего лишь
миг - и твоя боль исчезнет навсегда". И так крепко прижал ее к своему жадному рту, что уже
не мог произнести ни звука. Четыре года я не пробовал человеческой крови, и вот теперь,
когда наконец отважился, снова услышал тот же безумный ритм, барабанный бой ее сердца.
Сердца, принадлежащего не мужчине, не животному, но ребенку. Я сосал ее кровь, а оно
билось все быстрее и быстрее, оно отказывалось сдаваться, словно маленький молоточек
отчаянно стучал в дверь: "Я не умру, не умру, не могу умереть..." Яподнялся, все еще
сжимая ее в объятиях. Мой собственный пульс учащался вместе с биением ее сердца.
Комната качалась перед глазами, я захлебывался в бурном, слишком стремительном для
меня потоке крови. Невольно я взглянул на ее беспомощно склоненную голову, на открытый
рот, и дальше вниз, на лицо ее. матери. И мне показалось, что уловил блеск глаз под слегка
приподнятыми веками, словно в них еще теплилась жизнь! В ужасе я отбросил девочку на
пол. Она осталась лежать неподвижно, как сломанная кукла. Я отвернулся, чтобы не видеть
ни ее, ни ее матери, и хотел было бежать куда глаза глядят, но застыл на месте. В окне
появилась знакомая фигура. Конечно же, это был Лестат. Он стоял на грязной мостовой и
хохотал, согнувшись пополам, словно в диком танце. "Луи, Луи" . - дразнил он меня и
шутливо грозил длинным белым пальцем. Потом он быстро залез внутрь, отпихнул меня в
сторону, схватил с постели смердящее тело и пустился плясать по комнате.
- Господи! - прошептал юноша.
- Да, на вашем месте я сказал бы то же самое. Спотыкаясь о ребенка и что-то напевая,
он в неистовой пляске таскал труп за собой по всем углам. Спутанные волосы женщины
разлетались в стороны, голова откинулась назад, и изо рта полилась черная, омерзительная
жидкость. Только тогда он выпустил ее. Я не выдержал этого кошмара, выскочил через окно
и побежал прочь от проклятого дома. Он бросился за мной. "Ты что, боишься меня, Луи? -
кричал он. - Ты боишься? Девочка еще жива, она еще дышит. Давай вернемся и превратим
ее в вампира. Она пригодится нам, Луи. Подумай, мы будем покупать ей нарядные платьица
и чудесные игрушки! Луи, подожди, Луи! Скажи только слово, и я вернусь за ней!" Он
бежал за мной всю дорогу - по улицам, а потом по крышам, где я надеялся отстать от него.
Добравшись до нашей комнаты, я прыгнул внутрь, повернулся и в ярости захлопнул окно
перед самым его носом. Он ударился о него с разбегу. С растопыренными руками Лестат
походил на птицу, пытающуюся пролететь сквозь стекло. Он тряс раму, а я в исступлении
бегал кругами по комнате и придумывал способ прикончить его. Я представлял себе, как под
солнечными лучами его тело сгорает и рассыпается в прах. Я обезумел. Он разбил окно и
пролез в комнату. Между нами завязалась настоящая драка. Только мысль о преисподней
остановила меня: мы, два существа, обреченные на вечные муки, сцепились сейчас в слепой
ненависти друг к другу. Я растерялся, ослабил хватку и через минуту, поверженный, уже
лежал на полу и смотрел на него. Лестат стоял надо мной, тяжело дыша, но взгляд его был
холоден. "Ты дурак, Луи, - сказал он спокойно. Его хладнокровие отрезвило меня. - Уже
восходит солнце". Щурясь, он посмотрел за окно. Прежде я не видел его таким. Он словно
стал лучше - не знаю, драка тому причиной или что другое. "Полезай в гроб, - сказал он
совершенно беззлобно, - а завтра ночью... мы поговорим".
Его слова поразили меня. Поговорим! Я не мог себе этого представить. Мы никогда
по-настоящему не разговаривали. Впрочем, кажется, я достаточно ясно описал вам наши
бесконечные ссоры.
- Ему нужны были только ваши дома и деньги, или он тоже боялся одиночества? -
спросил юноша.
- Я и сам задавался этим вопросом. Мне даже иногда казалось, что Лестат хочет убить
меня, но я не знал, как. Я многого не знал. Например, почему каждый вечер я просыпаюсь в
определенный час, а иногда чуть раньше - словно кто-то заводит во мне часы и пробуждает
от мертвого сна. Этого Лестат мне не объяснил. Сам он часто просыпался раньше меня. В
технических вопросах он меня превосходил. В то утро я захлопнул крышку гроба со
страхом: а вдруг не проснусь? Вообще говоря, так бывало всегда. Это все равно что засыпать
под наркозом перед операцией. Случайная ошибка хирурга - и ты уже никогда не
проснешься.
- Но как же он мог вас убить? Разве что вывел бы вас на солнечный свет. Но тогда он и
сам бы погиб.
- Вы правы. Но можно было поступить иначе. Проснувшись раньше меня, он мог бы
заколотить мой гроб гвоздями. Или поджечь его. В том-то и дело: я не имел представления
на что он способен. А вдруг ему известно такое, чего я еще не знаю? Но делать было нечего.
Солнце уже вставало, мысли о мертвой женщине и ребенке не давали мне покоя. Поэтому я
не стал с ним спорить и улегся спать в предчувствии кошмарных снов.
- Вы видите сны! - изумился молодой человек.
- Довольно часто, - сказал вампир. - Чаще, чем хотелось бы. Долгие и очень
отчетливые, а временами - чудовищные кошмары. До превращения я таких не видел.
Поначалу они так захватывали меня, что я не хотел просыпаться; подолгу лежал в гробу и
думал о том, что приснилось. Я пытался отыскать в них скрытый смысл, неуловимый, как и в
снах людей. Например, мне снился брат, как будто он где-то рядом, но пребывает в странном
состоянии между жизнью и смертью. Часто я видел Бабетту. И часто - да почти всегда - все
происходило на фоне безжизненной черной пустыни, той бесконечной ночи, которую я
увидел, стоя возле крыльца Бабетты. Люди во сне двигались и разговаривали, заключенные
на необитаемый остров моей проклятой души. Не помню, что именно мне снилось в тот
день, - потому, наверное, что следующий вечер слишком хорошо врезался в память. Я вижу,
вам тоже интересно узнать, что произошло тогда между Лестатом и мной.
Я говорил, что накануне Лестат поразил меня своим вдумчивым покоем. Но на
следующей вечер все стало как прежде. Я встал из гроба и в приоткрытую дверь гостиной
увидел его в компании двух женщин. Немногочисленные свечи, расставленные по низким
столикам и резному буфету, едва рассеивали полумрак. Лестат на кушетке целовался с одной
из женщин, пьяной и очень красивой. Она была похожа на куклу. Аккуратно причесанные
волосы спадали на обнаженные плечи и полуоткрытую грудь. Другая потягивала вино,
расположившись за столом с остатками ужина. Значит, они втроем уже успели поесть.
Лестат, конечно, притворялся... Не поверите, как легко вампиру обвести вокруг пальца
обычных людей, сидящих с ним за одним столом, делая вид, будто он ест и пьет не меньше
других. Я не мог себе представить, что Лестат задумал, кроме того, разумеется, что этих двух
девушек он наметил нам в жертвы. Та, с которой он сидел, уже начала подшучивать над ним,
приставала с расспросами: почему его поцелуи так холодны, почему у него нет не то что
влечения, но даже и всякого интереса к ней. Ее подруга успела соскучиться, и мысль о том,
что мне придется составить ей компанию, заставила меня отказаться от первоначального
намерения войти в комнату. Она наблюдала за вяло обнимающейся парочкой черными,
слегка раскосыми глазами и, казалось, получала удовольствие от происходящего. Когда же
Лестат встал, подошел к ней и положил руки на ее неприкрытые плечи, она просияла.
Наклонившись, чтобы поцеловать ее, он вдруг заметил меня за дверью. Секунду он смотрел
на меня, но тут же отвернулся и продолжил беседу с дамами как ни в чем не бывало. Он
подошел к столу и задул свечу.
"Здесь и так темно", - сказала первая женщина.
"Оставь нас одних, если тебе не нравится", - отозвалась другая.
Лестат уселся в кресло и жестом поманил ее к себе. Она подошла и устроилась у него
на коленях, обняв за шею и поглаживая его золотистые волосы.
"У тебя ледяная кожа", - сказала она вдруг и отстранилась.
"Не всегда", - возразил Лестат, притянул ее к себе и прижался лицом к белой
восхитительной шее.
Я смотрел завороженно. Я всегда знал, что Лестат жестокий и хитрый, но только теперь
понял, как он умен и коварен: он вдруг вонзил зубы в шею девушки, надавливая на ее горло
пальцами и крепко прижимая к себе. В считанные мгновения он утолил жажду. Другая
женщина ничего не заметила.
"Твоей подруге не следует пить", - обратился он к ней и выскользнул из кресла, усадив
безжизненное тело так, что казалось, будто девушка спит, подложив руки под склоненную на
стол голову.
"Такую дуру еще поискать надо", - презрительно бросила та.
Она стояла у окна и смотрела на городские огни. В те времена дома в Новом Орлеане
были невысокие, - вы, наверное, знаете. И в тихие, ясные вечера, вроде того, о котором я
рассказываю, с верхних этажей новой гостиницы открывался чудесный вид: улочки,
освещенные газовыми фонарями. В полумраке звезды казались ярче и ближе, как это бывает
в море.
"Я могу тебя согреть получше, чем она", - сказала девушка и повернулась лицом к
Лестату.
Должен признаться, я вздохнул с облегчением: сейчас ему, по всей видим
...Закладка в соц.сетях
