Жанр: Фантастика
Плоский мир 05. Вещие сестрички
...шка внезапно просияла.
- Слушай, а ведь наша Карен вышла за тамошнего трактирщика, - вскричала она. - И я
все никак не могла собраться посмотреть на ихнего малыша. Нас там и накормят, и напоят, и
спать уложат. И все задарма.
- Вообще-то, ехать туда вовсе не обязательно, - заметила матушка. - Главное, чтобы
мальчишка сюда явился. Понимаешь, этот город... Настоящая клоака, засосет - не
выберешься.
- Это же пять сотен миль! - воскликнула Маграт. - Тебя не будет целую вечность!
- У меня нет другого выхода, - пожал плечами Шут. - Герцог поручил мне важное
задание. Я не могу подвести его, он мне верит.
- Ха! Его светлость небось желает укрепить ряды личной гвардии?
- Нет, об этом даже речи не было. Тут совсем другой вопрос...
Шут немного смутился. Он ввел герцога в мир слов. Но разве не предпочтительнее играть
словами, чем упражняться в срубании голов? Может, таким образом удастся выгадать лишние
часы, месяцы, годы? Наверное, в сложившихся обстоятельствах это наименьшее зло...
- Но ведь ты не обязан ехать! Ты ведь даже не хочешь этого!
- Одно другого не касается. Я принес клятву верности своему господину...
- Да, да, слышала. До последнего вздоха. Но ты же сам не веришь в то, что сейчас
говоришь! Ты сам рассказывал мне о том, как люто ненавидишь Гильдию и свое ремесло!
- Верно. Но это ничего не меняет. Я дал слово - и должен его сдержать.
Маграт уже готова была впервые в жизни топнуть ножкой, но вовремя удержала себя от
такого низкого поступка.
- И это когда мы только-только начали узнавать друг друга! - вскричала она. - Ты
убогая, жалкая личность!
Глаза Шута превратились в узкие щелки.
- Жалкой личностью я стану как раз в том случае, если нарушу данное мною
обещание, - сказал он. - Хотя я часто совершаю поступки, за которые потом мне приходится
дорого платить. Поэтому - прости. Меня не будет недели две-три, не больше...
- О чем ты говоришь? Разве ты не понимаешь, что я прошу тебя не слушаться его?
- Повторяю, прости меня. Но, может, нам еще удастся увидеться до моего отъезда?
- Я буду мыть голову, - холодно процедила Маграт.
- Когда?
- Всегда!
Хьюл потер переносицу и устало покосился на листы закапанной воском бумаги.
Пьеса двигалась через пень-колоду.
Введя в сюжет неудачно падающий канделябр, Хьюл также выкроил место для негодяя в
маске и переписал один из самых смешных участков текста, подкинув пару намеков на то, что
главный герой родился в котомке. Только вот роли паяцев ему никак не давались. Каждый раз
эти персонажи виделись ему по-новому. Сначала он решил, что шутников будет двое, как велит
традиция, но теперь Хьюл все больше склонялся к тому, чтобы создать и прописать образ
третьего. Но у этого персонажа тоже должны быть реплики - а здесь фантазия Хьюла
полностью отказывала.
Перо, мерно скрипя, лавировало по последнему листу. Хьюл напряженно вспоминал
реплики, которые явились ему во сне, - сколько в них было куража, ненаигранного задора!
Из уголка его рта протиснулся наружу язык. На лбу выступила испарина.
"Вот моя наука, куманек, - писал он. - С такой наукой будешь кататься по белу свету в
богатой карете. Хотя вот тебе мой совет - не дожидайся, катись прямо сейчас. Если не
желаешь прокатиться коляской, можешь катиться колбаской... Постой! Дай-ка мне карандаш.
Или мелок..."
Хьюл перестал писать и в ужасе уставился на пассаж. На листе реплики выглядели
чистейшей воды ахинеей, блудословием. Нет, нет, это совсем не то, что звучало на подмостках
его сознания...
Он обмакнул перо в чернильницу и вновь прислушался к отзвукам, бродящим в его
голове.
"Второй паяц. По рукам, хозяин.
Третий паяц (размахивая пузырем на палке). Кря-кря-кря ".
Хьюл отбросил лист. Это же смешно, уж он-то знает - галерка в его сне все животики
надорвала. Только на листе смотрится все как-то не так. Не получается, чего-то недостает. А
может, третий - лишний? Как ни крути, а двое - это идеальное число: один - толстый,
рыжий, другой - тощий и белесый. "Ну и заварил же ты кашу, Стенли! Рассыпчатая, ядреная,
пальчики оближешь!" Хьюл хохотал до колик, а коллеги по театру изумленно таращили на него
глаза. Однако во сне сцена была уморительной.
Он положил перо на стол и протер глаза. Дело двигалось к полуночи, а богатый
жизненный опыт развил у него привычку расходовать свечи бережливо, хотя, если разобраться,
нынче актеры могли позволить себе свечей столько, что хватило бы осветить все отхожие места
Анк-Морпорка - как бы там ни жался Витоллер.
По городу прокатилось гнусавое пение гонгов; ночная стража возвещала, что в
Анк-Морпорке полночь и в городе, кто бы что ни говорил, все в порядке. Некоторые стражники
даже успевали довести тираду до конца, прежде чем руки злоумышленников сдавливали им
глотки.
Хьюл распахнул ставни и устремил взгляд на ночной Анк-Морпорк.
Взирая на Анк-Морпорк в это время года, трудно не удержаться от восклицания, что
город-де предстает во всем своем неповторимом великолепии. Хотя это прозвучало бы
двусмысленно. Скорее он представал во всей своей великолепной неповторимости.
Река Анк, успешно справляясь с ролью общеконтинентальной клоаки, еще на дальних
подступах к городу превращалась в нечто широкое и тлетворное. На выходе же из
Анк-Морпорка она не столько текла, сколько выделялась. Дно реки, служившее в течение
долгих веков складом всевозможных отбросов, поднялось на такую высь, что в некоторых
местах буквально нависало над низенькими равнинными землями, и каждую весну, после
таяния снегов, регулярно затопляло морпоркскую половину двуединого города (если можно
применить глагол "затоплять" к жижеобразной массе, которую спокойно вычерпывают сетью).
Естественно, системы водоочистки и водостока с подобным зажижением не справлялись, а
следовательно, канализация в городе так и не прижилась - лишь изредка встречалась кое-где,
как вымирающее ископаемое. Впрочем, анк-морпоркцы с легкостью справлялись с весенними
пожижками: любой гражданин всегда хранил у себя в сарае плоскодонную шаланду с багром и
время от времени надстраивал на своем доме очередной этаж.
И все без исключения считали, что воздух в Анк-Морпорке чистый, как нигде. Ни один
микроб не мог здесь и двух минут протянуть.
Хьюл окинул взглядом зыбчатое месиво, в котором кучками лепились друг к другу
городские кварталы, что придавало Анк-Морпорку сходство с площадкой проведения конкурса
на лучший песчаный замок, брошенной всеми участниками по случаю прилива. Зарево уличных
огней и яркие дырочки окон образовывали яркий узор на темной туше двуединого города, но
один огонек совсем неподалеку сразу привлек внимание драматурга.
На небольшой возвышенности, купленной Витоллером за "обанкрочивающую" сумму,
неподалеку от реки, стремительно - не по дням, а по часам, подобно грибу - росло новое
здание. Свет факелов, пылающих по всей длине лесов, выхватывал из темноты фигурки
ремесленников и кое-кого из актеров, считавших, что временное отсутствие солнца на небе -
это еще не повод останавливать строительство.
Появление нового дома в Анк-Морпорке - уже само по себе событие. Но здесь велось не
просто строительство, а СТРОИТЕЛЬСТВО.
Здесь возводился "Диекум".
Когда Томджон открыл свой замысел, у Витоллера глаза на лоб полезли. Однако юноша
буквально загнал его в угол. Все актеры знали, что если уж Томджон решил повернуть реку
вспять, то вскоре воду придется набирать на вершине холма.
- Ты пойми, сынок, мы ведь никогда не застревали на одном месте надолго, - ныл
Витоллер тоном человека, обреченного на конечное поражение в споре. - Ив мои-то годы все
менять? Иными словами - остепениться?!. Я слабо представляю себе, как это делается.
- Тебе давно пора где-нибудь застрять, - твердо возражал Томджрн. - Не надоели тебе
вечные сквозняки по ночам? Утром иной раз такой холод, что из-под одеяла носа не высунешь.
Ты ведь не юноша и никогда им уже не станешь. Нам нужно где-нибудь осесть. Народ нас сам
искать будет. Вот увидишь. Ты же сам знаешь, что пустых мест на наших представлениях давно
уже не бывает. Комедии Хьюла на устах у всего Диска.
- Здесь главное не комедии, - поправил Хьюл, - а комедианты.
- Я просто не представляю себя сидящим в душной комнате с четырьмя стенами! Или
спящим на перинке под балдахином! - взревел Витоллер, но вдруг неожиданно для себя
посмотрел в глаза жене.
И все было кончено.
Затем наступил черед театра. Заставить течь реки вспять - сущая безделица по
сравнению с попыткой выпотрошить Витоллерову мошну. И все же размер ежедневных сборов
театра говорил сам за себя. С тех пор как Томджон впервые сделал пару шажков и научился
связно излагать свои мысли, все круто переменилось.
Хьюл и Витоллер лично присутствовали при возведении каркаса будущего здания.
- Это надругательство над природой театра, - не унимался Витоллер, постукивая по
земле своей тростью. - Это попытка укротить дух театра, загнать его в клетку. Вот так и
гибнет настоящее искусство.
- Да как тебе сказать... - уклончиво протянул Хьюл.
Томджон задействовал все рычаги для достижения поставленной цели. До того как
огорошить своим планом отца, он потратил целый вечер на Хьюла, так что теперь ум гнома
беспрестанно и возбужденно смаковал задники, смену декораций, кулисы, занавесы, а также
чудодейственные устройства, на которых богов можно будет спускать с небес на землю, и
люки, выпускающие чертей из преисподней. В общем, Хьюл противился созданию нового
театра примерно так же яростно, как ратует мартышка за полное и безоговорочное упразднение
банановых плантаций.
- У этого чудища до сих пор нет приличного названия, - твердил Витоллер сыну. - Я
бы назвал его "Золотая Жила", ибо, клянусь честью, это имечко в точности отразит понесенные
мною убытки. И будь я трижды проклят, если понимаю, каким образом мы покроем расходы.
На самом же деле было перебрано немыслимое число названий, но все их отверг
Томджон.
- Мы должны дать нашему театру имя, в котором бы заключался всеобъемлющий смысл.
Понимаете, о чем я говорю? Ведь театр вмещает в себя весь мир...
И тогда Хьюл изрек то, что, будучи еще неизреченным, уже давно подкарауливало миг
своего изречения:
- Мы назовем его "Дискум"!
До окончания строительства "Дискума" оставались считанные дни, а Хьюл по-прежнему
мусолил свою пьесу.
Он захлопнул ставни, задумчиво подошел к письменному столу, обмакнул перо и
подтянул к себе новый лист бумаги. Вдруг на него снизошло прозрение. Мир - это подмостки,
на которых боги разыгрывают вечную драму...
Вскоре его перо принялось усердно марать бумагу.
"Диск - сцена, - скрипело перо, - где у каждого есть роль..." Оторвавшись, он с
предвкушением помедлил, размышляя, как бы поудачнее продолжить мысль... Это и было
ошибкой, ибо его мысли, потеряв управление, тут же свернули на боковую колею.
Еще раз перечитав написанное, Хьюл решительно добавил: "За исключением лишь тех,
кто продает попкорн".
Через минуту, однако, он зачеркнул все ранее написанное и вывел следующий пассаж:
"Весь мир - театр, в нем женщины, мужчины - все актеры".
Это уже повразумительнее.
Чуть поразмышляв, Хьюл яростно набросился на бумагу: "У них свои есть выходы,
уходы..."
Мысль безнадежно заплутала. И готова была плутать сколь угодно долго. Бесконечно.
Из-за стенки донесся сдавленный вопль. Потом что-то бухнуло. Хьюл отложил перо и
осторожно приоткрыл дверь.
Томджон сидел в постели, затравленно озираясь по сторонам. Заметив подоспевшего
Хьюла, он испытал явное облегчение.
- Хьюл!
- Что за беда, парень? Кошмары?
- Послушай, это какой-то ужас! Я вижу их снова и снова! Знаешь, был момент, когда я
уже поверил, что...
Хьюл, который рассеянно подбирал разбросанную по комнате одежду Томджона, замер и
насторожился. Сновидения были его коньком. Они питали его творчество.
- Поверил во что?
- Ну, понимаешь... Я как будто оказался внутри чего-то большого, внутри огромной
бутылки, сквозь стены которой на меня таращились три ужаснейшие рожи.
- Да ну?
- Точно. "Хвала тебе..." - говорят рожи. А потом начинают спорить о моем имени. В
конце концов, так и не договорившись, они заявляют: "В общем, хвала тебе, как бы тебя ни
звали, но королю в грядущем!" Тут одна из рож уточняет: "В грядущем за чем?" - "Просто в
грядущем, девочка, - объясняет ей рожа старухи, - так принято говорить в данных
обстоятельствах. И нечего спорить". После этого они снова нагнулись к бутылке и принялись
меня обследовать. Посмотрели-посмотрели, а затем другая старуха и говорит: "Малохольный
он какой-то. Это все еда тамошняя", на что молодая отвечает: "Нянюшка, я сколько раз
говорила, что для Трагиков главное - духовная пища!" Тут они повздорили, начали
препираться, но вдруг первая старуха на меня посмотрела и заявляет: "Смотрите-ка, по-моему,
он нас слышит - глядите, как вертится", но другая ей говорит: "Не знаю, Эсме, эта штука у
меня всю жизнь без звука работала". Они опять было заспорили, однако все заволокло густой
дымкой и... И я очнулся, - с мукой в голосе закончил юноша. - Мне было по-настоящему
страшно, потому что сосуд этот все увеличивал: стоило им нагнуться, как я видел только
огромные глазищи и ноздри.
Хьюл не без труда вскарабкался на краешек кровати.
- Забавная штука - сны...
- Мне так не показалось.
- Да нет, я о другом. Вот, к примеру, не далее как прошлой ночью я видел во сне
какого-то кривоногого человечка в черной шляпе. Он очень смешно ковылял по дороге -
переставлял ноги так, будто в башмаках у него целое море воды.
Томджон вежливо закивал:
- Так, так, и что дальше?
- Это, собственно, все. Еще у него была тросточка, которой он крайне забавно
помахивал. В общем, невероятно...
Голос гнома утих. На лице Томджона отразилась вежливая и немного снисходительная
участливость, последствия которой были хорошо известны Хьюлу, ибо никогда не приводили
ни к чему хорошему.
- Одним словом, забавный человечек был, - выдавил гном, обращаясь в первую очередь
к самому себе.
В том, что остальные участники труппы такую точку зрения не примут, даже сомневаться
не приходилось. Ничего забавного в сновидениях драматурга актеры не находили, поскольку
были твердо убеждены, что самая смешная штука на свете - это торт со сливками.
Томджон свесил ноги с кровати и потянулся за штанами.
- Во всяком случае, спать мне больше не хочется. Который час?
- Пробило полночь, - ответил Хьюл. - Кстати, ты не забыл, что твой отец говорил о
тех, кто поздно ложится спать?
- Ко мне это не относится, - ответил Томджон, одеваясь. - Я, наоборот, встал
пораньше. От раннего подъема здоровью одна польза. Вот так. А сейчас я собираюсь поднять
бокал с каким-нибудь оздоровительным напитком. Если хочешь, присоединяйся. Заодно
присмотришь за мной бдительным оком.
Хьюл недоверчиво взглянул на него:
- А то, что отец говорил о всяческих "напитках", - помнишь?
- Помню, помню. В разговоре со мной он как-то обмолвился, что в молодости не вылезал
из запоев. Бахвалился, будто мог принимать на грудь сколько душеньке угодно, а потом
вернуться домой в пять утра и долго бить стекла у соседей. Он признался, что был тем еще
сорвиголовой, не то что нынешние хлюпики, которые даже эль удержать в себе не могут. -
Томджон встал перед зеркалом и оправил камзол. - Видишь ли, дружище Хьюл, мне вообще
кажется, что ответственность наживается с возрастом. Равно как и варикозные вены.
Хьюл только вздохнул. Этот юнец обладает какой-то сверхъестественной памятью на
всяческого рода обмолвки...
- Ладно, - буркнул он. - Только по одной, не больше. И выберем местечко
поприличнее.
- Обещаю, - поклялся Томджон, поправляя поля украшенной единственным пером
шляпы. - Да, кстати, как можно эль принимать на грудь?
- Ну, по-моему, это когда чаще промахиваешься мимо рта, чем попадаешь в него, -
осторожно промолвил Хьюл.
Если вода в реке Анк была куда плотнее и своенравнее, нежели обычная речная водичка,
то, в отличие от воздуха заурядного трактира, атмосфера, висящая в "Залатанном Барабане",
была не спертая, а скорее даже стиснутая - этакий сушеный туман.
Остановившись рядом с трактиром, Хьюл и Томджон с интересом наблюдали, как эта
дымка просачивается сквозь щели на улицу. Внезапно дверь "Залатанного Барабана"
распахнулась, и наружу вылетел человек. Летел он долго - земли коснулся лишь после того,
как звезданулся о стену дома на противоположной стороне улицы.
Еще через пару мгновений из трактира вылез исполинских размеров тролль, нанятый
хозяином с целью поддержания в заведении видимости порядка. Тролль волочил за собой еще
двух бражников. Швырнув вялые тела на мостовую, он пару раз пнул, нарушителей
спокойствия по мягким местам.
- Наверное, именно здесь обитают все местные сорвиголовы, - заметил Томджон. -
Как ты думаешь?
- Похоже на то, - буркнул Хьюл.
Сердце его предупреждающе екнуло. Он ненавидел всяческого рода трактиры и таверны.
Тамошние завсегдатаи всегда норовили вылить свою выпивку ему на голову.
Пока тролль, схватив одного из выпивох за ногу, стучал его головой по мостовой, видимо
надеясь выбить из него какие-то ценности, Томджон и Хьюл поспешно проскользнули внутрь
"Залатанного Барабана".
Напиваться в "Барабане" - все равно что заниматься глубоководным плаванием в
болотах. Разница состоит лишь в том, что аллигаторов содержимое ваших карманов не
интересует. Две сотни глаз неотрывно следили за тем, как незнакомцы пробираются сквозь
частокол тел к стойке. Сотня ртов разом прекратила поглощать эль, изрыгать брань или молить
о пощаде. И наконец, девяносто девять лбов сосредоточенно нахмурились, пытаясь определить,
то ли новички относятся к разряду "А", то есть к тем, кто становится вашей жертвой, то ли к
разряду "Б", то есть к тем, чьей жертвой становитесь вы сами.
Томджон прокладывал себе дорогу с порывистостью молодого оленя, кратчайшим путем
стремящегося к водопою. С той же порывистостью он что было мочи хватил кулаком по стойке.
Но порывистость была не лучшим средством для выживания в "Залатанном Барабане".
- Две пинты вашего лучшего пойла, хозяин! - крикнул Томджон, снабжая фразу такими
выверенными ударениями, что трактирщик, зачарованный ее раскатистым эхом, тут же
бросился услужливо цедить эль в кувшин.
Хьюл опасливо огляделся. Справа от них помещался небывалых габаритов мужчина,
смахивающий на нескольких быков, вместе взятых, и увешанный таким количеством цепей, что
их хватило бы на приличных размеров галеон. Лицо, прототипом которому, видимо, послужил
волосатый фундамент, повернулось к гному.
- Проклятие, вы только гляньте, что сюда заявилось! - рявкнула рожа. - Украшение
лужайки!
Хьюл похолодел. При всей своей космополитичности жители Анк-Морпорка весьма
прохладно, можно даже сказать очень конкретно, относились к негуманоидным расам, то есть в
общении с ними прежде всего руководствовались девизом: "Кирпичом по башке, и в реку".
Впрочем, на троллей это отношение, естественно, не распространялось: весьма непросто питать
расовые предрассудки к твари ростом в семь футов, которая к тому же без труда способна
разнести любой толщины стену. В общем, расовые гонения на троллей обычно заканчивались
очень быстро. Зато существа ростом в три фута будто специально созданы для того, чтобы их
можно было всласть подискриминировать.
Великан похлопал Хьюла по затылку:
- Эй, украшение лужайки, где ты свой фонтанчик забыл?
Трактирщик поставил на стойку два кувшина с элем и легонько подтолкнул их к
Томджону и Хьюлу.
- Заказ, пожалуйста, - проговорил он, язвительно скалясь. - Одна пинта. И еще
половинка.
Томджон было набрал полные легкие воздуха, но Хьюл вовремя врезал ему по коленке.
Главное - не лезть на рожон, сиди себе тихонечко, а как выдастся удобный момент, ноги в
руки - и деру. Другого выхода не было.
- А колпак твой куда запропастился? - громыхнул бородач. - Чего молчишь-то?
В заведении постепенно воцарилась тишина. Вот-вот должно было начаться веселье.
- Я в последний раз спрашиваю, ты куда свой колпак дел, придурок?
Рука трактирщика нащупала дубинку, обильно утыканную гвоздями, что обитала под
стойкой - так, на всякий случай.
- Э-э... - начал было хозяин "Залатанного Барабана".
- Я разговариваю с украшением лужайки!
Здоровяк неторопливо поднял свою кружку и со смаком вылил остатки пива прямо на
голову безмолвствующего гнома.
- Все, больше я в это заведение ни ногой, - пробурчал задира, увидев, что даже эта мера
не возымела желанного отклика. - Мало того что здесь всяких мартышек обслуживают, так
теперь сюда еще пигмеи повадились...
В этот миг тишина, сковавшая трактир, достигла качественно нового уровня
напряженности. По полу медленно заскребли ножки двигающегося стула. Взгляды всех
посетителей дружно обратились в сторону темного уголка, где обосновался завсегдатай
"Залатанного Барабана", для которого была специально придумана категория "В".
То, что сначала Томджон принял за набитый тряпками мешок, нависающий над стойкой,
вдруг выдвинуло пару рук, вытянуло... еще одну пару рук, которые, очевидно, служили
ногами, и поднялось. К бородатому смутьяну повернулся меланхоличный, изборожденный
складками лик, затуманенный дымкой эволюции. Губы существа забавно раздвинулись в
стороны. Зато в показавшихся клыках ничего забавного не было.
- Э-э-э, - снова выразился трактирщик и сам испугался собственного голоса,
прорезавшего эту первобытную, приматную тишину. - Ты, наверное, не хотел сказать ничего
дурного? Во всяком случае, об обезьянах... Просто оговорился.
- Что это?! - в ужасе прошипел Томджон на ухо другу.
- Мне кажется, это орангутанг, - пояснил Хьюл. - Человекоподобная обезьяна.
- Обезьяна - она и в Клатче обезьяна, - отозвался бородач. После его слов наиболее
дальновидные посетители резко рванули к двери. - Что сказал, то и сказал. Но обезьяны -
ладно, а вот всякие украшения лужаек...
Кулак Хьюла угодил прямо туда, где у человекообразных обычно располагается
промежность.
Считается, что гномы - яростные и опасные драчуны. Любая раса коротышек,
обожающая топоры и спешащая на кровавую сечу, словно на состязание по рубке дров, просто
обречена вскоре стать притчей во языцех. Однако годы словесных, в ущерб телесным,
упражнений лишили боевые приемы Хьюла убойной мощи. В общем, после того как великан
изрыгнул проклятие и выхватил из ножен меч, для гнома все было бы кончено, если бы одна
ласковая, шерщавая ладонь в тот же миг не выдернула клинок из руки смутьяна. Призвав на
помощь вторую руку, орангутанг, не моргнув глазом, свернул меч в колечко и швырнул его под
стол<Здесь, по-видимому, следует дать некоторые разъяснения. Библиотекарь магической
библиотеки Невидимого Университета, этой крупнейшей кузницы волшебных кадров Плоского
мира, в результате одного несчастного случая, ставшего следствием небрежного обращения с
магией, что, увы, далеко не редкость в стенах сего заведения, пережил превращение в
орангутанга и с тех пор решительно пресекает все попытки сочувствующих волшебников
произвести обратное превращение. Одна из причин его отказа, очевидно, заключается в том,
что длинные передние конечности и цепкие пальцы задней пары рук заметно упрощают
добывание книг с верхних полок. Кроме того, "бытие-как-обезьяна" очень быстро избавляет
от всяких страхов, которыми страдает среднестатистический человек. Да и трудно
устоять перед соблазном сохранить тело, которое, хоть и смахивает на резиновую грелку, в
действительности наделяет своего хозяина силой, втрое превышающей человеческую, и вдвое
большим радиусом охвата >.
Огласив помещение страшным ревом, великан изготовился было принять бой, однако
покрытая рыжеватым пушком рука, смахивающая на связанные вместе две метлы, сложным
движением выстрелила вперед и врезала зачинщику ссоры прямо в челюсть. Здоровяк
ненадолго приподнялся в воздух и обрел покой на ближайшей столешнице.
Тут же этот стол был перекинут на соседний, пара скамеек отброшены в угол, и в
результате в заведении образовалось достаточно места для традиционной трактирной драки.
Тем более что бородач явился в "Залатанный Барабан" не один, а с парочкой друзей. А
поскольку беспокоить примата, который лениво стащил с полки бутылку и отбил у нее
донышко об стойку, никто не решился, забияки начали решительно утюжить физиономии
своим соседям, делая это просто из любви к искусству, что целиком и полностью соответствует
общепринятому этикету каждой трактирной разборки.
Хьюл юркнул под стол, таща за собой Томджона, который с неприкрытым интересом
наблюдал за происходящим.
- Так вот что значит "побуянить на славу"! - воскликнул юноша. - А я все никак не
мог взять в толк...
- По-моему, сейчас наилучший момент для того, чтобы рвать отсюда когти, - веско
проговорил гном. - Пока не поздно.
На столешницу, что служила им укрытием, грузно приземлилось чье-то тело. Во все
стороны полетело битое стекло.
- Ты мне все-таки скажи, может, я ошибаюсь, - это точно "побуянить на славу" или они
всего-навсего "чешут кулаки"?
- Если мы задержимся еще на минуту, парень, это потянет на "пускать в расход"! -
рявкнул Хьюл.
Томджон понимающе кивнул и, выскочив из-под стола, нырнул в самую гущу сражения.
Через мгновение Хьюл услышал звучный хлопок по стойке и громкий призыв его воспитанника
сделать небольшой перерыв.
Гном в отчаянии обхватил голову руками:
- Я же хотел сказать...
Призыв к всеобщей тишине столь редко звучал во время трактирной потасовки, что все
дерущиеся от неожиданности действительно на время остановились. И Томджон начал
стремительно начинять создавшуюся паузу содержанием.
Хьюл слушал уверенную, напевную, безукоризненно выразительную речь Томджона и
трепетал от восторга.
- "Братья! Да, каждого из вас могу назвать я братом, коль скоро этой ночью..."
Вытянув шею, гном любовался своим воспитанником. Тот стоял на скамье в
предписанной всем декламаторам позе - рука отведена в сторону и чуть согнута в локте, - а
слушатели, застыв с поднятыми руками и ногами, повернув головы к оратору, внимали
произносимой речи.
Губы Хьюла, находящиеся как раз на высоте столешницы, шевелились, вто
...Закладка в соц.сетях
