Жанр: Фантастика
Новгородская сага 2. Посол господина великого
...не они! Они
- не мы. А значит - придурки полные. Мы - лучшие! Все, что у нас, - то правильное!
Никому князюшко великий ничем не обязан. Ах, поцеловать бы ноженьки, а если и пнет, что ж
- то честь великая...
Не сразу, конечно, подлость таковая складывалась... Но проявлялась уже, проглядывала,
проклевывалась!
Доходили о том и до Олега Иваныча слухи - да что слухи - слова правдивые! Плевался
Олег Иваныч да про себя радовался - хорошо, Бог сподобил, новгородским свободным
гражданином быть - не рабом московским. Теперь бы защитить свободу эту, и не только
свою...
Велико войско московское. Каждый дворянин князю служить обязан. Да не сам по себе -
"конно, людно и оружно". Людей своих, "боевых холопов", ратному делу туго обученных, с
собой приводили. Росло войско. Биться с ворогом каким - великая честь, достойное мужа
дело. Не какая-нибудь там торговлишка. Купчины пузатые - те вообще не люди, так, пыль...
Каждый знал - будет сражаться справно - будут и слава, и почести, и землицы с людишками.
А в чем провинится - отнимут быстро, землицу-то, иди - попрошайничай Христа-ради. Али
- и башку с плеч долой, вместе с землицей-то. Как князь великий захочет! Нет закона другого.
Раз в два, да в три лета производил государь московский по областям своим перечет,
переписывал детей боярских. Сколько кого, да сколько лошадей, да служителей. Затем
определял каждому жалованье. Не всем. У кого достаток какой был - те и так служили, без
жалованья. Постоянно почти в деле ратном - не война, так на границе службишка, а там
стычек - полным полно, с татарами, да с литовцами, да с прочими. А как большая война -
все люди служилые воевать идти обязаны.
Лошади в войске большей частью татарские - маленькие, холощеные, иногда и не
подкованные вовсе, но выносливые. Посадка в седле высокая - копейного тарана не выдержит
всадник, однако же стрелять из лука удобно. Лук и стрелы у всякого имеются, да боевой топор,
да шестопер, булавица. Кто побогаче - у того сабля, чешуйчатые латы, под ними кольчужка, на
голове шлем. Кто победней - ватным тегиляем обходится да шапкой такой же. Саблей
прорубить - трудно, однако ж копейный удар не держит. Пушки-тюфяки тоже имеются, есть и
пушкари искусные. Однако ж главная сила войска московского - в единстве. Попробуй-ко кто
приказа ослушаться! Ну, и воеводы - рубаки опытные. Не раз и не два в лицо смерти, смеясь,
заглядывали.
Шло, ползло московское войско, словно змея ядовитейшая, просачивалось сквозь леса и
болота, все ближе и ближе... Эх, Новгород, Господин Великий, видно, и вправду черные дни
для тебя настали!
Собиралось в Новгороде ополчение. Бегали, кричали, тысяцкий да сотские. Посадники
тут же, на конях белых - Дмитрий Борецкой да Казимир Василий. Хмурились, на людишек
глядя. Да и как не хмуриться-то? Отряды собиралися - кто во что горазд. Ладно, оружейники
- те в доспехах справных, для себя кованых, да с мечами, со щитами, с рогатинами. А
остальные? Кто в панцире ржавеньком, кто в кольчужке какой рваной - не войско, смех один.
Воевать опять же не все умели. Это в Москве профессионалы-воины, здесь по-другому.
Молодые-то ребята, правда, встречались с ворогом. С псковичами да и со свеями, бывало.
Однако до самих битв часто и дело не доходило. Ослабление проводили друг дружке:
пробирались на вражьи земли, жгли, грабили, убивали да в полон брали. Редко когда выпадало
рубиться. А вот теперь, видно, не миновать того.
Владычный полк стоял угрюмо. Не очень-то хотели с православными биться. На худой
конец - уж лучше с псковичами. Хмурились.
Хмурился и сотский, у тюфяков-пушек, со стен принесенных, прохаживаясь. Грузили на
телеги те пушки, да ядра каменные, да зелье. Грузить-то грузили... Стрелков вот толковых
мало! Оборотился к ополченцам сотский:
- С огненным боем знаком кто?
Тишина. Ну откуда - кожемякам, да мытникам, да приказчикам - огненным боем
владеть справно?
Один вылез было. Даже выкрикнул что-то... Но - затихарился вдруг почему-то.
Олег Иваныч как раз на коня вспрыгнул, домой поехал.
Проводил его крикун тот взглядом змеиным. Как уехал, выскочил, оглянулся, заорал
громко:
- Я! Я огненный бой знаю... Бери к себе, соцкий, была не была!
Шапку оземь кинув, осклабился... бороденкой тряхнул козлиной.
Ой, сотский, сотский... Змеюгу ты взял, змеюгу!
Олег Иваныч собирался дома. Разложил на лавках кольчужные чулки, рукавицы
перстатые, стальные поручи, поножи, панцирь... свой, новгородский. Немецкой-то работы, тот,
что у пиратского вожака ван Зельде когда-то позаимствовал, частью скинуть пришлось в
лодке-то, ну, кое-что продал в Ревеле. А сейчас бы сгодились латы-то! Панцирь кой-где
поржавел - отдал Пафнутию - чистить. Мечом узким взмахнул - то, что надо. Шлем... Вот
этот, литовский... С забралом, с бармицей... Тяжел, однако. Может, не брать? Легким
обойтись, лика не скрывающим?
Пафнутий воспротивился:
- Что ты, батюшка! А ну как стрела какая? Тяжел, говоришь, шеломец-то? Дак, чай,
своя-то ноша не тянет! Да и я с тобой пойду... Позволь уж старому воину... А не позволишь, не
обессудь - так уйду. Лучшей смертушки и не надо - голову сложить за Новгород, Господин
Великий!
- Да и мы, чай, вместях держаться будем, - вошел в дом Олексаха, в кольчуге, с мечом
коротким.
- Откель оружьице?
Смутился Олексаха:
- Настена... От мужа пропавшего осталось кой-что.
Оглоеды собрались. Кольчуги блестят, шеломы - куполами Софийскими, из-под
шеломов кудри светлые вьются! Не вой - богатыри былинные!
- Ужо, постоим за Новгород!
Дедко Евфимий аж прослезился, их собирая. Един он на усадьбе и оставался - двор
охранять от лихих людишек. Акинфий-то, сторож, вчера еще в ополченье ушел. Нелюдим,
нелюдим - а смотри ж...
Немного погодя Геронтий, лекарь-палач, пришел. В бригантине - латах немецких - и
откуда они у него? На поясе меч короткий, за плечами саадак с луком. Сел рядом с Олегом на
лавку, усмехнулся:
- Невместно мне под московитом, сам знаешь.
Радостно почему-то стало на душе у Олега Иваныча - с этакими молодцами да не
победить? Замерла душа в томленье сладостном. Постоим за вольный Новгород, эх, постоим!
Сгинем все - не отдадим Родину врагу на поруганье! А погибнем - так за правое дело, за
свободу, за вольности новгородские! За достоинство гражданина Республики, за то, чтоб не
кланяться всяким, не унижаться, на брюхе не ползать...
На Загородской, в корчме у Явдохи, пили. Человек с полсорока, может, чуть поболе. Вой
со стражи башенной, пара сотских да разные. Воинов лично Явдоха за собственный счет
угощал. Вином твореным, исполненным - с зельем - для пущей дури, такой, что лошадь
чаркой с ног сваливает. Капустой квашеной заедали, чуть сладковатой - померзла за зиму
капуста-то. Как выпили, петь-плясать пошли. Да все какие-то невеселые выходили пляски.
Пару коленцев выкинув, упрели танцоры - по жаре-то - в обрат потянулись, к лавкам, а кто и
на улицу, охолонуть, полежать-поспать под березами на траве мягкой.
К сотским за стол мужичонка один подсел, по виду - ни богат, ни беден - стрижен в
кружок, борода козлиная. Разговоры стал разговаривать, мужичонка-то, - дескать, хотят
бояре-то к латынянинам перейти да грешничать заставляют - со святой православной ратью
биться. А то и не нужно совсем простым-то людям новгородским, другое надо - в единой вере
быть, под благословением святым митрополита Московского Филиппа. Иван Васильевич, князь
великий Московский, простым-то новгородцам не враг есть, а только переветчикам злым -
Борецким, да Арбузьевым, да прочим - что похотят в латынскую веру перейти, да чтоб был
Новгород Великий под рукой Казимира Литовского.
- Да то не лжа ль есть? - усомнился один, других потрезвее, сотский, на мужичка
козлобородого посмотрел подозрительно.
- Вот те крест! - тут же и перекрестился тот. - Самолично слыхивал, как Марфа
Борецкая, да Киприян Арбузьев в Михайлиной церкви под Литву сговаривались. Дескать,
придет Иван Василич, все богачество наше порушит.
- Вот сволочи...
- И я про то. Эй, Явдоха! Тащи-ка еще вина доброго!
Долго таскался по Новгороду козлобородый. Из корчмы в корчму. С улицы на улицу. С
Плотницкого на Славну. Со Славны на Людин. С Людина на Загородский. Везде про латынство
боярское рассказывал. Да про рать московскую православную...
Шла вторая половина июня, жаркая, сухая, с пожарами. Уже с конца мая горели к востоку
от Новгорода деревни, леса да острожки - то действовать начал московский полк - рать
князя Ивана Стриги Оболенского. В июне выступило из Москвы войско князя Даниила
Холмского. Отборная та рать была: государевы служилые люди имели дощатые брони, сабли,
ручницы. Отряд огненных стрельцов-пищальников огнестрельным боем непокорных
новгородцев сразить собирался. Воеводы у князя Холмского добры: Федор Хромой, да
Пестрый-Стародубский, да Силантий Ржа - в черненых доспехах, в плаще черном, в шеломе с
забралом причудливым в виде страхолюдной морды. На Шелонь-реку путь держали - там
хотели соединиться с псковичами да вместе разом на Новгород идти.
Другое, самого Ивана Васильевича, князя великого, войско чуть попозже выступило -
артиллерию-"наряд" везли, похвалялись. С ним и татарин касимовский - Данеяр-царевич.
Ужо несдобровать отступникам!
Новгородцам деваться некуда - со всех сторон обложены. Пришлось на части войско
делить: одно в Заволочье отправить, против Стриги-Оболенского, другое - "рать кованую" да
"судовую" - на Шелонь, против Даниила Холмского. Часть ополчения двигалось по Шелони
навстречу псковичам.
Шумели над высохшими лесами злые ветры, знойное солнце, жарило, нагревало тяжелые
пластинчатые брони.
По левому берегу Шелони двигалась рать новгородская. В первых рядах - люди
именитые, бояре знатные - посадник Дмитрий Борецкой, да Василий Селезнев, да Киприян
Арбузьев, да старый боярин Епифан Власьевич. С ними, чуть позади, на верном коньке кауром
Олег Иваныч гарцевал, искоса на войско новгородское посматривая. Велика рать, то верно, да
только отборных воинов мало - вон, впереди, в доспехах справных, кромя бояр, только люди
житии скачут, да те, кто побогаче, - оружейник Никита Анкудеев, да подмастерья его, да
прочие оружейники со Щитной. Пластины на латах толстые, стальные, у кого - и сплошняком
кирасы, на манер доспехов рыцарских, только у рыцарей-то куда как легче да удобнее. Наши-то
оружейники к бою не очень привычны - думают, чем крепче - тем лучше - шутка ли: почти
что сантиметр - Олег Иваныч лично измерил, интереса ради - да это еще не считая
кольчужицы, под доспех надетой, - в общем, миллиметров тринадцать получается - как у
немецкого танка PZ-II. Рыцарские-то латы - прочные, но удобные и не столь тяжелы -
килограмм двадцать - двадцать пять, не то что нынешние новгородские - почитай все сорок
будут! Попробуй рукой шевельни. Рыцари-то в этаких только по турнирам ездили. Зато и
пробить доспехи новгородские затруднительно, разве что ружьишком противотанковым.
Кроме латников, остальные ополченцы куда как хуже выглядели. Кто в панцире, кто в
кольчужице драной, кто с копьем, кто с мечом дедовским. Оружие-то ладно - так ведь и
умения воинского - кот наплакал. Да и откуда ему взяться, умению-то, у тех же кузнецов,
молотобойцев, кожемяк? Ежели и умеет кто драться, так впереди не судный поединок ждал -
битва знатная. Не только от воевод в битве победа зависела, но и от сноровки ратной. В бою
строй менять, переходы да защиту делать - все взаимодействия требовало, от каждого -
мастерства да понимания.
Людина конца проехали ополченцы, за ними Загородский, затем Неревский... Геронтий,
с уличанами своими прошествовав, Олегу рукой помахал.
Потом Торговая сторона пошла - Славенский конец да Плотницкий.
Олег Иваныч дождался своих - Славенских, коня пришпорил, замахал рукой Олексахе -
тот с Путной улицы с людишками шел - конь-то в пути пал от жары. Весел был Олексаха -
шутил да смеялся, верил - близка победа, вон воинство-то эдакое! Ни конца не видать, ни
краю. Голова с воеводами да посадником впереди - еле видать! А хвост, с Плотницкими, еще
из лесу не вышел. Многолюдство грозное...
Ничего не сказал Олег Иваныч, услыхав похвальбу Олексахину. Покачал головой только,
понимал - не числом воюют, уменьем. Знал - в московском-то войске не сбитенщики да
квасники - народец подобрался умелый, сноровистый. Воеводы опытны - каждый свой
"наказ" от великого князя имеет, однако и нарушить "наказ" сей, в случае чего, запросто
можно, так и сказано: "поступать по делу глядя".
За холмом деревня показалась. Избы бревенчаты, черны, церковь с маковкой, серебристой
дранкой крыта. Мусцы - селишко то звалось. Дорога здесь проходила из Пскова к Новгороду.
Тут и должны были появиться псковичи, с ратью московской соединиться. Тут их и ждать
порешили. По одному вражин разбить.
Спешились, кто о конь был, лагерь творить стали. Разбивать шатры узорчатые, коновязи
ставить, кто попроще - ветки на шалаши рубить. Запалили костры, сели полдничать - к
вечеру было дело.
Олег Иваныч знакомых навестил в полку владычном. Сам-то он со славенскими шел, в
ополчении, не звал его нынче Феофил в полк, не приказывал. А прощаясь, говорил смурно,
ровно на смерть провожая. Видно было - не хотел владыко на православного государя руку
поднимать, в святой вере русской раскол посеять. Те же мысли и в полку софийском были.
Говорили: "Будем с плесковичами биться, а с москвитянами - как Бог..." Как Бог... А как
Бог? Конечно, за православных, за Филиппа, митрополита Московского. Вот и смотри на
владычный полк, вот и думай. Где же славенцы-то? Вона, кострище палят... Мужики
бугаистые. Нет, вроде не славенцы.
- Откель будете, вой?
- Неревские мы, с Кузьмодемьянской...
- Часом, не видали Славны?
- Кажись, за леском.
- Не, Митроха! За леском - то федоровские. Вон, оттуда мужик за водой пробежал...
Его и спроси, боярин! Эй, паря!
Обернулся на ходу мужик - черт здоровенный - к колпаку, низко на глаза надвинутому,
приложил руку - от солнца. Присмотрелся к кому-то, прислушался... да вдруг повернулся
проворно, да в обрат, к леску побежал, воды не набравши. Только бородища кудлатая дикая на
ветру развевалась!
- Чай, забыл что, - пожали плечами неревские. Олег Иваныч и сам плечами пожал -
странный какой-то мужик у федоровских. Хотел уж было дальше ехать - кто-то за стремя
дернул. Оглянулся - Олексаха. В руках ведерко кожаное.
- Приходи, Олег Иваныч, ушицу хлебать. Дедко Евфимий ушицу варил - знатная ушица!
- Дедко Евфимий... Как - дедко Евфимий? - удивился Олег Иваныч. - Он же в
Новгороде остался, за усадьбой присматривать.
- За усадьбой Настена моя присмотрит, - чуть смущенно улыбнулся Олексаха. -
Договорился с ней дедко. Не могу, говорит, так сидеть.
- Ну не мог, дак... Черт с ним, надеюсь, не разграбят усадебку. Где, говоришь, наши-то?
- А вона! За тем орешником... Песни поют, слышишь?
Возмужал Олексаха за последнее время. Заматерел, в плечах раздался. Высок стал, не как
раньше - длинен. Да и ума поднабрался - покидала судьбишка-то по землицам немецким да
по морю Варяжскому. Волосы отпустил до плеч - как у Олега Иваныча, бородишку завел
такую же - во всем старался шефа копировать. Даже слова иногда употреблял
Олег-Иванычевы: "Значитца, так и запишем - не шильники вы, шпыни ненадобные!"
Махнул рукой Олексаха, с ведерицем на родник побежал.
Олег Иваныч тронул поводья и медленно поехал на песню.
Из-за лесу, лесу темного,
Из-за темного, дремучего,
Подымалася погодушка,
Что такая нехорошая:
Со ветрами, со погодами,
Со великими угрозами...
Да уж... Насчет ветра еще можно спорить, но угрозы действительно были великими.
- Здорово, огольцы! Уха, говорят, у вас знатная?
- Садись, Олег, свет Иваныч, ложку бери!
Дедко Евфимий сноровисто подложил под садящегося Олега снятую попону. Посмотрел с
хитринкой.
Ложку взяв, усмехнулся Олег Иваныч:
- Что щуришься, дед? Знаю про тебя уж.
Вкусна ушица оказалась. По пути еще, в омуте, оглоеды дедовы наловили рыбки.
Сеточкой небольшой и поймали, только в омуток бросили. Щука, да сазан, да уклейки.
Обмелела от жары река-то - вот в омут рыба и бросилась. Там ее и выловили, где - знали.
Так и не спадала жара, ни дождинки, ни тучки на белесом небе. Одно только солнце -
жаркое, сердитое, желтое.
Многие пообедали уж - кузьмодемьянские, яковлевские, федоровские... К омуту пошли
- купаться. Хорошее дело - пот походный смыть да от суши охолонуть маленько. Пушкарские
последними пришли - уж всю-то реченьку замутили. Стояли на берегу, думали, то ли
раздеваться, то ли в обрат идти. С ими и мужик тот, кудлатый. Постоял да в воду. За ним и
остальные попрыгали. А кудлатый-то - то там, то сям по реке рыскал, словно черт-те знает
что выискивал...
Славенские у костра песни пели. Красиво выводили оглоеды дедовы, с чувством. Олег
Иваныч и не знал раньше, что они так петь умеют...
Соловей мой, соловушко,
Соловей мой, птица вольная,
Птица вольная, бездомовая,
Полетай, мой соловеюшко,
На родимую мою сторонушку,
На родимую, на любимую...
На Славну, на Ильинскую, на Нутную...
Купальщики с Федорова улицы мимо прошли, к шалашам своим возвращаясь. С ними и
тот мужичага кудлатый - ну, чистый разбойник. Как пришли, подмигнул остальным, посудину
плетеную с телеги вытащил... Вино твореное, крепкое, с зельем намешано.
- А глава-то не разболится поутру?
- Не пужайтесь, робяты. Не разболится. Пейте-знайте!
Уговорил.
Выпили федоровские - спать полегли. Кудлатый вокруг них бегал - кому седельник под
голову положит, кого кафтанишком накроет.
- Спите, высыпайтеся! А я ужо, до родных добегу. До Плотницких. К ночи и не ждите,
утром только.
Натянув пониже колпак, направился кудлатый к Плотницким, за лесок. Баклажку
плетеную с собой прихватил. Шел, улыбаясь, кланялся:
- Здравы будьте, неревские! И вы, запольские! Рогатице - низкий поклон! Ильиной -
нижайший...
Везде, по всему левому берегу Шелони-реки, станом стояли ополченцы. У самой деревни
- "кованая рать" боярская, а ближе к лесу - там люди попроще. Щитники, бронники,
мечники... Мясники, цирюльники, кожемяки... Пирожники, квасники, сбитенщики... Кто за
Новгород драться пришел, живота своего не щадя. Кто - против псковичей. А кто и так - за
компанию, да и чуть не силой пригнан.
Покивал всем кудлатый - да к речке...
Тут и сторожа выставленная. Молодой парень с рогатиной.
- Кто таков?
- Иванко я. Ушицы наловить, боярину Арбузьеву...
- Арбузьеву, говоришь? - недоверчиво уставился парень. - Я ведь и сам
арбузьевский... Чтой-то не припомню тя!
- А ты поближе-то подойди. Да хлебни вон винца доброго!
Достав из-за пазухи баклажку, улыбнулся парню, словно любимому родственнику:
- Ну? Неужто не признал, паря? Я ж тятеньки твоего знакомец давний!
Парень подошел ближе, всмотрелся.
И, охнув, медленно опустился на землю.
- Тихо, тихо, паря. Не шуми.
Кудлатый осторожно подхватил падающее тело и, уложив его на траву, вытащил из-под
ребра острый засапожный нож.
- Так-то лучше. А то любопытный ты больно. Кто да откуда... Лежи теперича. Отдыхай.
Осмотревшись, отволок мертвое тело в желтые кусты дрока. Сняв колпак, вытер со лба
пот, уселся на корточки, отдыхая. Отхлебнув из баклажки, размахнулся - выкинуть... Чуть
подумал - и, осторожно положив баклажину на видное место, как был - в одежде -
бросился в реку.
Ближе к вечеру шлялся по берегу парень. Боярина Киприяна Арбузьева человечек
дворовый. По приказу боярскому и сюда прибыл - воевать московитов да псковичей. Уж зело
не хотелось воевать-то, а что ж - на все боярская воля! Походил парень по берегу, покричал:
- Онисим! Онисим!
Не нашел никого, махнул рукой. Видно, давно уже почивать решил Онисим. Ну, да Бог с
ним... Посидел на траве парень, встал. Наткнулся на баклагу плетеную. Видно, потерял кто-то.
Пахнет пряно... Хлебнул. Хорошо! Выхлебав до дна флягу, растянулся на траве холоп
арбузьевский. Растянулся да заливисто захрапел. Оранжевое закатное солнце красило воды
Шелони кровью.
Оранжевым закатом пылали доспехи всадников - московских служилых людей, что со
спешным докладом пробирались в Коростынь, к князю Даниилу Холмскому.
Князь Даниил сидел в просторной горнице - ноги в воде парил, болели у князя ноги-то,
особливо перед битвой. Рядом, за столом, на лавке - ближние воеводы-советчики: Федор
Хромой да Пестрый-Стародубский. В конце июня еще войско князя сожгло и разграбило Русу.
От новгородской "судовой рати", пересекавшей Ильмень-озеро, одни ошметки остались. С
вестью победной и посланы были гонцы к Ивану Васильевичу. Во главе гонцов тех -
Силантий Ржа - воин известнейший да храбрейший. Иван-то Васильевич, государь великий,
уже, Волок Дамский проехав, в Торжок прибыл. Там войско московское с тверскими полками
соединилось - пошли дальше. На Коломно-озеро.
Застучали по крыльцу сапоги кованые. Распахнулась дверь. Воин в черных доспехах
быстро вошел в горницу, поклонился.
- Силантий! - радостно воскликнул князь Даниил. - Как государь-то?
- Смеялся, - кратко ответил Силантий. - Рассказывал ему, как доспехи те тяжкие, что
у новгородцев отняли, в воду метали, а иные огню предали, не очень-то нужны, и своих
довольно! Про Демон тоже рек князю...
- Ну? - воеводы разом вскинули головы. Силантий Ржа махнул рукой:
- Не велит государь Демон-городок пока трогать, велит к Шелони идти - с псковичами
соединяться. Под Демоном один полк оставляет.
- К Шелони, говоришь... - задумался князь. - Оно так... государю виднее. Ладно, на
днях и выступим! Садись вон к столу, Силантий... покушай...
- Благодарствую.
Откушав, совет держали. Как половчее на новгородскую рать ударить. Силантий дело
предложил: за правым брегом крутым укрыться - да затем внезапно чрез реку нагрянуть,
конницей...
- А пройдут, кони-то? - засомневался дотошный Федор Хромой. - Надо бы видоков
послать.
- Пошлем завтра, - согласно кивнул князь. - А так - дельно получится!
Ночью уже распростился со всеми Силантий, спать пошел - трое суток в седле - шутка
ли!
И воеводы засобирались.
Не успел Пестрый-Стародубский с лавки подняться - грузен уж больно стал - как шум
какой-то с крыльца донесся.
Окрикнул громко князь. Воеводы за сабли - мало ли...
Кольчугой звеня, вошел охранный сотник.
- Спытальника новгородского поймали, князь-батюшка! Рекой пробирался. Хотели
голову рубить - кричит, дескать, наш он, московский.
- Да и рубили бы. Однако... - князь задумался, почесал крупную голову. - По реке,
говоришь, пробирался?
- По реке, батюшка!
- Ну, тащи сюда, про броды спытаем.
По знаку сотника вооруженные короткими рогатинами воины втащили в горницу мокрого
мужичагу с трясущейся кудлатой бородищей.
Посмотрел князь строго:
- Кто таков?
- Тимоха я, Рысью прозванный, Ставра-боярина человечек. Да ваши знать должны...
- Броды чрез Шелонь-реку знаешь ли, Рысь?
- Броды покажу - знаю! Прямо там, у Шелони-реки, под Мусцами, стоит рать
новгородская.
- Большая ли?
- Сто раз по сорок!
Князь и воеводы переглянулись. Сто раз по сорок - это почти в десять раз больше, чем
все войско Даниила Холмского. Тут задумаешься...
- Кто в рати?
- Ополченье, - Тимоха презрительно махнул рукой. - Почитай, одни шильники...
Сидят сейчас, псковичей ждут, трапезничают. А владычный-то полк супротив вас сражаться не
очень-то хочет...
- Ополченье, говоришь... так-так... - Князь Даниил посмотрел на своих воевод,
улыбнулся: - Как там Силантий говорил? Через реку - да внезапно? Утром... - князь
обернулся - в распахнутое окно бил первый солнечный луч, светлый, тоненький, теплый. -
Уже, чай, и утро... Собирайте рать, воеводы! Посейчас выступаем, неча зря время терять!
Подобравшись к новгородским позициям в тени высокого правого берега, они вылетели
из обмелевшей реки, словно водяные черти. Выскочив, с гиканьем понеслись на ничего не
подозревающих новгородцев. Рубили...
Словно железные дьяволы, вылетели на низкий берег - крики и стоны раненых тонули в
их торжествующем кличе:
- Москва! Москва! Москва!
В панике забегали по полю люди, падая под ударами сабель.
- Москва!
Отрубленные головы катились в реку кровавыми мячиками...
- Москва!
Едва проснувшись, выглядывали из шалашей ополченцы: оружейники, кожемяки,
сбитенщики... И, пронзенные копьями, падали прямо в траву, с качающимися шариками
росы...
- Москва!
Кто бежал, кто пытался сопротивляться - неумело, неорганизованно, глупо, - конец
был один...
- Москва!
Они все шли и шли, воины великого князя Ивана, наваливались с разных сторон, действуя
не так числом, как уменьем. Не то - новгородцы, хоть и больше их было. Одно слово,
ополченцы - не воины. В их нестройные ряды быстро вклинивались московиты, рубили
направо и налево. Они не ведали жалости - новгородская кровь обильно окропила берег
Шелони, и воды реки окрасились алым. Кровь была везде - падала тяжелыми каплями с
сабель и копий, ручьями текла по земле, скапливаясь в бурых, дурно пахнущих лужах. Стоны
раненых и предсмертные крики, смешиваясь, стелились над полем боя отвратительным гулом.
Гул этот, все эти вопли, крики, стенания, являлись лишь фоном для жуткого клича -
"Москва!".
- Москва!
С этим криком один из московских всадников с маху отрубил голову какому-то
подмастерью и, насадив ее на копье, поднял к небу!
- Москва!
Кровь стекала с отрубленной головы на руку, на грудь, на лицо, на бороду московита, с
дьявольской улыбкой тот слизывал с губ соленые капли.
- Москва!
Московская рать терзала разношерстное новгородское войско, как маленький охотничий
беркут - лебедя, как орел - барана, как мангуст длинную жирную кобру, у которой к тому же
и яду почти не осталось.
- Москва!
Солнце, несмотря на полдень, было изжелта-красным, словно и оно жадно впитывало в
себя людскую кровь. Пробегающие по небу облака иногда закрывали ненадолго светило, и
тогда оно принимало вид румяной застыдившейся девицы. Облака уходили - и воспрянувшее
солнце вновь посылало сражающимся свои кровавые жаркие стрелы.
Сшибались во встречной схватке кони и люди, звенело железо, трещали кости, кричали
под копытами коней умирающие. Бились... Русские против русских... Пощады не знали... Над
ра
...Закладка в соц.сетях
