Жанр: Фантастика
Ненависть
...Дэмьену предстояло стать правой рукой отца, а впоследствии
занять его место. И никого не интересовало, что сам Дэмьен этого не хочет.
- Пойми, малыш, - говорил ему отец в редкие минуты хорошего расположения духа, -
всё, что имеет ценность, - это золото и твоя собственная жизнь. Именно в таком порядке,
потому что твоя жизнь стоит чего-то лишь тогда, когда у тебя есть золото. Это грустная правда
нашей эпохи. Но выбирая между своей жизнью и золотом, выбери первое. Потому что на хрена
тебе золото без жизни, верно? Однако всегда помни одну очень важную вещь: для других твоя
жизнь - это последнее, что имеет значение. Для меня в том числе, малыш. Да, это хреново, но
таковы законы природы. Жизнь - это всё, если она твоя. Жизнь - ничто, если она чужая.
Помни это, и ты будешь жить долго.
И со временем Дэмьен убедился, что его отец прав. За годы странствий с армией, а потом
и с кочевой бандой ему пришлось повидать немало. Он видел солдат, визжавших от ужаса и
валяющихся в ногах его отца с потемневшими от дерьма штанами. Видел купцов,
отказывающихся платить выкуп за собственных детей. Видел торговцев, швыряющих
навстречу грабителям своих дочерей с воплями: "Возьмите ее, сволочи, только меня не
трогайте!" Видел мужчин, которые стояли на коленях, молитвенно сложив руки, пока
насиловали их жен, а потом, когда насильники, наглумившись, уходили, бросались тушить
горящий амбар. Правда, порой он слышал, что бывает иначе, но не видел - никогда.
Поэтому он знал, что ненависти, которую испытывала к нему Диз, не бывает. О, ненависть
как таковая, конечно, есть. Ненависть к тому, кто грабит и убивает тебя, ненависть к тому, кого
грабишь и убиваешь ты. Или ты, или тебя. Вас всегда двое. И никогда, никогда не вмешивается
третий. Так было давным-давно, в те времена, когда война не была перманентной, когда она
еще не стала жизнью. Ненависти за других больше не существовало, как и страха, - были
только ненависть и страх за себя.
Хотя... порой он чувствовал, что это не всё. Что это неправильно, а если и правильно -
то не всегда. Когда он впервые собственноручно убил человека, ему было десять лет, и тогда он
узнал, что значит ненавидеть. Отец решил, что пора ему бросать детские забавы и браться за
настоящее дело. Он поставил связанного пленника перед Дэмьеном на колени, вложил меч в
руки сына и сказал: "Бей. Смотри ему в глаза и бей". Дэмьен смотрел, но ударить не мог. Он не
хотел. Он не понимал зачем. Отец заметил его колебания и ударил сына по лицу закованной в
сталь рукой. "Бей, щенок, - сказал он. - Что я, зря с тобой пять лет панькался?! Бей, или я
сделаю с тобой то же, что сделал с твоей матерью". Он впервые заговорил о матери Дэмьена.
Раньше никогда не заговаривал, а Дэмьен не спрашивал. Он совсем не помнил ни младшую
дочь торговца пряностями, ни светлый город Эсдон. Ему казалось, что его жизнь началась
здесь, среди крови, вони и копоти, среди позвякивающего железа, ржания коней и пьяного
хохота, и он не хотел, он боялся знать, что было до этого, потому что попытка сравнить то, что
у него есть, с тем, что у него украли, свела бы его с ума. В конце концов, ему ведь было всего
десять лет. И он ударил. Не потому, что боялся повторить судьбу матери. Потому, что боялся
узнать, какой была эта судьба.
Природа наделила его талантом убивать, и он понял это довольно скоро. А в тот раз
просто смотрел, как меч входит в тело, словно в масло, и как оседает труп, перенося свой вес на
руку Дэмьена. Он рывком высвободил меч, взглянул на залитое кровью тело, и его вырвало.
Отец выпорол его за эту недостойную воина чувствительность, но не слишком сильно - он
был доволен своим учеником.
Потом, когда стало очевидно, что никто в банде не умеет убивать так быстро, чисто и
ловко, как Дэмьен, его отцу пришла идея брать заказы от дворян. Теперь, когда за убийство
могли повесить, улаживать раздоры стало гораздо затруднительнее. Наем убийц тоже оказался
делом рисковым, так как эти ребята по старой памяти действовали широко, с душой, а потому
были нерасторопны и частенько попадались. Пытками из них без особого труда вытягивали имя
заказчика, и господина графа вздергивали на одной виселице с нерадивым исполнителем.
Такие, как Дэмьен, оставались исключением. Они были неуловимы, а потому с ними охотно
имели дело. И платили за это весьма щедро.
Первое время Дэмьен сопротивлялся идее сделать из него наемного убийцу. Он сбежал из
банды, включавшей к тому времени всего десяток головорезов, старых друзей его отца, с
некоторыми из которых тот воевал еще при Эсдоне. Его поймали и избили до полусмерти. Он
оправился от побоев и снова сбежал. Его снова поймали, снова избили и подвесили за руки к
ветке дерева, расположенной в десятке футов над землей. Когда шесть часов спустя его сняли, у
него были вывихнуты кисти и оба плечевых сустава, растянуты сухожилия, но в глазах своего
сына бывший солдат по-прежнему видел лишь глухую отрешенную ярость, все эти годы
неумолимо напоминавшую о его матери.
Старый наемник был неглупым человеком. Он больше пальцем не тронул Дэмьена, более
того, осел в разграбленном замке и несколько месяцев выхаживал сына, который первое время
даже не мог есть самостоятельно. Когда много времени спустя руки Дэмьена вернули былую
ловкость и силу, отец сказал ему:
- Давай сделаем так. Ты убьешь одного человека. Только одного. Потом вернешься в то
место под видом путника, попросишь ночлега и посмотришь на его близких, послушаешь, о чем
они будут говорить. Если после этого тебе всё еще будет так противна мысль о том, чтобы стать
наемником, я отпущу тебя, и мы больше никогда не увидимся. Ты станешь делать, что хочешь.
Это был нечестный договор, но четырнадцатилетний Дэмьен об этом не подозревал. Его
отец ничем не рисковал. Он знал, что люди завистливы, эгоистичны и жестоки. И знал, что его
сын помимо внешности унаследовал от матери эту отвратительную, типично женскую веру в
невиновность. Ему просто надо было показать, как всё обстоит на самом деле. Надо было
убедить его в том, что люди злы, что жертва всегда заслуживает смерти, и лучшее
доказательство тому - равнодушие людей, которых она считала близкими.
Жизнь - это всё, когда она твоя, и ничто, когда она чужая.
Отец Дэмьена, сложись его судьба иначе, мог бы стать философом. Он имел дар
убеждения. И, что хуже всего, он был почти прав.
Дэмьен остался с ним. К шестнадцати годам он стал одним из самых известных наемных
убийц.
К тому времени Гертольд Жестокий умер от руки заговорщиков, не примирившихся с
новыми порядками. Детей ему королева родить не успела. Его наследник, тот самый
бесхарактерный дядя, разумно пошел на компромисс и существенно смягчил законы.
Междоусобицы возобновились, хотя и не приобрели прежнего размаха. Но заказные убийства
по-прежнему карались смертью, а потому дворяне, решившие захватить земли кузенов без
помощи войск, всё так же нуждались в исполнителях.
Банда отца Дэмьена процветала за счет гонораров сына своего главаря, наслаждаясь
иждивенческой жизнью и ошибочно считая Дэмьена всё тем же молчаливым безропотным
мальчишкой, в которого без труда можно вколотить ум-разум. Дэмьен терпел их довольно
долго, потому что не знал, сможет ли выжить без той регулярной подпитки цинизма, что
поставлял ему отец. Он нуждался в этой подпитке, хоть и не хотел признаться себе в этом.
Нуждался в трезвом, незамутненном взгляде на реальный мир, в том взгляде, который держал
его на плаву, позволяя безбедно существовать и при этом спать крепко и без сновидений. Но
незадолго до своего семнадцатилетия он вдруг осознал, что эта подпитка ему больше не нужна.
Она теперь была в нем самом.
"Жизнь - это всё и ничто", - в тысячный раз подумал Дэмьен и, осознав, что наконец
верит в эти слова, стал свободен.
Он убил их всех. Зарезал, как свиней, когда они храпели вповалку после очередной
попойки. Отца он убил последним. Всадил клинок в его округлившийся к тому времени живот
и выдернул меч прежде, чем тело стало оседать. Отец успел проснуться и потрясенно смотрел
Дэмьену в глаза, как сам учил, хрипя что-то о его матери. Дэмьен не слушал. Ему не было дела
до своей матери. Он убил всех этих людей не за то, что они сделали с ней (хотя он так и не
узнал, что именно), а за то, что они подвесили его на ветке дуба, когда ему было четырнадцать
лет, и за те три месяца, что он провалялся с вывихнутыми руками, не зная, станет ли
когда-нибудь снова полноценным человеком. Он убил их, мстя за себя. Не за своих близких. Он
ничем не отличался от других.
А потом была Диз. И она отличалась. Она посвятила свою жизнь мести за тех, кто был ей
дорог, и одна мысль об этом едва не сводила Дэмьена с ума. Ведь это означало, что могли быть
еще такие, как она. Он же не проверял каждый раз. Сначала - да. Он возвращался на место
убийства, говорил с людьми, близкие которых умерли от его руки, и всё, что он видел на их
лицах и слышал в их голосах, - равнодушие, пренебрежение, а порой и облегчение.
Облегчение было хуже всего. Оно вынуждало Дэмьена верить, что принесенная им смерть
делает кого-то счастливее, и это оказалось убийственно удобным оправданием. Потом, с
возрастом, эйфория прошла, и ему стало просто всё равно. Потому что он знал - как бы то ни
было, другим тоже всё равно. Иначе существовала бы ненависть не за себя.
А ведь она существовала. Как оказалось, Дэмьен просто о ней не знал. И он понял, что
ничто не исключает существования сотен и тысяч других Диз даль Кэлеби. Они просто не
обладали ее одержимостью, ее упорством, ее силой, или поддались чувству долга, или смогли
усмирить гнев. Но они были. Потому что не существует уникальных людей. Диз не могла быть
и не была единственной в своей роде.
Когда Дэмьен понял это, всё, чего ему захотелось, - повернуть время вспять и убить
своего отца, лишь только он заговорил об убийствах за плату. Но было слишком поздно. Это
стало его жизнью. Он не умел делать ничего другого, он не мог чувствовать иначе. Но
осознание того, что отец лгал, приводило его в беспомощную, почти детскую ярость. Потому
что эта ложь убила его руками сотни людей, жизнь которых не была ничем. Их жизнь была
всем. И, как оказалось, не только для них самих.
Тогда Дэмьен пришел к Клирис. Он надеялся, что она сумеет вернуть ему его настоящего,
такого, каким он стал бы, не забери его отец из Эсдона много лет назад. Но и эта попытка
опоздала. Он слишком долго притворялся убийцей. Он привык к этой роли. И он, тот, кто так
долго и упорно отвергал свое умение, потому что оно шло вразрез с его душой, в конце концов
подчинил умению душу.
Жизнь - это всё и ничто.
Его жизнь была ничем.
Он сказал Гвиндейл: я хочу знать, что Диз отняла у меня и как это вернуть. А ему всего
лишь требовалось осознать то, что он только чувствовал эти три года. Ее ненависть. И
ненависть тысяч людей, у которых он отнял близких, воплощенная в ненависти этой девушки.
И в ее глазах - так похожих на его собственные. Теперь он знал, что видел отец, глядя ему в
глаза.
Что она отняла и как вернуть... Глупый вопрос. Она отняла иллюзию. Отняла щит,
которым он прикрывал привычный и удобный мир. А вернуть это невозможно. Но и без этого
- невыносимо. Оно слишком глубоко въелось в него, и неудавшаяся попытка зажить
нормальной жизнью тому подтверждение. Что же остается?..
Вейнтгеймские друиды.
Дэмьен никогда не верил в богов. Они были ему безразличны. Мысль о том, чтобы
посвятить остаток жизни служению им, казалась просто смехотворной. Но Гвиндейл знала, что
говорит, - знала, как спасти ему жизнь.
Теперь осталось решить, хочет ли он этого.
Дэмьен не боялся смерти. Он был с ней на "ты" и не сомневался, что она будет к нему
добра. Но так же он знал, что жизнь - это всё, когда она твоя собственная. И что, когда Диз
приставит лезвие меча к его горлу, он захочет жить. Даже если ему будет казаться, что нет. К
тому же он понимал, что она не заинтересована в том, чтобы его смерть была быстрой.
Бугристый шрам на его щеке лучшее тому доказательство. Это было обещание боли... и
напоминание об этом обещании, напоминание, которое всегда оставалось с ним. Захочет ли он
такой смерти? Позволит ли ей убить себя и отпустить их обоих? Нет. Не позволит. Он будет
драться до последнего, потому что жизнь - это всё, будет драться и убьет ее, эту так рано
состарившуюся полубезумную девочку, сломавшую всю свою жизнь, чтобы отомстить ему за
смерть родных.
Он не хотел убивать ее. Никого больше, никогда - особенно ее. Поэтому у него нет
другого выхода. Ради своей жизни. Ради ее жизни.
Потому что жизнь - это всё. И не только если она твоя собственная,
Дэмьен вздрогнул, вынырнув из затопивших его воспоминаний, и обнаружил, что стоит в
конце проселочной дороги, у подножия пологого холма, и смотрит на дом Клирис. Он не
помнил, как оказался здесь. Гвиндейл не отпустит меня так просто, со слабой усмешкой
подумал он. Это всё еще сон.
И Клирис - часть этого сна. Не самая худшая его часть... Но и не лучшая. У этого сна
вообще нет "лучших" частей. Он тягучий, сырой и затхлый, как гнилой болотный туман. И
если уж Дэмьен решил выбраться из этого тумана, вряд ли это возможно путем перемещения в
ту его часть, сквозь которую с трудом пробиваются лучики солнца. Ведь они просто освещают
туман, но не делают его реже.
"Нужно хотя бы попрощаться с ней", - виновато подумал Дэмьен и шагнул вперед, но
тут же остановился. Нужно ли? Он пришел сюда три года назад, после события,
перевернувшего его жизнь, и это оказалось ошибкой. Сейчас, после другого события,
заставившего его переосмыслить и понять то, первое, он собирался повторить эту ошибку. Что
он скажет ей? Прости, любимая, прощай? Смешно... Он не обещал ей вернуться. Она должна
была знать, что это означает. Значит, она готова. А он - нет. Он не готов сказать ей в глаза то,
о чем не переставая думал эти три года, а если бы он сейчас решил подняться на этот холм и в
последний раз переступить порог дома Клирис, это обязало бы его быть честным. Нет, хватит.
Они выдумали друг для друга достаточно боли, чтобы терпеть еще и настоящую. Может быть,
боги будут милостивы, и ей удастся его забыть. Насчет себя он почти не сомневался.
Дэмьен поднял голову, щурясь от бьющего в глаза розовеющего солнца, и в последний раз
посмотрел на дом, в котором пытался научиться быть счастливым.
"Я хотел любить тебя, Клирис", - подумал он и, развернувшись, пошел прочь по
пыльной деревенской дороге.
Солнце укоризненно смотрело ему в спину.
Диз видела, как он вышел из клубящейся желтой пыли, как остановился посреди дороги,
глядя вверх и слегка щурясь от бившего в глаза солнца. Он совсем не изменился. Только
усталость затаилась в опущенных уголках рта. И шрам... Но Диз ожидала его увидеть.
Она откинулась на спинку стула, медленно отодвинулась назад, отталкиваясь ногами.
Деревянные ножки заскрипели по дощатому полу. Обвив пальцами рукоятку меча, Диз
смотрела, как Дэмьен стоит у подножия холма, глядя вверх, невыносимо долго, невыносимо
неподвижно, смотрела, как он разворачивается, как бросает короткий взгляд через плечо,
смотрела, как он идет прочь, как вступает в дымку придорожной пыли, как тает вдали.
Диз закричала. Она думала: "Нет, нет, нет!", но кричала совсем не это. Она вскочила,
потом на миг замерла, задыхаясь и судорожно глотая слезы, градом хлынувшие по пылающим
щекам. Бросила один - только один - взгляд на то, что осталось от женщины Дэмьена.
Закрыла глаза. И рванулась прочь.
Он выигрывал у нее не больше пяти минут. И он шел, а она летела. Теперь ей было всё
равно. Пусть не так... пусть неправильно. Но она должна была убить его. О Господи, должна. И
не важно как (нет, Диз, нет, важно, ты ведь знаешь), нет, не важно - главное, что он наконец
умрет и заплатит за то, что отнял у нее.
Пыль тихо шепелявила под ее ногами, взметавшими гальку. Диз бежала за ним, теперь
уже - в самом деле за ним, почти поймав то, что слепо и неуверенно ловила долгие годы,
почти догнав, почти коснувшись пальцами.
Она пробежала совсем немного.
Услышала свист, тихий, пронзительный и - ей так показалось - насмешливый. Словно
стрела за ее спиной всё знала - все, даже то, чего пока не знала она сама. Левое плечо
вспыхнуло и загорелось, вопя от боли. Диз споткнулась, неловко взмахнула руками и с
коротким выдохом рухнула на колени в пыль, клубящуюся в солнечных лучах. В глазах
мутнело, очень быстро, слишком быстро, - но она всё же повернула голову и уставилась на
толстый шип наконечника, издевательски пялившийся из густо-красной сердцевины
разодранной плоти. Диз привстала на одно колено, завела правую руку за плечо. В пальцах,
обвивших арбалетный болт, как и во всем теле, отчаянно билась то ли мысль, то ли уже
инстинкт: нет! не теперь! не так! Встать и идти, бежать, догнать, убить!.. Медленно, медленно,
а потом быстро-быстро!.. И снова медленно... Как... как вытекает сейчас кровь из пробитого
стрелой плеча и как...
Диз рванула, уже встав на ноги, уже шагая по дороге, - дальше, снова за ним. Дерево
коротко хрустнуло и осталось в пальцах окровавленным обломком. Не сбавляя шаг, Диз
перехватила конец болта, торчавший из плеча спереди, моргнула, стряхивая с век заливавший
глаза пот, но лучше видеть не стала, нет, не стала... потому что всё равно глаза что-то
заливает... что-то еще... что-то...
Она дернула стрелу из плеча, и жаркий липкий поток хлынул ей на грудь и живот. Диз на
миг остановилась, изумленно разглядывая оживленный алый фонтанчик, весело бьющий из
развороченного куска мяса, кажется, недавно бывшего частью ее тела... А сейчас то, на что она
смотрела, мало напоминало плоть: на ее месте почему-то оказался кривой чурбан с гнилостным
дуплом, и Диз могла сунуть в это дупло палец, если бы захотела, и ей не стало бы больно... Ей
больше не будет больно... Вот... уже... Не больно.
То, что осталось от Клирис, - насквозь пропитанное кровью, содрогающееся, безумное и
почти (почти...) бездумное тело, - сползло с подоконника, оставляя за собой широкий
маслянисто-красный след. Арбалет выскользнул из сведенных судорогой пальцев и с гулким
стуком упал на почерневшие доски пола.
А тот, кого она продолжала любить на руках смерти и даже дальше, шел по серо-желтой
дороге. Он не знал о том, что происходило в мире, который он оставил. Он ни разу не
оберггулся.
Солнце укоризненно смотрело ему в спину.
Дэмьен пил и не пьянел. Хотя как раз теперь можно было напиться всласть - можно,
потому что не нужно. Ему нечего топить в вине, нечего опасаться, не приходится то и дело
бросать взгляд через плечо, - а значит, и ясность взгляду больше не нужна, во всяком случае
меньше, чем прежде... А дурман не брал - не шел и всё тут, оставляя сознание до одури
ясным.
За соседними столами гулко стучали кружками, хохотали, орали песни и смачно
матерились. В трактире было шумно, людно - как и в любом подобном заведении на
достаточно широком тракте в достаточно поздний час. Дэмьену не мешали пьяные гуляки,
наводнившие трактир, а они его не замечали; он отметил про себя, что всё складывается как
нельзя лучше. И только потом вдруг вспомнил, что теперь это не имеет никакого значения.
Вот так... Стоило ему покинуть Клирис, и давно забытые инстинкты возвращаются с
прежней четкостью - и своевременностью. Впрочем, он уже имел возможность убедиться в
этом позавчера в деревенской таверне, из которой вышел с окровавленными руками и
развороченной душой. Кем же всё-таки была для него Клирис? Барьером? Хранителем?
Тюрьмой? Дэмьен сомневался, что когда-нибудь поймет это, что узнает, благословлять ее или
проклинать. Впрочем, ему было кого проклинать. Но даже теперь, когда от Клирис его
отделяли три десятка миль, два дня пути и инстинктивно принятое решение, запорошенное
серо-стальным силуэтом Гвиндейл, он продолжал думать об этой странной и страстной
женщине, как о давно умершей сестре, - такой родной и такой безнадежно далекой.
"Хотел бы я знать, что она во мне нашла", - мрачно подумал Дэмьен.
- Не позволите присесть, сударь?
Дэмьен поднял глаза. У противоположного края стола, развязно опершись на меч, стоял
высокий худощавый мужчина и вопросительно смотрел на него.
Дэмьен молча кивнул, то ли на стул, то ли просто в знак согласия. Мужчина немедленно
выпрямился, отодвинул скрипучий табурет, вальяжно расселся, вонзив в заляпанную скатерть
острые локти и протянув длиннющие ноги под столом. Меч он поставил рядом, со стороны
Дэмьена. Тот мимоходом, по старой, неумолимо возвращавшейся привычке оценил оружие.
Длинный палаш, не очень тяжелый, с вычурной рукояткой, инкрустированной серебром, в
просторных ножнах. Должно быть, на спине носит.
- Девка, пива! - крикнул мужчина и повернул к Дэмьену острое бледное лицо с такими
же острыми и бледными глазами: - Простите, если помешал, сударь, да только тут такой сброд
собрался, порядочному человеку присесть негде...
Дэмьен пристально смотрел на говорившего, невольно досадуя на себя за то, каким
привычным было всколыхнувшееся в нем подозрение. Вполне заурядный тип, внешне
смахивающий на наемника: военная выправка в сочетании с фамильярной развязностью за
милю выдавала в нем солдата удачи. Должно быть, бабник - редкие рыжие волосы тщательно
зализаны к блестящей макушке, пышные усы аккуратно подстрижены и напомажены, - но не
пьяница - взгляд ясный, рука твердая, цвет лица по-крестьянски здоровый. Твердые мускулы,
уверенные движения. Во взгляде сталь, в голосе, наряду с вежливостью, легкая насмешка.
Точно, наемник.
- Кормак Уилтон, - внезапно повернулся мужчина и протянул узкую, аристократичную
ладонь.
- Дэмьен, - коротко ответил тот и спокойно ответил на рукопожатие. Ладонь наемника
была жесткой и сухой, как дубовая кора, пальцы - гибкими и чуткими. Пальцы лекаря, а не
солдата.
По взгляду Кормака Дэмьен понял, что тот не удовлетворен столь краткими сведениями,
но большего, при всем желании, сообщить не мог. Хотя и желания-то особого не было.
Не без удовольствия выпустив шершавую руку Кормака, Дэмьен вернулся к задушевной
беседе со стаканом вина, не теряя надежды уболтать алкоголь стукнуть ему в голову. Но
худощавый наемник не желал ограничиваться ролью соседа по столу и полез в собеседники. В
другое время... в давние времена Дэмьен, наверное, встал бы и пересел за другой стол... или
встал и вышел... А в еще более давние просто посмотрел бы на словоохотливого субъекта так,
что тот немедленно ретировался бы сам. Да что там говорить, в те, самые давние времена
Дэмьену и в голову бы не пришло заводить знакомство с впервые увиденным в трактире
чужаком.
Но сегодня, сейчас, в этой жизни они разговорились. А началось всё просто: наемник
посетовал на дрянное пиво, бесцеремонно заглянул в стакан Дэмьена, попросил разрешения
попробовать вино, оживился, кликнул снова служанку, и вот они уже пьют вместе. За что? Ну
ясное дело, за удачу. За что еще пить наемникам? Кормак принял Дэмьена за собрата по
ремеслу, а тот не отрицал - к чему?
Выпили еще, и еще, потом наемник заговорил о женщинах, и по тону чувствовалось, что в
этом деле он знаток. Дэмьен слушал молча, время от времени вставляя невозмутимые
междометия. Выпили снова. С увеличением концентрации спирта в крови Кормак делался все
красноречивее, а Дэмьен - всё внимательнее. Часа через полтора он наконец оживился. К тому
времени они уже перешли на "ты".
- Ну что, по бабам? - предложил Кормак, и Дэмьен кивнул, не раздумывая. Денег у
него было немного - по пути из деревни, где три года мучительно текло его несостоявшееся
перерождение, он заехал в трактир и договорился с хозяином насчет дров: Клирис ведь всё
равно продаст их ему; взял задаток, совсем мало, чтобы хватило на первое время. Судя по
всему, это "первое время" окончится сегодня вечером, но в ту минуту Дэмьену было как-то
отчаянно, по-мальчишески наплевать. Он праздновал... сам не зная что. Освобождение, должно
быть. Знать бы только, от кого.
"Интересно... в самом деле интересно, каким я был бы... каким я был", - пронеслось у
него в голове, пока Кормак сговаривался с одной из местных шлюх; судя по всему, у него
имелся большой опыт в подобных делах. Дэмьен стоял в стороне, облокотившись о стойку, и
ждал, наслаждаясь звенящей легкой пустотой в голове и сердце. В самом деле, каким он был
бы, если бы его отец не вернулся в радостный город Эсдон? Каким он был бы, если бы не умел
двигаться как кошка, убивать как пантера, - быстро, тихо, плавно, почти танцуя? Если бы
жизнь не разбудила в нем этот талант, не подарила бы оправдания, не опутала бы заботливой
иллюзией? Если бы он встретил Диз даль Кэлеби лет на десять раньше?
Каким он был бы?
Вот таким, да?
А что? Не так уж и плохо. Не ему судить, как это выглядит со стороны, но внутри, в себе
он восхищался этой бездумной, безответственной легкостью. Он не чувствовал себя так с той
самой ночи, когда темноволосая плясунья в оранжевом платье потащила его танцевать... с той
ночи, когда она пела о Вейнтгейме, - пела песню, которая возвращается, о городе, в котором
он станет настоящим собой. Ему всю жизнь лгали: его отец, сделавший из него глупую ловкую
машину, потом он сам, оставаясь этой машиной, потом Клирис, притворявшаяся, будто
машины нет... А немолодая брюнетка спела ему о месте, в котором он в самом деле сможет
научиться быть другим - сможет, а не просто попытается. И с тех пор ему больше не лгали. С
тех пор ему говорили правду. Диз, Гвиндейл... и он сам.
И поэтому, занимаясь любовью с жаркой красоткой, выбранной для него наемником
Кормаком, Дэмьен думал не о вдове маляра, не о женщине-оракуле, не о рыжеволосой
мстительнице за других. Он думал о ней, о женщине, годившейся ему в матери, женщине с
огнем в черных глазах и складками в уголках рта, о женщине в оранжевом платье, которая
плясала на тлеющих углях его иллюзий, смачно припечатывая их твердыми каблуками, и пела о
мосте через снег в Вейнтгейме.
Ближе к рассвету, проснувшись в незнакомой комнате рядом с дрыхнущим
собутыльником, Дэмьен содрогнулся от головной боли и пополз в угол.
...Закладка в соц.сетях
