Жанр: Фантастика
Игры рядом
...еще более белое лицо Миранды. Хруст разламываемой грудной клетки.
Зеленое сочное яблоко в моих ладонях.
- Так, - сказал я.
Юстас чуть заметно кивнул.
- Всё будет нормально, не бойся, - сказал он. - Только скажи Флейм, чтобы держала
себя в руках.
Он казался гораздо старше, чем при нашей последней встрече. Я вспомнил, как сверкали
его глаза, когда он говорил, что еще не поздно собраться снова... и снова - в леса, с арбалетом
наперевес, с тонким дрожанием натянутой тетивы... не поздно еще, не поздно...
Я нетерпеливо потер висок. Потом вздрогнул, пронзенный внезапным пониманием.
- Юстас, что-то случилось?
Он только улыбнулся - беззлобно и очень устало.
- Где? В Лемминувере? С кем? - настаивал я.
- Не на-адо, - как-то вяло протянул он и сделал легкий жест кистью руки, будто
отмахиваясь от моего испытующего взгляда. - Ладно уж...
Сколько мы не виделись, подумал я. От силы пару недель. И сколько всего произошло. У
меня, у него... Сколько того, о чем мы никогда не станем друг другу рассказывать. Просто не
захотим.
От мысли, что еще один прежний друг внезапно стал мне чужим, я ощутил странную
легкость во всем теле. Я поднялся, распрямил плечи.
- Ты справишься? - спросил, сам удивившись своему вопросу.
Он неуверенно улыбнулся.
- Попробую.
Я кивнул с твердостью, которой не ощущал, и вышел на несгибающихся ногах.
Потом пошел к себе, лег в постель и стал думать.
В тот день, к счастью, гулянки не намечалось. Мне это было на руку - не столько
потому, что я устал от притворства, сколько потому, что мне просто хотелось побыть одному -
кто знает, вдруг на меня снизойдет озарение и я пойму, что же, Жнец подери, происходит с
моей жизнью в последнее время. К своим свежеиспеченным "родственникам" я даже не стал
заглядывать, а слоняться по замку не решился из опасений наткнуться на Дарлу - сейчас я был
не в настроении с ней беседовать. Сидеть у себя было не менее опасно, но здесь я, по крайней
мере, был один.
Выглянув в коридор, я поймал за плечо пробегавшего мимо пажа и приказал принести мне
пергамент и чернила. Тон вышел подчеркнуто повелительным, я даже удивился. Мальчишка не
возвращался долго, объяснив задержку тем, что никак не мог найти пергамента. Я скривился -
казалось бы, приличный дом, а на такую ерунду скупятся. Впрочем, может, здесь просто мало
кто умеет писать.
Заперев за палсом дверь, я сел за стол в дальнем углу комнаты и, закинув на него ноги,
прислонил прямоугольный лист темно-желтого пергамента к коленям. Чернила - это, конечно,
не грифель, но в данный момент, как и всегда, впрочем, для меня был важен процесс.
Чернила оказались темно-красными, как венозная кровь. Я обмакнул в них кончик хорошо
заточенного пера и стал рисовать лицо Миранды. Я его не помнил, но это не имело значения.
Я пытался представить, что было бы, если бы надо мной не висело проклятье суеверий
этого безумного культа. Вспоминал то далекое время, когда я и те, кто еще недавно были
моими друзьями, только начинали "охоту" в восточных лесах. Да, мы были взъерошенные,
хохочущие, озлобленные, умеющие ненавидеть лучше, чем стрелять. Но время шло... Не знаю,
как вышло, что мои друзья стали выполнять мои приказы. Не помню, когда и при каких
обстоятельствах я начал их отдавать. В какой-то миг наши жестокие забавы и ненависть
выросли во что-то большее. В то, чему я до сих пор не мог подобрать названия. Да, мы много
убивали, но унижать нам нравилось гораздо больше.
Мы никогда не рассказывали друг другу о себе.
Мы никогда не говорили о том, что делаем и зачем.
Мы никогда не задумывались, какую цену нам придется за это заплатить.
Я сам не заметил, как оторвался от попыток нацарапать Миранду и принялся за арбалет,
прямо поверх ее лица. Крестовина пришлась на переносицу, которая получилась слишком
угловатой. У меня вдруг зачесались ладони. И через миг захлестнула тоска - глухая, черпая и
совершенно беспробудная.
"Проклятье, - подумал я. - Проклятье, да нет же, Юстас, нет. Всё не так! Всё совсем
не..."
Моя рука дрогнула, крупная алая капля растеклась по лицу Миранды, полностью залив
арбалет. Я выругался, уже вслух, поднял взгляд. Таки приперлась, сучонка. Или не она?..
Стук повторился. Может, не отзываться?.. А если Ларс? Если что-то стряслось?.. Да нет,
Ларс бы не стучал...
Ручка двери опустилась и вернулась в исходное положение. Я смотрел на нее, как
зачарованный, судорожно стискивая испорченный пергамент.
- Виконт... вы там?
"Леди Йевелин", - подумал я, и единственное, чем отозвалась во мне эта мысль, было
несказанное удивление. Оно было так велико, что я встал, бросил пергамент и перо на стол и
отпер дверь, ни на миг не задумываясь, зачем я это делаю. Просто она спросила, там ли я -
этого почему-то оказалось довольно.
Она стояла на самом пороге, и, когда я открыл дверь, очутилась прямо напротив меня, так
близко, что я мог коснуться ее лица, не выпрямляя руки. Стало особенно заметно, что она выше
меня - мне приходилось чуть приподнимать подбородок, чтобы смотреть ей прямо в глаза. Не
могу сказать, что это доставляло мне большое удовольствие.
- Леди Йевелин? - повторил я как полный дурак.
- Можно? - без улыбки спросила она.
Я отступил в сторону. Она была вся в зеленом - от шелковой сетки на голове до простого
домотканого платья и плетеных туфель. Платина волос свободно струилась по спине. Я смотрел
на ее волосы, спускающиеся до талии, а она стояла спиной ко мне, не поворачиваясь и не
ступая вперед, словно позволяя мне вдоволь налюбоваться ими. В ту минуту я думал о чем
угодно (в основном о всяких пошлых мерзостях), но только не о том, какого хрена ей тут надо.
Поэтому мое деревянное "Чем обязан?" было скорее непроизвольным, чем исполненным
здоровой подозрительности.
Она сказала:
- Закройте дверь.
Это было произнесено таким тоном, будто она собиралась обвинить меня во всех
смертных грехах. Наверное, именно поэтому я ее послушался. Мою странно опустевшую
голову внезапно посетила мысль, что эта холеная сука, видимо, всё разнюхала. Не знаю, как,
почти наверняка не без участия Юстаса, но сейчас это не важно. Она шла к креслу, из которого
я только что вылез, а я лихорадочно раздумывал, что сказать или сделать, чтобы она оставила
нас в покое. Так ничего и не придумав, я смотрел, как она усаживается в кресло, как кладет
изящные локти на подлокотники, как выпрямляется, прижимая безупречно ровный
позвоночник к твердой прямой спинке сиденья. Леди Йевелин была прекрасна. И даже
обыкновенное кресло теперь казалось поистине царским троном.
Сев, она вонзила в меня прямой, словно арбалетный болт, и такой же беспощадный
взгляд, и я почувствовал, как латы моей самоуверенности рассыпаются в труху. И успел
подумать, каким идиотом, вероятно, выгляжу, когда она вновь разлепила карминовые губы и
изрекла:
- Развеселите меня!
Несколько мгновений я рассматривал ее, словно редкую диковинку, пытаясь понять, не
снится ли она мне. Леди Йевелин сидела неподвижно, ни капли не смущенная этим взглядом.
Она не улыбалась, и это было странно.
- В вашем семействе, судя по всему, испытывают непреодолимую тягу к народным
сказаниям, - сам не зная зачем, произнес я. Она окинула меня взглядом, от которого могло
свернуться молоко. Я слабо усмехнулся, развел руками. - Прошу прощения, миледи, я
неучтив. Сомневаюсь, что могу помочь вам. Я не слишком хороший собеседник, тем более
сегодня я не в форме.
- А вы наглец, - почти дружелюбно заметила она. - В Хольстерме все так
беззастенчивы?
- Нет, я один такой. Уникум в своем роде.
- Весьма остроумно.
- Я не шут, сударыня.
- Это я вижу.
Она умолкла. Мне было неловко - и оттого, что она совершенно бесцеремонно
вломилась в мою спальню, при этом называя меня хамом, и оттого, что я не понимал, зачем это
ей понадобилось. Выпереть ее за дверь в ее же собственном доме было бы не только невежливо,
но и просто опасно. А делать это галантно я не умею - в высшем обществе за дверь всегда
выставляли меня.
Я вздохнул, подошел к столу и отпил воды из кувшина. Очень невежливо, но я решил
быть хамом, коль скоро уж она меня им назвала. Мне хотелось, чтобы она убралась вон, но
почему-то я не мог ни сказать ей об этом, ни повести себя так, чтобы она ушла сама. Я
представил, как это выглядит со стороны, и поморщился.
- Перепили? - безжалостно осведомилась Йевелин.
Я усмехнулся.
- Сударыня, я не обязан вас развлекать. Во-первых, вы должны быть с супругом. А
кроме того, в замке достаточно высокородных кавалеров, которые без сомнения сумеют
развлечь вашу особу...
- Мой супруг занят, - отрезала она и стиснула веер. - А что до высокородных
кавалеров, то половина из них неспособна связать и двух слов, а другая и вовсе без всяких слов
норовит забраться под юбку.
- И с чего вы взяли, что я не отношусь ко вторым? - насмешливо спросил я.
- Вы здесь уже третий день и еще не попытались. Этого довольно. Виконт, скажите, вы
предпочитаете мужчин?
Это звучало так невозмутимо, что я поперхнулся и уставился на нее, с трудом подавляя
смех. Она смотрела на меня немигающими глазами, голубыми и прозрачными, как ледяная
вода, бьющая из-под земли, всем своим видом требуя ответа. Ее тело при этом оставалось
совершенно неподвижно, только лицо чуть повернулось в мою сторону.
- Нет, - справившись с собой, честно ответил я.
- Хорошо, - сказала Йевелин.
Я посмотрел на нее с интересом. Вчера и позавчера во время застолья я, подвыпив, глазел
на нее куда больше, чем собирался - то есть столько же, сколько большинство
присутствующих в зале мужчин, а она была довольно любезна и очень вежлива, поэтому ее
нынешнее поведение ставило меня в тупик.
- Вы хотели мне что-то сказать? - предположил я, пытаясь хотя бы подтолкнуть ее к
ответу. Пока это было забавно, но мне бы не хотелось, чтобы сюда вошел ее муж, а я бы не
имел ни одного мало-мальского объяснения тому, что маркиза делает в моей спальне.
- Нет. Да, - сказала она и с вызовом посмотрела на меня. Потом вдруг быстро отвела
взгляд, и я замер, решив, что она засмущалась, но это смехотворное заблуждение быстро
развеялось, когда Йевелин протянула узкую бледную руку и взяла со стола лист пергамента,
залитый красными чернилами. - Это вы рисовали?
Не знаю, как она смогла там что-либо разобрать, но отрицать очевидное было глупо.
- Вы рисуете?
- Когда думаю. Помогает сосредоточиться.
- О чем вы думали? - спросила она и, не дожидаясь ответа, сказала: - Я тоже рисую.
Не знаю почему, но это сообщение меня безумно удивило. Высокородные дамы частенько
балуются художествами, чаще всего с самыми удручающими результатами... Я знал это лучше
многих, но наличие подобных увлечений у леди Йевелин меня почему-то не разозлило, а
почти... обрадовало. Я уже хотел поинтересоваться, можно ли посмотреть ее работы, если
таковые имеются, когда она отложила листок и сказала:
- Очень решительный штрих. У вас рука не дрогнет, что бы ни случилось.
Это да - дрогнувшая рука вполне способна послать стрелу в спину друга, а не врага, но
этого я ей, разумеется, не сказал. Вместо этого я чуть было не ляпнул весьма глуповатое "Вы
мне льстите", но она, не глядя на меня, приказала:
- Расскажите мне что-нибудь. Рассмешите меня.
Это по-прежнему был приказ, но теперь в нем слышалась слабая, почти неуловимая
дрожь. Так голос дрожит от ярости. Я сначала подумал, что от мольбы, но нет - от ярости...
- Я не знаю смешных историй.
- Тогда расскажите страшную. Всё равно.
Я вспомнил мистично поблескивающие глаза Куэйда Аннервиля, повествующего о том,
как Йевелин улыбалась, когда скармливали собакам соблазненного ею менестреля. Сейчас,
глядя на неподвижное и неприлично красивое лицо Йевелин, я не мог себе этого представить.
Хотя... обладатели именно таких лиц смеются над подобными вещами легче всего.
- Я плохой рассказчик.
- Бросьте кокетничать. Вы ведь не женщина.
- Да, правда же, плохой.
- Ну ладно! - она вдруг резко поднялась и шагнула вперед, но пошла не к выходу, как я
надеялся, а к окну - У вас тут такая духота! Что, слуги вовсе не проветривают? - сказала она
и распахнула ставни.
Блекло-желтый свет брызнул на ее волосы, юбки, на мраморные плитки пола, на
мышиную нору в стене под самым окном.
Что-то было не так. У нее что-то было не так, что-то случилось. Как у Юстаса... У нее и у
Юстаса что-то случилось. Проклятье, я надеюсь, не между ними!..
- Тогда давайте сделаем вот что, - сказала Йевелин, глядя вниз, во двор, - я стоял
слишком далеко и не мог видеть, на что именно направлен ее взгляд. - Вы скажете мне
какой-нибудь маленький секрет, что-нибудь такое, чего бы вы не сказали в обычном разговоре.
Что-то, что вы знаете и чего обычно не говорите, пока вас не спросят. Маленький секрет.
Сначала вы расскажете ваш. Потом - я расскажу свой. И так - пока у нас не кончатся тайны.
Я смотрел на нее, пытаясь понять, не издеваются ли надо мной. Но нет. Лицо Йевелин
было спокойно, но напряжено, на гладком, без единой складки лбу выступили капли пота. От
нее по-прежнему веяло холодом, но теперь - еще и силой, твердой, несгибаемой, зато вполне
способной сгибать. Любящей сгибать.
Понимая, что она не может говорить серьезно, я усмехнулся и скрестил руки на груди:
- Хотите поиграть? Ну давайте.
- Да, - зачем-то подтвердила она и кивнула, еще раз подтверждая уже сказанное. - Да,
я хочу поиграть. Ну, что вы замолчали? Хотите, я начну?
Я пожал плечами. Это было довольно занятно, но меня не покидало чувство легкой
тревоги, почему-то усиливающееся, когда я смотрел на волосы Йевелин, на изгиб мягкой
платиновой волны.
- Я лишилась девственности в двенадцать лет.
Хорошенькое начало! Уж не ждет ли она от меня подобной откровенности?!
- Я пять лет хранил верность одной женщине, - язвительнее, чем хотелось бы,
проговорил я. Она обернулась, бросила на меня резкий взгляд.
- Хранили? А теперь уже нет?
Почему-то ее слова меня не задели. Я только улыбнулся шире, не отводя взгляд.
- Я же не спрашиваю вас, с кем вы лишились невинности. В этой игре вопросы задавать
нельзя.
- Да? - светлые брови изогнулись так изящно, что это просто не могло быть
естественным движением. - Точно?
- Без сомнения, - твердо сказал я.
- Ну хорошо. В детстве я украла у матери браслет и списала пропажу на служанку. Ее
высекли так, что вся спина осталась исполосована шрамами.
Забавно. Я, пожалуй, не отказался бы спросить, сделала ли она это нарочно, чтобы
полюбоваться поркой, но, памятуя о мною же выдвинутых правилах, сказал:
- Я изнасиловал женщину.
Ее губы дрогнули, потом изогнулись, удерживая невысказанный вопрос. Вероятно, о том,
почему только одну.
- Я вообще часто краду. Люблю воровать. Особенно у дам, которые останавливаются в
нашем замке. Всякую мелочь. В основном платки. У меня полно батистовых платков с
инициалами.
Она говорила абсолютно серьезно. И смотрела в окно.
Я помолчал. Потом медленно заговорил:
- Мой школьный друг как-то взял на себя мою вину. Я разбил окно, он видел это, и когда
учитель пригрозил выгнать всех, он встал и сказал: "Это я". Учитель смотрел в глаза каждому и
спрашивал: "Это он?" Когда он посмотрел на меня, я не отвел взгляд. И сказал: "Да, это он".
Друга выгнали. Он не посмел появиться на глаза своему отцу и стал шляться по улицам. Там
его сбила повозка, которой правил пьяный кучер. Это было на углу двух улиц, Батистовой и
улицы Парфюмеров, и его мозги залили сразу обе - и Батистовую и Парфюмеров...
Странно. Это было пятнадцать лет назад, и я с тех пор ни разу об этом не вспоминал. А
теперь, когда Йевелин заговорила о батистовых платках, само всплыло в памяти...
Она помолчала. Потом подняла веер, который все это время неподвижно лежал в ее
пальцах.
- Смотрите. Красивый?
Я не привык разглядывать предметы женского туалета и поэтому только теперь заметил,
что он сделан из крашеных перьев.
- Это хохолки болотной цапли. Для изготовления такого веера нужно пятьдесят штук.
Хохолки растут у цапель на головах, прямо на темени... - она коснулась кончиками пальцев
шелковой сетки на своих волосах. - Чтобы снять хохолок, нужно содрать кожу. Но только
обязательно с живой птицы, потому что перья мертвой сразу тускнеют и сваливаются. Такие
веера большая редкость и стоят очень дорого, я никогда их не видела. Но когда узнала, как их
изготовляют, сразу захотела один. Вы... понимаете?
Она обратила ко мне свой взгляд, и в нем было столько ужаса, что я едва не отшатнулся.
Через миг Йевелин отвернулась, а когда снова посмотрела в мою сторону, ее взгляд был снова
холоден и вежлив. Показалось, наверное. В последнее время мне вечно что-то кажется...
- Скучно с вами играть, - сказала она и опустила руки, сжимающие веер из пятидесяти
заживо содранных опереньев.
- Я предупреждал.
- В следующий раз попробуем иначе.
- Это как?
- Можно будет задавать вопросы.
Я ничего не ответил, и она ушла. Только когда дверь закрылась, я понял, что так и не
выяснил, зачем она приходила.
ГЛАВА 17
Пыль и пыльца... Серо-серебряная: серого больше, чем серебра. Бормотание,
тихое-тихое... совсем тихое... серебристо-серое: серого меньше, чем серебра. Тонкая струя
светлого порошка, царапающая пожелтевший пергамент.
- Отпусти... отойди... через четвертый вал... меж сыпучих утрат... отойди...
Белое пламя где-то очень глубоко.
- Отпусти... отойди... отойди...
Белые губы. Белые-белые, как пламя... серые... серебряные... сухие, как пергамент, на
который льется порошок.
- От... пус... ти-и-и...
Треск дров в очаге - преступно громкий.
- Ну? Ничего не получается, да?
Белое пламя в белых глазах. Губы синеют, синеют, синеют...
Что-то, что страшно назвать улыбкой.
- Очень любопытно... Чем ты здесь занимаешься, Марлена? Тебе разве не надо быть в
людской? Что это за порошок? Что за дрянь? Где ты ее взяла?
- М-миледи, я...
- Да уж, ТЫ. Старая дура. Ну, что ты тут делала? Порчу на меня навести хочешь? Не
получается, правда? Ничего не получается...
- Миледи-и-и-и!..
Хрип переходит в вой, когда пальцы, цепкие, словно когти, вплетаются в гладко
зачесанные волосы.
- Вот что, милочка моя, бросай эти игры. Поняла? И сучонке своей это передай.
Серые слезы, серые-серые, без серебра, серый крик в сухой глотке.
- Это... не... Дарла, не Дарла, миледи!
- Знаю, что не она. У нее ума бы не хватило. Прощаю на первый раз. Ну, на чем ты
колдовала, покажи-ка...
Сухой пергамент. Блекло-белый, весь в серебряных, без серого, слезах. Исписан
красными, как кровь, чернилами. Этот пергамент... Я знаю его.
Хрипло:
- Убирайся.
- Ми...
- ПОШЛА ВОН!
Белый листок в прозрачных когтистых пальцах. Мелкая серебристая дрожь.
Серебристая-серебристая. Без серого.
Иногда отношение к людям меняется как-то... внезапно. Не только людям, к вещам тоже,
но это просто меньше чувствуется. И внезапность заключается отнюдь не в том, что можно
четко назвать момент и причину перемены. Если бы. Я не знаю, когда это случилось - когда я
увидел спящего Юстаса или его покрасневшие от слез глаза?.. Когда смотрел на безмятежную
платину волос Йевелин или на ее веер из скальпов цапель?.. Когда наткнулся на пьяного в дым
Ларса в одних подштанниках, не способного связать двух слов и с задумчивым видом сидящего
на верхней ступеньке лестницы, ведущей в парадный зал? Мне стоило большого труда
выволочь его оттуда, не поднимая шума, пока его не увидели Аннервили. Пьяный Ларс был
настолько невероятным, настолько шокирующим явлением, что я разозлился. Да, я на него
разозлился - на него, на себя, на Юстаса, на леди Йевелин. И на Флейм, которую целый день
не мог найти.
Но больше всего - на Дарлу Аннервиль.
Еще три дня назад она вызывала во мне сочувствие. Еще вчера мы не без приятности
скрипели скамеечкой в оружейной. Еще два часа назад я вообще о ней не думал.
Сейчас я был готов ее убить. Проклятье, полон решимости. И вовсе не потому, что, по
моим предположениям, она могла быть (хотя, если уж начистоту, с тем же успехом могла и не
быть) Проводником и ее смерть решала массу проблем. Нет, холодные просчитанные убийства
не для меня. Я никогда не смог бы стать ни палачом, ни наемником. А вот убийство, когда тебя
переполняет ярость, - это как раз мое.
Я шел по коридору, распахивая все двери пинком ноги и заглядывая во все комнаты, кипя
от ярости и мысленно называя мою дорогую сестренку-виконтессу последними словами. Мне
было тошно, противно, мне было страшно от того, что я не мог понять, почему мне так худо. Я
знал только одно: нам надо уезжать. Сегодня, сейчас. К Жнецу Аннервилей, к Жнецу
Проводника, к Жнецу всё. Я просто хотел уйти.
Теперь я понимаю, что просто чувствовал приближение Ржавого Рыцаря, но, если бы я
осознал это тогда, мысль о моем преследователе меня вряд ли бы успокоила.
Я искал Флейм, а нашел другую. Совершенно на это не рассчитывая.
- Эван! Вот ты где!
Помню, в детстве так кричала моя дорогая матушка Элизабет, двадцатилетняя жена
неудачника-отца - всякий раз, когда намеревалась подрядить меня волочь надравшегося
папашу в их подобие спальни. И, услышав знакомое "вот ты где", я всякий раз бросался наутек,
подгоняемый ее проклятиями и рыданиями.
Дарла, похоже, ни рыдать, ни проклинать не собиралась. Мы стояли по разные стороны
зала на двух разных лестницах и, хвала Жнецу, чтобы добежать до меня, Дарле понадобилось
бы преодолеть немалое расстояние. Я развернулся и дал деру, вспоминая чахоточные щечки
моей дорогой матушки.
- Эван!
Я почти ненавидел ее в ту минуту. За изумление, за отчаяние, за гнев, прозвучавшие в
этом крике. Не знаю, что она хотела мне сказать. Мне было на это плевать. Мне было плевать
на то, что я провел в этом замке последние три дня ради нее. Наверное, я уже тогда всё понял, и
какая-то часть меня испугалась. Испугалась, что всё не будет так легко. Испугалась красных
глаз и ломаной улыбки Юстаса, ужаса в глазах Йевелин, пьяной дымки во взгляде Ларса. Это
так отличалось от того, чего я привык бояться...
"Хотите поиграть? Ну давайте". Давайте. Жнец вас подери, давайте, давайте поиграем.
Я смотрел на почти карикатурно искаженное лицо Дарлы и думал об этом.
Давайте. Поиграем немножко.
Я рывком распахнул ближайшую дверь и, переступив порог, прислонился спиной к стене.
Не знаю, успела ли она заметить, куда я вошел. Не знаю, что сделал бы, если бы через минуту
она вошла следом и стала... что стала? Снова стаскивать с меня штаны? Я вдруг почувствовал
такое отвращение к себе, что с минуту даже не мог понять, где нахожусь.
А это была оранжерея. Много зелени, пьянящий запах, белые и красные цветы, четкие
силуэты мраморных скульптур. Пышные ветви низко склоняются над окнами, будто живые
ставни. От этого внутри было почти темно.
И еще здесь было очень душно. Тяжелая, приторная пряность экзотических запахов
затрудняла дыхание. Я попытался вспомнить влажный чистый запах лиственного леса - и не
смог.
Я подошел к окну, машинально оттягивая воротник рубашки и чувствуя, как пылает лицо.
Отодвинул ветви, толкнул тонкую резную ставню и привалился плечом к стене, судорожно
вдыхая воздух.
А потом - одновременно - увидел Флейм и услышал это.
Флейм была в окне напротив. В окне комнаты, отведенной мне. Она стояла спиной, но я
ее все равно узнал - по пальцам, судорожно вцепившимся в подоконник. Я знаю эти пальцы
лучше, чем свои. Она как будто пятилась от кого-то и прижалась к самому окну - дальше ей
некуда было отступать.
А это оказалось всего лишь частым эротическим придыханием, доносившимся из
зарослей буйных белых цветов справа от меня. Временами сквозь него прорывался сдавленный
неразборчивый шепот и легкие нервные смешки.
Не знаю, почему я посмотрел туда, откуда они доносились - точно так же, как не знаю,
почему сбежал от Дарлы минуту назад. Теперь, привыкнув к совпадениям, слишком часто
происходившим в моей жизни за последние годы, я склонен считать, что кто-то вел меня. Когда
я бежал от Ржавого Рыцаря, когда избегал Дарлы, когда не хотел смотреть в глаза Йевелин
Аннервиль - кто-то хотел, чтобы я делал всё это.
Я до сих пор не знаю, кто это был.
Но в тот миг он захотел, чтобы я посмотрел направо. И не просто посмотрел - отведя
взгляд от прямой, как струна, спины Флейм, вытянул руку и осторожно отвел в сторону
загораживающие вид зеленые ветви. Приторный запах ударил мне в лицо. Я прикрыл глаза
(словно можно спастись от запаха, закрыв их), а когда снова посмотрел сквозь кусты, то увидел
госпожу маркизу в расшнурованном корсете, роскошные груди которой с чувством и
неподдельным энтузиазмом мял господин менестрель, лишь этим утром смотревший на меня
чужими глазами и спрашивавший, наигрался ли я.
Меня не замечали. Я глазел на них не меньше минуты, интересуясь не столько бюстом
маркизы, сколько состоянием моих несчастных мозгов. Я не верил в то, что видел. Отказывался
верить. А когда понял, что не сплю и не брежу, мне вдруг стало так смешно, что я был
вынужден зажать себе рот ладонью, чтобы удержать рвущийся из горла хохот.
Наигрался. Наигрался, значит, да?
Потом я шагнул вперед - отпущенная ветка больно хлестнула меня по щеке - и пошел к
ним. Они опомнились, когда я был уже в двух шагах. Йевелин подняла глаза первой. И - о
боги - улыбнулась мне.
Я отвел взгляд, схватил прилипшего к ней Юстаса за шиворот и дернул назад с такой
силой, что сшиб его с ног
Паника на его лице мгновенно сменилась злостью, как только он меня узнал. Вскочив, он
отступил, смеряя меня взглядом, полным чего-то, что я мог назвать только ненавистью. Я на
миг ощутил разочарование. Мне-то казалось, что это снова тот же Юстас... Тот, которого я
оставил в Лемминувере, велев присматривать за Паулиной. Юстас из той жизни. Из той игры.
А у этого Юстаса по-прежнему были красные глаза. Этого Юстаса я не знал.
Но тогда это для меня еще ничего не меняло.
- Вы в своем уме? - спросил я, и мой голос прозвучал гораздо ровнее, чем я мог
надеяться.
Йевелин снова улыбнулась, совсем слабо. Она свела края корсета обеими руками, но
выглядело это не как жест стыдливости, а как еще большая провокация. Я невольно взглянул на
то, что пытались спрят
...Закладка в соц.сетях
