Жанр: Фантастика
Песни петера сьлядека
...ядя, как покупатель вешает на место седьмую по счету
лютню. Неприязненно буркнул:
- Синьор привереда?
- Вы понимаете, - смутился Петер, - я... Хотелось бы звучания...
Бородач откровенно расхохотался:
- Какого именно звучания!? Синьор хотел бы лютню работы Вазари? Романе? Самого
Пазотти?
Петер не вполне понял суть насмешки.
- Понимаете, я бы хотел... примерно так...
Он развернул тряпицу, извлекая свой видавший виды инструмент. И увидел: у
владельца мастерской медленно отвисает челюсть. Бородач стал удивительно похож
на маэстро д'Аньоло:
- Мамма миа! Дай! Дай сюда, варвар!..
Пожав плечами, Петер исполнил просьбу. Раздумывая: не отдать ли старушку в
ремонт? Наверняка дешевле выйдет.
- Клеймо! Где клеймо?! Наверное, оно было здесь... Дикари! Тупицы! Кто издевался
над этим шедевром?!
- Это не я! - поспешил на всякий случай заверить Петер. - Я ее берег, мне без
лютни хоть в могилу! Если вы про обгорелое пятно, так я ее уже с пятном купил...
- Где? Где купили?
В глазах бородача метался отблеск безумия.
- На ярмарке в Болеславце. У кузнеца Ковальчика.
- У кузнеца?! Зачем кузнецу лютня?!
- Вот и он ругался: мол, на кой она мне? Забирай, парень, даром отдаю. А сам,
гад, цену заломил! - еле-еле за одиннадцать грошей сторговались. Он пятнадцать
хотел. Где ж это видано: за старую лютню - пятнадцать грошей?!
- Одиннадцать гро-чей?
Петер быстро прикинул в уме:
- Ну... примерно полтора скудо по-вашему.
- Полтора скудо?! Полтора скудо?! Бандито, бандито монструозо!!! Джузеппе! - от
вопля темпераментного хозяина у бродяги заложило уши. - Беги сюда! Мадонна,
полтора скудо!
Из задней двери возник второй бородач - точная копия первого.
- Чего орешь, Антонио?
Антонио сунул ему в руки лютню, и в мастерской надолго повисла мертвая тишина.
- Откуда?! - с трудом каркнул наконец Джузеппе.
- От кузнеца! От грязного, вонючего кузнеца! Вот этот принес... Молодой человек,
вы хоть знаете, что родились любимчиком Фортуны?
И, не дожидаясь ответа:
- К сожалению, клеймо уничтожено, но рискну предположить: это ранний Пазотти!
Подлинный Дель Дьябло, еще до раскаяния!..
Джузеппе судорожно кивнул.
- Ей нет цены! К тому же она очень неплохо сохранилась. Я вижу, вы достойно
обращались с сокровищем...
Петер вспомнил, как вместе с "сокровищем" мок под проливным дождем, как шел из
города в город в лютый мороз, как однажды забыл инструмент у жарко натопленной
печи, как вечно хотел сменить тряпицу на кожаный чехол, но не собрался...
- Заклинаю вас, молодой человек: ни за какие деньги не продавайте эту лютню!
Если хотите, мы с братом приведем ее в порядок - она еще послужит и вам, и вашим
детям!
- Сколько... Сколько это будет стоить?
Бородачи замахали руками, точно два ветряка.
- Ни единого сольдо, синьор! Отреставрировать раннего Пазотти... Мы готовы
доплатить за оказанное доверие!
Возвращаясь в консерваторию, Петер долго думал о том, что довелось ему услышать
перед уходом из мастерской. Если верить братьям, великий Иеронимо Пазотти к
сорока годам раскаялся в заблужденьях молодости и отринул гнусное прозвище.
Кстати, скромный интерес Святейшего Трибунала весьма поспособствовал раскаянью
маэстро. Сделанные им ранее инструменты куда-то исчезли, их пытались отыскать,
но безуспешно. Особенно искали первую лютню Дель Дьябло, прозванную "Madonna
Luna", то есть "Капризная госпожа". Говорили, что "Madonna Luna" понуждает
владельца к вечным скитаниям. А если владелец противился, задерживаясь на одном
месте, - лютня меняла хозяина. Красивая легенда, Петер еще решил написать песню
о дебюте грешного Дель Дьябло...
Новая лютня, взятая на время ремонта, доверительно жалась к боку. Ей очень
хотелось понравиться, стать своей. Извини, милая, не получится. Петер Сьлядек -
однолюб. Даже если великий Пазотти никогда не касался моей старушки. Речь о
другом.
Он и сам не знал, о чем речь.
Маэстро д'Аньоло на следующий день чуть не сошел с ума, обнаружив в руках Петера
новую лютню. Однако, узнав, что старый инструмент отдан на реставрацию,
успокоился. Большие деньги, между прочим, сулил, если Петер уступит лютню ему.
Чудовищно большие. Невозможные.
- Извините, маэстро, - удрученно потупился Петер Сьлядек. - Извините. Хотите,
выгоните меня взашей?
Д'Аньоло выгонять не стал.
По берегам канала загорались фонари. Знакомые ступени, уходящие под воду.
Гондольер зажигает светильник на носу, во избежание столкновений, и лодка
бесшумно отчаливает. Теперь пересечь пустынную в это время Пьяцца Сан-Марко, где
над тобой нависает почти невидимая сейчас пятикупольная громада собора с
четверкой бронзовых коней над центральным порталом, свернуть к Пьяццетте, где
днем шумит многолюдный рынок, нырнуть в узенькую улочку - и вот она, мастерская.
Кстати, и гостиница, куда надо доставить ноты - совсем рядом.
- Добро пожаловать, молодой человек! Прошу вас...
Сьлядек остолбенел. Лютня в руках Антонио (или Джузеппе?!) сияла новеньким
лаком, былые потертости исчезли, от царапин и горелого пятна не осталось и
следа. Петер с замиранием сердца принял инструмент, с трепетом коснулся струн, -
вдруг вместе с разрухой ушло и звучание?! Нет. Близнецы свое дело знали. Мало
того, категорически отказавшись от платы, пускай символической, они выдали
Петеру новенький, специально прожированный от сырости и дождя, чехол из кожи.
Ну, уж за чехол Петер все-таки всучил им деньги, хотя пришлось потрудиться.
В итоге запоздал с доставкой нот.
- Почему так поздно? - скривил губы ученик маэстро.
- Прошу прощения, синьор! Нотопечатня не справляется с заказами... Я сразу! Я
спешил!..
Но спесивец махнул рукой, и Петер, поклонившись, вышел. Он было направился к
арке, ведущей в гостиничную тратторию, откуда вкусно тянуло жарким, луком и
бобовой похлебкой, как вдруг чутье, выработавшееся за годы странствий, толкнуло
бродягу в угольную тень под ближайшим карнизом. Поначалу он ничего не разглядел.
Позже, когда глаза привыкли к темноте, всмотрелся, - и понял. В арке прятались
люди.
Звякнуло оружие, донеслась тихая брань.
Петер Сьлядек отделился от спасительной стены, намереваясь дать деру, но тут
хлопнула дверь гостиницы. Над дверью горел фонарь, и в его свете лицо вышедшего
человека показалось знакомым. Да, конечно: они с консерваторским поваром идут к
рынку, а навстречу шествуют двое мужчин, - высокие, жилистые, оба при шпагах, в
строгих темных камзолах и узких штанах, заправленных в сапоги. Который повыше -
совсем седой, а у молодого кудри черные, как смоль. Повар дергает Петера за
рукав: "А это, Петруччо, маэстро Ахилл Морацци, знаменитый учитель фехтования. С
сыном. Видал?!" Отец и сын проходят мимо. И услышанный краем уха разговор через
неделю: "Слыхал? - кинжалом! В спину! Теперь в Братстве грызня начнется, кому
верховодить..."
Только что из гостиницы вышел сын убитого маэстро.
Наверное, Петер поступил глупо. Убийцы не любят лишних свидетелей. А жизнь -
прекрасная штука для тех, кто живет по уму и не хочет умереть дураком.
Впрочем, для остальных жизнь тоже прекрасна.
- Синьор! Стойте! Там засада!
Морацци даже не повернул головы на крик. Но шаг его стал птичьим, унося тело в
сторону. Что-то глухо лязгнуло о стену. "Нож", - догадался Петер. Самое время
было задать стрекача, но ноги приросли к мостовой.
- Зря, Чезаре. Это ведь не папаша. - Темнота под аркой выплюнула гибкую,
танцующую фигуру. Позади нее, предвещая шторм, рождалась смутная волна: убийцы
подтягивались ближе. - Молокососа я прикончу сам, лицом к лицу.
- Дядюшка Бертуччо? - в голосе Морацци-младшего звучала спокойная издевка. -
Отца, значит, лицом к лицу не сумел? Пришлось в спину?
- Ты стал остер на язык, племянничек! Раньше за тобой такого не водилось...
- Люди с возрастом меняются, дядюшка. - Фонарь над входом качнулся от порыва
ветра, и Петеру почудился высверк клинков. - Тебе не рассказывали об этом?
- Ты побледнел, племянник? Ты ведь всегда был трусом и слюнтяем!
- Бледность не порок, дядюшка. Но что может быть хуже бесчестья?
Слова-выпады, слова-защиты, слова-контрудары - жалящие точно и безжалостно, как
бритвенной остроты клинки из миланской стали. Этот поединок дядюшка Бертуччо
явно проигрывал. Петер прозевал момент, когда шпаги зазвенели по-настоящему, а
не в его разыгравшемся воображении. Виной тому был не слабый свет фонаря: он
попросту опаздывал взглядом за движениями бойцов. Казалось, они продолжают
исходный спор, но с оружием в руках. Доводы в этом споре были поистине
убийственными, в прямом смысле слова. Вскоре тяжелая шпага Морацци-младшего с
влажным всхлипом вошла в грудь Бертуччо.
Сын покойного маэстро выдернул клинок и повернулся к остальным.
"Боже, это прекрасно!" - бродяга окаменел от испуга, смешанного с восхищением,
слушая гимн смерти под аккомпанемент стали. Вспомнилась площадь Вроцлава, где
фигляр подзуживал толпу перед потехой, отпуская шуточки в адрес сразу пяти-шести
стоявших в первом ряду горожан. И успевая отвечать всем, да так колко, что
бедняги терялись, не зная, чем поддеть фигляра в ответ. Зрители со смеху
покатывались. Только сейчас никто не смеялся, и зритель был всего один,
случайный. Но Морацци, подобно фигляру-острослову, играючи отвечал своим
противникам, опережая, ускользая, - его шпага и выхваченная из-за пояса дага
плели точные, лаконичные фразы, понуждая убийц к косноязычию: один с криком
схватился за плечо, другой сложился пополам, третий отступает в темноту, но не
выдерживает, - поворачивается спиной, бежит...
На ватных ногах Петер приблизился к победителю, дико озиравшемуся вокруг.
- Вы живы, синьор?
- Я - твой должник, лютнист... Проклятье! У меня бедро располосовано. Помоги мне
дойти до траттории...
- Конечно, синьор! Обопритесь на меня.
Траттория пустовала, лишь за крайним столом в углу спал прилично одетый
забулдыга. Мигом объявился хозяин, крикнул служанке принести чистого полотна и
горячей воды. Подсобил раненому опуститься на скамью.
- Пошлите в палаццо семьи Морацци, на Сан-Пьетро. Скажите: Ахилл вернулся. Пусть
пришлют кого-нибудь. И дайте вина. Мне и моему другу... Как тебя зовут, лютнист?
- Петер, синьор.
- Мне и моему другу Петруччо.
Началась суматоха. Служанка с женой хозяина, охая и причитая, перевязывали
раненому синьору ногу; еще одна колотая рана обнаружилась на плече. А синьор тем
временем пил. Много. Залпом. Не спеша закусывал.
Потом обернулся к Петеру:
- Ты видел? Ты все видел?!
- Да...
- Рассказывай!
- Сначала вы бранились с этим... с Бертуччо. У вас язык, что бритва, синьор! Ему
нечего было ответить, и тогда он напал на вас. Дальше вы его убили. Очень
быстро. Тогда остальные кинулись на вас...
- Стой, лютнист! Ты ошибаешься! Бертуччо сразу напал на меня! Мы с ним дрались...
После остановились, стали спорить, пререкаться! Но я сразил его своими доводами.
А позже и остальных.
- Вы действительно сразили их, синьор! Но не доводами, а шпагой!
- Ты уверен, Петруччо? Ты точно уверен?! - Морацци-младший придвинулся к Петеру
вплотную, ухватил за отвороты куртки. Кажется, он был изрядно пьян. Или на грани
сумасшествия.
- Разумеется, синьор!
Раненый замолчал, обмякнув на скамье. Долгое время смотрел в одну точку, прежде
чем заговорить снова.
- Значит, вот ты каков, дар Квиринуса!
- Простите, синьор?..
- Ты не понимаешь? Конечно, ты не понимаешь! Я и сам лишь смутно догадывался, но
теперь... Я расскажу тебе, Петруччо! Я пьян, я потерял много крови, - слушай
исповедь безумца!..
Он был признанным лидером "Братства Сан-Джорджо", обладателем права
беспрепятственно пересекать границы, потому что мастера клинка нужны многим.
Он был Ахиллом Морацци, в прошлом - одним из троицы любимых учеников
прославленного Антонио Гвидо-де-Лукко, ныне же свободным и независимым
гражданином Венеции, обеспеченным вполне достаточно, чтобы брать в науку по
собственному выбору и отказываться от заказных поединков, иначе говоря, убийств
по найму.
Он был виртуозом меча, гением шпаги, властелином даги и кинжала, любимцем
алебарды, и даже лишенный оружия он был страшен.
Он - был.
Вчера маэстро Ахилл пал от предательского удара в спину, нанесенного из вечерней
мглы, близ набережной канала Ла-Наве. Знающие люди полагали, что убийцы не
являлись посторонними для синьора Морацци, заранее снискав его доверие, ибо
трудно предположить гибельную небрежность в столь искушенном маэстро. Но люди,
особенно знающие, предпочитали держать язык за зубами: у покойного есть близкие
родственники, включая родного сына, есть преданные ученики и друзья семьи, а
значит, найдется, кому посвятить жизнь мести, по закону долга и крови.
Кроме того, способный расправиться с маэстро Ахиллом не пощадит болтунов.
Вдова Джулия, урожденная Пьячетти, на похоронах не уронила даже слезинки.
Закутавшись в черную накидку, прямая и строгая, она смотрела вдаль, и
собравшиеся остерегались пересечь линию ее взгляда, - как раньше трепетали под
строгим взглядом самого Морацци. Рядом с вдовой молчал сын маэстро, подобно отцу
носящий имя Ахилл. Морацци-младший, он чувствовал, как приставка "младший"
вытекает из его фамилии, словно кровь из жил. Отца больше нет. Отец мертв. Отец
незримо ждет за спиной, вопрошая: "Ну? Что же ты, сын?!" И из отцовской печени
торчит кинжал: навеки.
Простите, маэстро.
Вы знаете меня лучше всех.
Умереть - да. Но отомстить...
С кладбища они отправились домой. Палаццо семьи Морацци располагалось на СанПьетро,
самом восточном из островов Венеции, и всего одна гондола двинулась
вдоль канала в этом направлении. Родичи, ученики и друзья покойного чувствовали
желание вдовы побыть наедине со своими мыслями; молодому же Ахиллу равно не
мешало бы обдумать дальнейшие действия. Никто не сомневался, что кровь старого
маэстро будет отомщена.
- Мои соболезнования, синьора Джулия...
- Мне очень жаль, синьор Ахилл...
- Ваш муж был...
Слово "был" беспощадно преследовало мать и сына, когда они возвращались на СанПьетро.
Вдова сразу уединилась в верхних покоях с фра Джованни, семейным
духовником, а Ахилл спустился во внутренний двор, служивший еще и местом
занятий. Морацци-старший мог себе позволить такой двор: просторный и тихий. Под
ногами - шершавая плитка. Квадраты: черные и красные. Шесть квадратов - один
полновесный выпад.
Ахилл достал из ножен шпагу: тяжелую, с корзинчатой гардой.
Подумал и извлек из-за пояса дагу.
Было темно, луна беглым каторжником отсиживалась за облаками. Едва светилось
верхнее окно палаццо, да за углом горели свечи в кухне: прислуга сплетничала.
Молодой человек сбросил плащ, зябко поежился. От канала тянуло сыростью. "Дритто
скуалембратто", косой удар в правую ключицу, и, продолжая атаку, резкий выпад
дагой под мышку противнику. Самый сложный вариант: длинный клинок мешает
короткому, и дага, подражая ловкому слуге-пройдохе, должна быть ниже господина,
пропуская его вперед на треть движенья. Теперь отскочить. На две черных плитки:
назад. На две красных: влево. "Аллегро! Аллегро, дьявол тебя забери!" -
явственно послышался раздраженный голос отца. Ахилл-младший молча возразил:
"Престо, досточтимый маэстро! Не аллегро - престо..." Он действительно повторил
атаку не быстро, а очень быстро. И еще раз. И еще. Если врагов больше одного,
надо двигаться стремительно, разнообразя уходы бросками в сторону, решаясь на
молниеносные сближенья, - мы не какие-то французишки, мы не чураемся грубой
стычки...
Выглянув в испуге, луна залила двор желтым молоком.
Простите меня, маэстро. Ваш острый глаз проникал глубже, чем многие знатоки
способны достать клинком. Я быстр, силен и ловок. Я достойный сын своего отца.
Разбудите меня ночью, суньте в руку палку от метлы, и я с блеском проделаю вам
все эти "роуэрсо тондо" и "монтанте". Любой клинок, любой темп. Любая глава
вашей книги "Искусство оружия" на выбор. Зрители лопнут от восторга. Так гнилой
изнутри орех выглядит привлекательней остальных. Так под парчой и золотом
скрывается порок, уродство или дряхлость.
Увы, маэстро. Ухожу.
Не держите зла, отец.
- Ахилл? Ты здесь? Поднимись ко мне...
Черный силуэт был плохо различим. Но Ахилл знал: мать там. Строгая, прямая,
бесстрастная. Опустив обе руки на перила лоджии: белое на темном. Он очень любил
мать. Он очень боялся матери.
Он очень ей завидовал.
Поднимаясь наверх, молодой человек отчетливо представлял себе: вдова Джулия,
вернувшись с балкона, стоит возле кресла. Ждет сына. Свеча черного воска, слегка
оплывшая, но по-прежнему яркая. Поодаль, у окна, перебирает четки фра Джованни,
иссохший от постов и ночных бдений. Священник близок к верховному инквизитору
Венеции, вхож в Трибунал, но сейчас это не имеет значения. Он почти святой, но
это тоже неважно. Какая разница, если мать скажет: "Я уже решила, Ахилл..."
- Я уже решила, Ахилл, - сказала вдова Джулия, глядя на вошедшего сына. Взгляд
бойца: пристальный и вместе с тем неконкретный, смазанный. - Святой отец
поддержал меня в моем решении. Ты должен уехать.
- Когда?
- Сейчас. Внизу ждет гондола. Гондольер Якопо - должник святого отца, он будет
держать рот на замке. В порту ты возьмешь лодку. Якопо обещал помочь с верным
лодочником. Перебравшись через лагуну, ты купишь или наймешь лошадь в ближайшем
городке.
- Куда мне ехать?
- В Верону. У Антонио Гвидо-де-Лукко было три ученика: Джакомо Сегалт, Паоло
Карпаччо, прозванный Непоседой, и твой отец. Однажды они поклялись друг другу в
вечной дружбе. Собственно, фехтовальное "Братство Сан-Джорджо" основали именно
эти трое. Сегалт воевал с турками, попал в плен, и больше о нем никто ничего не
слышал. Твой отец... - вдова на миг запнулась. Сухие глаза ее блеснули страшно и
остро, отчего в углу заворочался чуткий к таким переменам духовник. - Твой отец
умер. Ты доберешься до Вероны и найдешь маэстро Паоло. Непоседа приютит сына в
память о старой клятве. Вот сопроводительное письмо. Вот перстень-печатка твоего
отца. Дорожные сумки я собрала, они лежат в гондоле. И еще: кошель с деньгами и
два векселя на имя веронских банкиров. Эти векселя оплатят где угодно.
- Я еду за помощью? Или бегу?
- Ты бежишь. Позор не кровь. Через год-другой разговоры утихнут...
- А школа? Школа отца?!
- Школу возглавит твой двоюродный дядюшка Бертуччо. Он молод, всего на девять
лет старше тебя. Бертуччо давно ждал этого дня. - Духовник шагнул вперед, ибо
лицо вдовы внезапно напомнило лик демона. Но маска бесстрастности почти сразу
вернулась, скрывая истинное состояние Джулии. - Время залечит раны, и ты сможешь
вернуться.
Вдова лгала, зная, что сын это понимает.
- Дядюшка Бертуччо?!
- Замолчи! Я ничего не хочу слышать! Отправляйся!
Джулия замахнулась на сына веером, словно мечом.
Ахилл-младший ощутил, что рубашка становится мокрой. Проклятье, родившееся
вместе с ним, вступало в свои права. Крик матери отозвался дрожью в коленях,
головной болью, ледышкой в желудке. Это был не страх: страх иногда толкает на
бешенство сопротивления. Это было нечто иное. Давно знакомое. Привычное, как
бывает привычна хромота или подслеповатость, Бледность залила щеки, обожгла
холодком. Лучше уехать в Верону, стать изгнанником, оставить душу отца
неотмщенной, обречь себя на насмешки, лишь бы не чувствовать жаркой волны ярости
и гнева, грозящей захлестнуть, накрыть с головой. Есть тысячи аргументов против
отъезда, есть долг и честь...
Маэстро, простите меня.
И ты, матушка, прости. Впрочем, ты простила заранее.
Вы оба понимаете, почему я соглашусь.
- Да. Я уеду. Прощайте.
Ночь приняла беглеца в зябкие объятия. Якопо оказался молчуном, за что Ахилл был
благодарен гондольеру. Вода плескалась у борта гондолы; вскоре она заплещет у
борта лодки "Куртизанка Мариэтта". Мерное движение в темноте успокаивало. Рана
превращалась в язву - вечную, болезненную, не поддающуюся лечению. Впрочем, с
язвой можно жить. Долго, очень долго.
Я бегу?
Да, я бегу.
А дядюшка Бертуччо возглавит школу. Закажет портрет отца в студии Тициана
Вечелли, подарит вдове на годовщину смерти. Он давно ждал этого дня, мой
молодой, мой опытный, мой замечательный дядюшка. В сущности, покойный маэстро
для того и приблизил Бертуччо, заменяя в последнем недостаток таланта избытком
труда, чтобы однажды родич сменил благодетеля на поприще фехтования. Ахилл
прекрасно знал планы отца касательно дядюшки Бертуччо. Пожалуй, единственный,
кто действительно знал правду, - все прочие полагали сына будущим преемником
отца. А запрет Морацци-старшего на участие наследника в вольных боях, равно как
и в испытаниях на членство в Братстве Сан-Джорджо, считали мерой
предосторожности, призванной в первую очередь охранить наивных забияк. Пробьет
час, и молодость станет зрелостью, явившись в полном блеске...
Люди иногда бывают удивительно наивны.
Солнце едва позолотило кроны олив, когда Ахилл Морацци продолжил путь верхом: на
запад, через Падую и Виченцу, где можно будет отдохнуть, заночевать, сменить
уставшего коня на свежего. Планы молодого человека сбылись лишь частично: утолив
голод в харчевне на окраине Падуи, он спросил дорогу у птицелова, сказавшегося
знатоком дорог, но то ли птицелов напутал, то ли сам Ахилл ошибся, взяв южнее,
потому что до Виченцы всадник не добрался. Сперва вокруг тянулись виноградники и
дубовые рощи, позже местность стала гористой, и вечер застал Морацци-младшего в
скалах. Надежда обнаружить чье-нибудь жилье таяла с каждой минутой, конь фыркал,
беспокойно косясь по сторонам. Тропинка сделалась узкой, запетляла, круто
взбираясь наверх. В сущности, ночлег под открытым небом мало смущал Ахилла, но
когда сбоку открылся зев пещеры, он с радостью спешился. Призраки? демоны? -
полно вам! В наш просвещенный век...
Вскоре разгорелся костер. Пещера оказалась большой, вместив всадника и коня, а
добрый глоток вина из фляги сделал жизнь если не прекрасной, то относительно
приемлемой.
Насколько может быть приемлема жизнь беглеца.
Есть не хотелось. Ахилл привалился спиной к пористому, удивительно теплому
камню; закинув руки за голову, огляделся. Блики огня умелой кистью живописца
водили по стенам, оживляя, мороча, превращая пещеру в дело рук человеческих.
Молодой человек сощурился: нет, шутки огня тут ни при чем. Из противоположной
стены выступали остатки колоннады. Круглые бока выщерблены, капители местами
осыпались, сгладились, но игра света и теней придала зрению исключительную
резкость... И свод над головой выглядел слишком правильным и гладким, чтобы это
оказалось случайностью.
Встав, Ахилл подбросил в костер хворосту из заранее собранной вязанки.
Обернулся.
Камень, к которому он так беззастенчиво привалился, был грубо обтесан в виде
трапеции. А в трех шагах за камнем...
- Приветствую вас! - Ахилл иронично приподнял шляпу, раскланиваясь. - Надеюсь,
вы не в обиде на незваного гостя?
Статуя молчала. Ей уже много лет было не до обид. От мраморной скульптуры
остался лишь торс, руки и ноги давным-давно откололись, превратись в песок под
жерновами времени, но широкие плечи и мышцы, достойные гиганта, выдавали в
изваянии мужчину. Воина, бойца. О том же свидетельствовали остатки шлема на
изуродованной до неузнаваемости голове: сохранился левый нащечник, часть
забрала, а высокий гребень остался практически целым, придавая статуе нечто
петушиное.
Лицо у хозяина пещеры отсутствовало. Выбоины, трещины, обломок носа без ноздрей.
Вместо рта - кривой раскол.
Молодой человек поймал себя на сочувствии. На миг показалось: такая же судьба
ждет его самого в Вероне. Одиночество, замкнутость. Потерять лицо, подобно
мраморному истукану, лицо, которое скульптор-жизнь тщательно воплощал своим
резцом, - скучать без цели и смысла, год за годом, никому не нужный, всеми
забытый...
- Я утром уйду, - Ахилл шагнул вперед, коленями упершись в алтарь. Сейчас он
понимал, что камень, послуживший ему изголовьем, когда-то был алтарем, а пещера
служила обиталищем местному божеству или гению здешних краев. - Прощу разделить
с несчастным беглецом его скудный ужин.
Брызги вина упали на щебень и песок. Хотелось сказать: к ногам статуи. Но
истукан потерял ноги задолго до рождения некоего Морацци-младшего. Краюха хлеба
вскоре легла на алтарь, рядом с ломтем окорока. Умом Ахилл понимал, что
совершает поступок, мало подобающий доброму христианину, что фра Джованни не
одобрил бы такого поведения, сочтя его бесовским наваждением, - простите меня,
святой отец, вы не бежали в ночь и обреченность, вы не теряли лица, зная, что
лишены возможности отдать долг крови, что способны умереть, но умереть не менее
стыдно, чем бежать, бежать, бежать, подчиняясь матушке и собственному уродству,
вашим единственным собеседником, молчаливым попутчиком не была статуя с
изъязвленными чертами...
Помедлите обращаться в Трибунал, фра Джованни!
Дайте слово адвокату! - пусть даже адвокату дьявола.
Вызывающе рассмеявшись, молодой человек отошел к противоположной стене.
Закутался в плащ, опустился на землю рядом с центральной колонной. Впитывая
тепло костра, он думал, как хорошо было бы заснуть и никогда не просыпаться.
Через сто лет случайный прохожий зайдет в пещеру, найдет статую, алтарь, у входа
- конский скелет, у дальней стены - костяк человека, и станет ломать голову:
кто, зачем, откуда?! А если прохожий останется на ночлег, то я непременно явлюсь
ему во сне. Начну стенать, заламывая руки, умолять отправиться в Венецию,
передать моей матушке... ах да, матушки к тому времени уже не будете живых...
- Глупости, - сказала статуя. - Только привидений мне тут не хватало. Утром ты
уберешься отсюда ко всем чертям. Понял?
- Не надо ночью поминать чертей, - строго возразил Ахилл, прекрасно сознавая,
что спит. Пламя костра раскачивалось в мягком ритме, напоминая гибких танцовщиц
из Неаполя, пещеру насквозь пронизывал теплый, золотистый свет, пахнущий
свежеиспеченной булкой, а коня у входа не оказалось вовсе. Конь благодушествовал
в собственном, лошадином сне, где сочная трава, хрусталь родников и молодые
кобылицы окружали бедное животное в изобилии, предлагая насладиться.
Статуя пожала плечами:
- Поче
...Закладка в соц.сетях
