Жанр: Фантастика
Песни петера сьлядека
...-
хотя теперь джинн бил его гораздо реже, и даже изредка подбадривал:
- Крепись, друг мой! Ты на правильном пути! Скоро твои муки принесут плоды!..
"Ну конечно! Если человека дубасить дважды в день, то сам Иблис обретет плоды
праведности!" - думал про себя купец, втайне мечтая избавиться от ненавистного
джинна. Наконец он решился. Первый визит Джаммаль нанес известному заклинателю
духов, жившему на южной окраине Влеры.
- Шарлатан, - уверенно заявил Абд-аль-Рашид, едва они переступили порог. - Он
меня в упор не видит.
- А он тебя, не глядя, отвадит! - шепотом возразил купец. Впрочем, без особой
надежды.
В ответ джинн лишь презрительно хмыкнул.
Абд-аль-Рашид оказался прав: заклинатель исплясался до потери сознания, закоптив
весь дом вонючими куреньями, но домой купец ушел вместе со своей Совестью.
Впрочем, Джаммаль теперь хватался за любую соломинку. Посетил окрестных
колдунов, знахарей, отшельников, обращался к мулле, к лекарю... И видел: они не
верят. Притворяются. Норовя вытянуть из душевнобольного простака побольше денег.
Купцу уже не требовались едкие комментарии джинна, чтобы это уразуметь.
Однажды во Влере остановился проездом известный маг Хуссейн аль-Мурали -
прослышав о его визите, купец опрометью кинулся к магу. Джинн двигался рядом,
хмуро косясь на подопечного и бурча: "Не стыдно? Я тебе добра желаю, а ты...
Неблагодарный!" Время от времени он отвешивал Джаммалю подзатыльник.
Купец упорно не отвечал.
Великий волшебник только раз взглянул на Джаммаля - вернее, через его плечо, -
слегка побледнел и поспешил отступить от купца подальше. Словно от прокаженного.
А затем твердо заявил:
- Зря явился. Ничем помочь не могу.
- Но ведь царь Сулейман умел заточать джиннов! - в отчаянии возопил купец, видя,
что надежда, едва сверкнув, грозит рассеяться. - Я заплачу! Я осыплю тебя
золотом!
Маг развел руками:
- Увы, почтеннейший. Я не царь Сулейман.
- Но как мне от него избавиться?!
- Не знаю. Другой бы стал обманывать тебя, а я скажу честно: не знаю. И если
кто-нибудь заявит, что в силах тебе помочь, плюнь в глаза этому лгуну!
- А убить? Убить его можно?! - в отчаянии выкрикнул купец, чувствуя, как от
укоризненного взгляда Абд-аль-Рашида по коже бегут мурашки.
- Говорят, джиннов убивали зачарованным оружием. Если рана достаточно серьезна,
огонь, заменяющий им кровь, вытекает наружу, - и джинн превращается в горстку
пепла.
- Где?! Где мне найти такое оружие?!
Странное чувство не покидало купца. Удивительное чувство. Непривычное. Вон,
кровь бросилась в лицо, и на сердце скребут кошки. Заболел, что ли?
- Извини, почтеннейший, - пожал плечами маг. - Если б я знал...
Дверь закрылась.
Однако у этого разговора, видимо, оказался свидетель с весьма чуткими ушами и не
менее длинным языком. Потому что уже на следующий день к Джаммалю заявился
торговец антиквариатом и принес ржавый кинжал, уверяя, что кинжал заговоренный,
и им любого джинна зарезать - раз плюнуть. Следом народ повалил толпами,
предлагая купцу разнообразный хлам по баснословным ценам. И каждый клялся
памятью отца и честью матери, что именно его оружием можно выпустить джинну его
огненные кишки. Глядя, как Джаммаль выставляет вон очередного пройдоху, Абд-альРашид
лишь брезгливо кривился: "Вот у них точно совести нету!"
В конце концов купец решил уехать из Влеры в малый домик на побережье, на
гористом полуострове Карабуруни, что ограничивал с юго-запада Влерский залив.
Дела он оставит на старшего сына, а сам отдохнет. Постепенно слухи улягутся,
волнение сгладится, и можно будет вернуться, как ни в чем не бывало. А джинн... Ну
что - джинн? Джаммаль, как ни странно, успел слегка привыкнуть к постоянному
присутствию Абд-аль-Рашида. Правду говорят, что человек привыкает ко всему.
- Молодец, - одобрил его намерения джинн. - Отдохни, о душе подумай. Неплохо
было бы также совершить хадж в Мекку. Но это потом.
Неделю Джаммаль просто отдыхал, ничего не делая и приходя в себя от безумия
последних месяцев. Слуг он поспешил отослать, оставшись в уединении, если не
считать присутствия джинна. Однако подобное отшельничество вскоре наскучило
деятельному от природы купцу, и он принялся все чаще заводить беседы с Абд-альРашидом.
Ранее презиравший сказки, сейчас купец охотно слушал рассказы джинна о
былых временах, о его службе у царя Сулеймана; правда, о причине заточения в
амулет джинн предпочитал помалкивать. Песчаный берег, где они теперь бродили
вдвоем, пустовал, Джаммаль мог не опасаться, что их беседы кто-нибудь услышит,
вновь сочтя купца умалишенным. Кроме того, равномерный шум прибоя успокаивал,
возвращая душевный покой и погружая в созерцательное состояние, чего раньше за
купцом не водилось.
Однажды они забрели дальше обычного.
...Из песка торчал наполовину засыпанный кувшин. Пробка его была залита красной
смолой с оттиском какой-то печати. Купец присел на корточки, вгляделся. Письмена
на печати очень напоминали закорючки на пластинке амулета, в котором томился
Стагнаш Абд-аль-Рашид.
- Не открывай! - закричал джинн.
- Это еще почему? - с подозрением осведомился Джаммаль. Рассудок подсказывал:
следует поступать назло Абд-аль-Рашиду. Хуже не будет, а лучше...
Всякое возможно!
- Не надо, прошу тебя... Мало ли кто сидит в этом кувшине?
Купец презрительно фыркнул:
- Эх ты, Совесть! Как тебя освобождать, так прямо бегом беги, а как другого
горемыку - так "мало ли кто"?! И не стыдно?!
Джинн потупился. На смуглом лице его отразилась внутренняя борьба, но минутой
позже глаза Раба Справедливости просветлели.
- Ты прав, о спаситель. А я не прав. Если сердце тебе подсказывает, освобождай
узника без трепета! И прости меня за мои глупые советы!
Смола трескалась под ударами крупной гальки. Слегка поднатужась, купец выдернул
пробку. Поднял заранее откопанный кувшин, перевернул. Похлопал по донышку.
Потекла мутная жижа.
- Ишь, дрянь... Наверное, вино скисло.
Лужа под ногами дрогнула, свернулась клубком. Миг, - и колченогий карлик
приплясывал перед оторопевшим Джаммалем. Волосы карлика торчали иглами, рот
растягивался до ушей, обнажая редкие, но острые зубы.
- О Сулейман ибн-Дауд! - возопил карлик, обеими ручонками протирая физиономию. -
Прости меня, о великий!
Купец отошел в сторонку, ибо от карлика явственно воняло.
- Тогда ты прости меня, - не дождавшись ответа, продолжил узник кувшина, - о
Асаф ибн-Барахия, визирь Сулейманов!
В следующую минуту Джаммаль поймал косой, исполненный злой насмешки взгляд
карлика, и понял, что тот попросту издевается. Карлик тоже сообразил, что
разоблачен, перестав молить о прощении. Насупил реденькие бровки:
- Что, глупец? Приятно чувствовать себя Сулейманом?! А ведь я все слышал... Ладно,
в конце концов, ты сам выбрал свою судьбу.
- Какую судьбу? - купец в недоумении повернулся к Стагнашу Абд-аль-Рашиду, и
сердце вдруг замерло, леденея.
Впервые он видел своего джинна таким.
Строгим и обреченным.
Будто тот собирался шагнуть в пропасть по собственному желанию.
- Уходи, Шахрияш... - сказал джинн по имени Совесть, заслоняя купца.
- Ну, так сразу и уходи! - расхохотался карлик, надувая щеки, отчего сразу стал
похож на жабу. - Лучше ты убирайся, Стагнаш, пока я добрый. Ты ведь никогда не
был бойцом. А этот дурак пускай встретит смерть, как подобает. Сам знаешь: если
бы он освободил меня, взыскуя богатства или власти, - он получил бы требуемое.
Но он открыл кувшин из добрых побуждений! Ха! Из сострадания! Х-ха! Из
милосердия! Хо-хо-хо! И я оплачу его милость сполна!
- Как ты, такой большой, сумел поместиться в таком маленьком кувшине... -
забормотал купец, судорожно вспоминая полузабытые сказки детства, но оба джинна
не обратили на него внимания.
Лишь карлик выразительно покрутил пальцем у виска.
- Уходи, ифрит, - твердо повторил Раб Справедливости. - Я очень прошу тебя. Всетаки
он - твой спаситель.
- Молодец Сулейман, что тебя заточил, - оборвал его карлик, становясь ростом с
Джаммаля и продолжая расти. Руки Шахрияша набухли мышцами, клыки выдались
вперед, и вдоль хребта побежала, топорщась, кабанья щетина. - Меня зря, а такую
пакость, как ты, еще раньше надо было. Правильный ты слишком. Раздражаешь.
Последний раз спрашиваю: уйдешь?!
Стагнаш Абд-аль-Рашид лишь отрицательно покачал головой.
Через минуту, когда огненный смерч и бешеный водоворот столкнулись на берегу,
купец едва успел отползти прочь, под защиту скал. Наверное, он на время лишился
чувств, ибо схватку джиннов умели наблюдать без трепета лишь герои древности, а
Джаммаль не был героем древности, и рассудок купца, некогда трезвый, практичный
рассудок, дрожал озябшим попугаем, пряча голову под крыло. Много позже, открыв
глаза в тишине, более оглушительной, чем недавний грохот, он увидел: мерзкий
карлик, беззвучно изрыгая брань, ползет к нему от кромки берега. Тело карлика
выглядело измятым, словно тряпка для уборки; Шахрияш скрипел зубами, тянул к
купцу оплывающие руки, но песок впитывал ифрита, оплетал темными нитями, - и
вскоре лишь мокрая дорожка указывала путь узника кувшина.
А у блестящего валуна стоял Абд-аль-Рашид. Еще стоял, качался, бился угасающим
языком пламени, но вскоре ноги его подкосились, и джинн упал на песок. Ладонью
правой руки он зажимал шею, там, где у человека проходит яремная жила. Купец
бросился к своему джинну, плача, всхлипывая, с ужасом видя, как из-под пальцев
Раба Справедливости сочится черный дым вперемешку с огнем.
Пепельно-бледное лицо джинна озарилось усмешкой.
- Он сказал правду: я плохой боец...
- Лекаря! - озираясь, закричал Джаммаль, как безумный. - Лекаря!
Вопль его заметался над берегом.
- Не надо лекаря. Я джинн, не человек. Огонь течет в моих жилах, и скоро он
иссякнет. Давай прощаться, о спаситель? Жаль, я не успел... не смог...
- Ты должен жить! - купец не понимал, что говорит, чего требует, но мокрая
дорожка за его спиной высыхала вдвое быстрее, будто второе солнце зажглось
неподалеку. - Ты будешь жить! Я найду способ!.. клянусь, я найду...
Чайки кричали над двоими, оплакивая день, и струйка дыма тянулась к птицам.
Позднее Петер Сьлядек так и не сумел разобраться: в какой момент он заснул? По
всему выходило, что еще в самом начале сказки, и вся история про джинна ему
приснилась. Заодно оставалось неясным, сколько он спал. Час? Два? Больше?! Когда
сон отхлынул, а Петер открыл глаза, - Керима-аги рядом не было. Караван-баши,
судя по гуденью его баса, стоял поодаль и с кем-то беседовал.
Бродяга сел, кутаясь в одеяло.
У дверей обширного помещенья, где он лежал, толпились люди. Керима-агу Петер
узнал сразу, остальные были незнакомы. Щуплый старик, судя по одежде,
ломбардский банкир, возле него - великан-авраамит, похожий на портового
грузчика, но в кафтане менялы и с кошелем на поясе. Вокруг вертелся молоденький
купчик, заглядывая всем в глаза.
- Сьер Фьярелла! Рабби Борух! Вы неверно поняли!.. вы...
Петер узнал голос купчика. Этот человек не так давно утверждал: "Я и мертвого
уговорю!", собираясь взять кредит. Сейчас он выглядел жалким и заискивающим.
- Керим-ага! - ломбардец шагнул ближе к караван-баши, доверительно коснувшись
плеча. - Простите старого Фьяреллу! Я не знал, что новоприбывший караван ведете
вы, а этот... этот молодой человек не потрудился уведомить нас. Хюсен Борджалия,
вы позорите имя собственного отца! Сами понимаете, уважаемый Керим-ага, под ваше
слово мы скупили бы весь невольничий рынок оптом, и процент на займе был бы
минимален!..
В мышиных глазках Хюсена Борджалии мелькнула радость. Так или иначе, кредит
будет выдан. Мелькнула - и погасла, едва к Хюсену повернулся строгий караванбаши.
- Тебе не стыдно, Хюсен? - тихо спросил Керим-ага.
- Я... мне... - залепетал купчик. Петер с изумлением видел, как лицо Хюсена
меняется: из-под маски растерянности и умирающей радости выглядывал обиженный
мальчишка, впервые в жизни сообразивший, что его могут не столько обидеть,
сколько наказать за дело. - Керим-ага, я не думал, что займ...
Караван-баши устало качнул головой:
- Дело не в займе. Сын Мустафы Борджалии, находясь во Вржике, может брать займы
по личному усмотрению. Здесь ты в своем праве. Речь о другом: ты же знал, что я
не вожу невольничьих караванов?
И, словно в подтвержденье сказанного, на миг глянул себе за левое плечо.
Улыбнулся. И еще раз, уже без нажима:
- Тебе должно быть стыдно, Хюсен. Это плохо, когда человек тайком от других
ладит негодные делишки. И это хорошо, когда человеку потом бывает стыдно. Я
говорю смешные, странные, иногда бессмысленные вещи, но ты должен понять меня,
Хюсен Борджалия. Потому что я не могу иначе.
- Он вас понял, Керим Джаммаль, - прогудел великан-авраамит, на два тона ниже
самого караван-баши. - Он вас отлично понял. Не соблаговолите ли сегодня
посетить мой дом? Мириам очень обрадуется. Она часто спрашивает: где вы? Что вы?
А маленький Ицхок...
Слушая их разговор, Петер Сьлядек еще не знал, что пойдет вместе с караваном до
самого Драгаша, а потом обратно во Влеру, пойдет погонщиком, носильщиком,
мальчиком на побегушках, не за жалованье, а за кусок хлеба и возможность идти
рядом с Керимом-агой, временами заглядывая ему за левое плечо. Они простятся на
берегу Влерского залива. Парусная галера "Султан Махмуд" будет отходить от
берега, держа курс в Барлетту, а на палубе застынет столбом тощий, как жердь,
бродяга, прощаясь с караван-баши Керимом Джаммалем. И в утренней дымке, за
спиной Керима-аги, Петеру вновь почудится смуглый джинн, зажимающий ладонью
разорванную шею. Дым струился из-под пальцев Стагнаша, Раба Справедливости, но
джинн улыбался, не спеша умирать, ибо огонь в его жилах не знал завершенья.
Огонь, порой жгучий, порой опасный, но всегда живой.
Так они и стояли на берегу: человек и его вечный спутник.
Джинн по имени Совесть.
Когда-нибудь я сделаюсь седым.
Как лунь.
Как цинк.
Как иней на воротах.
Как чистый лист мелованной бумаги.
И седина мне мудрости придаст.
Когда-нибудь морщины
Все лицо
Избороздят,
Как пахарь острым плугом
Проводит борозду за бороздой.
Я буду сед, морщинист и прекрасен.
Когда-нибудь я стану стариком.
Ссутулюсь,
Облысею,
Одряхлею,
И это время лучшим назову
Из всех времен моей нелепой жизни.
Когда-нибудь, потом, когда умру,
Когда закончу бунт существованья,
Я вспомню этот стих -
И рассмеюсь.
В конце концов, у каждого свои
Мечты...
БЛЕДНОСТЬ НЕ ПОРОК, МАЭСТРО!
"Если вы видели, как бранятся две записные кумушки, встретясь на
Пьяццетте, - слово за слово, сближаясь и отскакивая, с блеском нападая и с
доблестью отражая, молниеносно подыскивая аргументы и сравнения, косвенные
намеки и ложные угрозы, чередуя их с прямыми, беспроигрышными оскорблениями,
плетя кружево брани с мастерством истинного виртуоза, - вы поймете меня, когда я
говорю о подлинном искусстве фехтования".
Ахилл Морацци-младший, комментарии ко второму изданию книги Морацци-старшего
"Искусство оружия", исправленному и дополненному
Прядет, не спит
Седая пряха:
Прах к праху,
Страх к страху...
Ниру Бобовой
- Куда плывем, синьор?
- К гостинице "Тетушка Розина", синьор!
Времени было навалом. В другой ситуации Петер Сьлядек непременно сэкономил бы
десять сольди, выделенных ему маэстро д'Аньоло на дорогу. Однако с острова ЛаДжудекка,
где, благодаря маэстро, Петер обосновался при консерватории, в
центральную часть Венеции по мосту не попадешь. Слишком широк канал, разделяющий
острова. Только на лодке, по-здешнему - гондоле. Увы, придется раскошеливаться.
- С песней, синьор? Всего за пару медяков я спою вам...
- За пару медяков я сам спою вам, синьор!
Вода зажурчала, обтекая борта. Гондольер подмигнул пассажиру, вполголоса мурлыча
"Солнце над крышами", - дескать, не волнуйтесь, синьор, бесплатно! - и Петер,
тихонько подхватив, улыбнулся в ответ. Скрягой он отродясь не был. А здесь, в
Венеции, в его вечно пустых карманах, как ни странно, понемногу забренчали
монетки. Крышей над головой он обеспечен, харчи едва ли не дармовые... Между
прочим, маэстро д'Аньоло сегодня намекнул, что разрешит посещать свою школу
лютнистов. По плечу хлопнул: "Наскребешь деньжат - заплатишь! Эх ты, бродяжья
твоя душа!" Казалось бы, вот оно, счастье! Это тебе не при корчмах отираться,
мешки таскать, когда голос от простуды сел. Живи в тепле-сытости, наслаждайся
всякими "анданте" и "легато"...
Разве плохо?!
Хорошо. Лучше лучшего. Но Петер уже знал, что не останется в школе у
великодушного маэстро. Неделя, от силы две - и он не усидит. Без того задержался
дольше обычного: пошел третий месяц, как Петер Сьлядек ступил с шаткой палубы на
потемневший от времени, изъеденный морской солью настил причала в здешнем порту.
Теперь дорога вновь звала бродягу. Дорога? - или правы чудаковатые мастера,
рассказавшие ему старую легенду?
...О Венеции Петер мечтал давно. Помнится, на Хенингской ярмарке увидал у
минезингера Эрнста кипу засаленных листков, испещренных странными значками -
нотами, услышал, как Эрнст играет: касаясь струн не пальцами, а костяным
плектром; позже, сидя с минезингером в таверне, внимал рассказу о школах
лютнистов в гордой Венеции, колыбели искусств. Вроде бы Эрнст даже учился в
одной из таких школ (пока хватило денег), хотя в последнее верилось мало.
Впрочем, неважно. С той минуты Петер Сьлядек "заболел" Венецией.
И вот - свершилось. Легендарный город на воде, где вместо улиц - каналы, вместо
лошадей и повозок - лодки-гондолы; город купцов и мореходов, стеклодувов и
сукновалов, живописцев и скульпторов, вельмож и фехтовальщиков... Первые дни Петер
бредил местными красотами: Пьяцца Сан-Марко, Дворец дожей, недавно возведенный
Мост Вздохов, палаццо Ка д'Оро и Вендрамин-Калерджи, церковь Санта-Мария
Глориоза деи Фрари с алтарными картинами работы живописца Вечелли... Фасады,
инкрустированные цветным мрамором, ажурные галереи и узорчатые окна, в чьих
витражах радугой вспыхивало солнце. Изогнутые арки мостов, парившие в воздухе и
одновременно отражавшиеся в глубокой, густо-синей воде каналов. Тесные ряды
каменных, сплошь трех-четырехэтажных домов, а над крышами - аромат моря и ясные
глаза неба, где плывет перезвон колоколов, заглушая крики чаек.
Частица удивительного мира, в котором нам выпало жить. Прекрасная, манящая,
доступная и отстраненная, словно местная куртизанка, - но всего лишь частица.
А мир велик.
В свое время, волочась за труппой фигляров из Милана, Петер чуть-чуть
поднатаскался в италийском наречии; вдобавок старался, насколько возможно,
углубить знания на корабле, по пути сюда. Языки давались легко: зная дюжину,
освоить тринадцатый проще простого. Высадившись на берег, он без особых помех
разыскал ближайшую школу лютнистов, а заодно - расположенную поблизости
консерваторию. Консерваториями здесь назывались приюты для сирот и
беспризорников, существовавшие на средства, выделяемые Синьорией, и
пожертвования богатых горожан. В консерваториях детей, помимо прочего, обучали
музыке и пению, готовя из них хористов для многочисленных церквей. Петер аж
обзавидовался: его собственное сиротство прошло рядом с дедом-лирником -
слякоть, холод, подзатыльники... В итоге теперь он все свободное время
околачивался под окнами школы маэстро д'Аньоло, или под стенами консерватории:
запоминал, пытался подбирать на слух, тихо, чтоб не услышали внутри, подыгрывал
разучивавшим псалмы и гимны хористам. Внимал музыкантам на площадях или в
харчевнях, стараясь перенять манеру игры. Впрочем, последнее занятие быстро
забросил: убедился, что сам играет не хуже.
Видимо, истинные мастера брезговали "черной" публикой.
Его догадку неожиданно подтвердил один синьор, когда Петер отважился сунуться в
харчевню поприличнее. Хозяин милостиво кивнул, и бродяга, осмелев, уселся в
углу. Достал инструмент. Не прошло и часа, как в шляпе, брошенной рядом,
зазвенели первые монеты. А ближе к вечеру вышеупомянутый синьор, похожий на
усталого льва, пригласил музыканта за свой стол.
- Вы чужеземец, это сразу видно, - синьор выпятил клочковатую бороду, грозно
взглянув на хозяина. Мигом перед Петером образовалось блюдо куриных грудок в
острой подливе, а следом явился кувшин вина. - Дело даже не в одежде или
акценте. Наши зазнайки скорее откусят себе пальцы, чем унизятся до игры в
харчевне!
Петер счел за благо промолчать, набивая рот курятиной.
- Все готовы душу продать за богатого покровителя! Стать придворным лютнистом
или арфистом у епископа, сенатора, а если повезет, - у самого дожа... Играть для
кучки чванных дураков! Посему настоящая Венеция обречена слушать игру бездарных
ремесленников. Вас это не касается, молодой человек. Вы - приятное исключение в
сонме тупиц.
- Благодарю, синьор... - с трудом выдавил Петер, кашляя. От таких похвал жгучий
соус показался и вовсе огнем. В ответ синьор лишь вальяжно махнул рукой: пустое,
мол.
И неожиданно завершил речь:
- А итог исканий, творческих взлетов... Хотите, я почитаю вам стихи?
- Ага! - Петер навострил уши. Когда еще представится случай услышать стихи из
уст настоящего синьора! Может, удастся сложить на них песню...
Лев саркастически изломал бровь:
- Болячки мне наградой за труды -
Так старый кот-ломбардец, скорбен брюхом,
Рыгает смачно и мяучит глухо -
Да в грудь уперлись космы бороды,
Да ребер изможденные ряды
Торчат наружу, и течет из уха...
Черт побери! Петер ожидал возвышенной лирики, а тут... Он судорожно пытался
запомнить слова. Синьор же продолжал декламировать, пока блюдо с курицей не
опустело; потом пришло время брать в руки лютню и, увлекшись игрой, Петер не
заметил ухода странного синьора.
Зато хозяин заметил.
- Ты хоть знаешь, кто это был? - свистящим шепотом осведомился он у бродяги.
- Я?! Н-нет...
- Микель-Анджело Буонаротти, известный поэт-сатирик! В молодости он работал
скульптором, но бросил занятие ваятеля, полагая его низким. Сам папа Юлий II
приглашал маэстро расписывать Сикстинскую капеллу - куда там! Отказался. Велел
передать: пусть вам всякие Рафаэли живописуют! Своими сатирами он многим мозоли
оттоптал! Только его привечает наш дож...
В итоге Петер действительно подобрал мелодию к стихам язвы-сатирика, которые
сумел запомнить. Не забывая всякий раз объявлять: "Песня на стихи синьора
Буонаротти!" Обычно успех был обеспечен, но однажды музыканта едва не побили:
среди слушателей оказался пострадавший от острого языка Микель-Анджело. Но все
это происходило вечерами. С утра же Петер Сьлядек неизменно объявлялся у школы
лютнистов, где его в конце концов и приметил маэстро д'Аньоло. А тут еще,
посетив консерваторию по просьбе епископа Браманте - дать рекомендации новым
хористам для церкви Санта-Мария деи Мираколи, - маэстро обнаружил, что бродяга
тайком на слух аккомпанирует хору. И, надо сказать, делает это весьма успешно,
используя не традиционный плектр, а совершенно оригинальную манеру пальцовки.
Когда д'Аньоло тронул заигравшегося Петера за плечо, тот едва не подскочил от
неожиданности. Лютня жалобно тренькнула, мелодия оборвалась. "Сейчас
прогонит", - обреченно и почти равнодушно подумал бродяга.
- А ну-ка, любезный! Вот с этого места: трам-пам-парам-па...
Так они и познакомились. Больше часа простояв на улице под консерваторией: Петер
по требованию маэстро играл, играл, играл, а д'Аньоло размахивал руками и
поминал дьяволов. После чего велел "бамбино виртуозо" следовать за ним. В итоге
Петер Сьлядек получил в свое распоряжение каморку под лестницей, ведущей на
второй этаж, а заодно - возможность присутствовать на репетициях хора и
столоваться здесь же, в консерватории. За эти блага он расплачивался колкой дров
для кухни, мытьем полов и исполнением различных поручений. Изредка д'Аньоло звал
Петера аккомпанировать хористам (платные ученики маэстро считали подобное ниже
своего достоинства). Чванство учеников принесло еще одну выгоду: маэстро редко
устраивала игра на слух, и он требовал, чтобы Петруччо играл по нотам. Нот Петер
не знал - волей-неволей пришлось маэстро обучить новичка премудростям
табулатуры. После чего "бамбино виртуозо", узнав, где находится нотопечатня,
наведался туда, приобретя сборник фривольных канцон, каковые не замедлил
включить в репертуар.
Его лютней маэстро заинтересовался примерно через неделю после знакомства. Едва
очередная репетиция закончилась, а юные хористы устремились к выходу из зала,
взгляд д'Аньоло случайно мазнул по инструменту бродяги.
И застыл, словно увидя впервые.
- Мамма миа! Дай! Дай сюда!..
Петеру почудилась дрожь в голосе учителя, но он не придал этому значения. С чего
бы маэстро вдруг заинтересовала старая лютня? Звучала она хорошо, но Петер,
наскреби он денег для покрытия разницы, не задумываясь, обменял бы старушку на
более новый инструмент. А, собственно, почему бы и нет? Здесь, в Венеции, он
малость подзаработал, - может, попытать счастья?!
Вид у маэстро, когда он возвращал инструмент, был странный. Он даже ушел, не
попрощавшись, чего раньше с ним не случалось. А Петером всецело завладела идея
купить новую лютню. Разузнав у консерваторского повара, где находится
мастерская, бродяга направился в указанном направлении. Гондола доставила его
прямо на место - от уходивших в воду гранитных ступеней до мастерской было
недалеко. Пожилой бородач открыл дверь; из-за спины хозяина на Сьлядека пахнуло
канифолью, лаком и свежей древесной стружкой.
- У вас можно купить лютню?
Бородач оценивающе прищурился. Кивнул, посторонившись.
У Петера разбежались глаза: на стенах были развешаны новехонькие виолы, лиры,
флейты, свирели, басовая теорба саженной длины... Лютни! Десятка два, не меньше.
Матовые отблески лака, строгие линии грифов. С молчаливого разрешения хозяина
Петер взял со стены одну, бережно, знакомясь, перебрал струны. Что за напасть?!
На пробу сыграл вступление к легкомысленной паванилье. Первое впечатление
оказалось правильным. Звук у лютни был чужим. Вздохнув, молодой человек виновато
развел руками. Поколебавшись, взял другой инструмент.
Хозяин угрюмо хмурился, гл
...Закладка в соц.сетях
