Жанр: Фантастика
Сказания колдовского мира
... Они пришли с моря, и окаменело лицо отца, когда услышал он о набегах на
прибрежные владения и города. Похоже, пришельцев этих он знал хорошо, и были они
врагами. Отбросил он свою отстраненность и однажды вечером с твердой решимостью
мужа объявил нам и Ауфрике свою неизменную волю.
Он решил отправиться к лорду Вестдейла и предложить свой меч и не только меч -
ведь, исстари зная врагов, мог подсказать он кое-что полководцам и усилить
сопротивление. Не сводили мы глаз с лица его и понимали, что ни слова, ни дела наши не
отвратят отца от выбранного пути.
Встал тогда Элин и сказал, что коль должен идти отец, он последует с ним как
оруженосец. И решимость его была тверда, и суровы были их лица, и словно в зеркале
отражали они друг друга.
Но сильней была отцовская воля: сказал он, что до поры место сына здесь, хранить
он должен меня и Ауфрику. Но поклялся тогда, что вскоре пошлет за Элином, и
согласился тот с решением отца.
Не сразу уехал отец, на несколько дней и ночей засел он в кузнице. Но сперва, взяв
черного пони, отправился в горы. А вернулся с вьюками тяжелых слитков металла,
сплавленных из старинных изделий.
Из металла этого с помощью Калеба сковал он два меча и две тонкие гибкие
кольчуги. Одну отдал Элину, другую - мне. Положив их перед нами, он сказал, и было
понятно, что слова эти следует запомнить и не забывать в грядущие дни.
- Нет у меня ее дара предвидения, - редко упоминал он мать, и никогда по имени,
словно была она великой госпожой, перед которой склонялся он с почтением и
благоговением. - Но приснилось мне, что ждет вас обоих впереди испытание, одолеть
которое можно, лишь перепоясавшись не одной волей и стойкостью, присущей тебе, дочь
моя. Хотя не как с девушкой обращался я с тобой...
Не найдя более слов, погладил он кольчугу, словно платье из шелка, резко
повернулся и вышел, прежде чем успела я что-нибудь сказать в ответ. А на рассвете
отправился он горной тропою в Вестдейл. И мы никогда больше не видели его.
Прошел год Огненного Тролля, а мы все еще спокойно жили в нашей зажатой
скалами Роби. Но не пришлось Омунду отправиться, как обычно в конце года, в Джорби:
из-за горы пришли истерзанные люди и сказали, что пал Джорби перед врагом в ночь,
полную кровавого бесчинства и разбоя. А крепость Вестдейла осаждена врагами.
Жители деревни собрались на совет. Хоть и прожили они всю жизнь у моря,
выходило теперь, что погибель сулит оно им, а бегство в горы обещает жизнь. Молодежь
и бессемейные предлагали остаться на месте, но остальные считали, что лучше бросить
деревню и вернуться, когда уйдут восвояси пришельцы.
Услышав рассказы беженцев о кровавом погроме, сразу заторопились жители Роби и
решили бежать немедля.
Пока шли споры, брат мой слушал все речи молча. Но видела я, что все для себя
решил он. И когда мы вернулись домой, то сказала ему:
- Настало время, когда меч не должен оставаться более в ножнах. Если ты решил
- уходи, и мы благословим тебя в дорогу. Здесь ты больше не нужен, ведь в горах мы
будем в безопасности; никто не знает их секретов лучше нас с Ауфрикой.
Помолчал он, не отводя от меня глаз, и молвил:
- Зову крови моей не могу противиться, и так уже целый год заточен я в деревне,
связанный данным отцу обещанием.
Подошла я к сундуку Ауфрики, а она сидела у очага на стуле, смотрела на меня и
молчала. Достала оттуда драконью чашу. Поставила на стол между нами и дала
скользнуть платку вниз, и обеими руками смело обхватила холодный металл. Так сидела я
несколько мгновений.
Со своего места поднялась Ауфрика, порылась в припасах и достала бутыль
травяного настоя, которую никогда не откупоривала прежде. Зубами вынула пробку и
крепко держала бутыль обеими руками, словно и каплю боялась пролить на землю.
Плеснула из нее Мудрая Женщина в чашу густую золотистую жидкость, пряный запах
наполнил комнату, и было в нем изобилие щедрого урожая и дремотная сытость ранней
осени.
Наполовину наполнила она чашу, которую я держала, а потом отступила, и мы с
Элином остались стоять лицом к лицу. Опустила я сосуд на стол, взяла брата за руки,
положила их на гладкое серебро.
- Пей, - сказала я, - пей половину. На прощание мы должны осушить эту чашу.
Ни о чем не спрашивая, поднял он чашу двумя руками и не опускал, пока глоток за
глотком не выпил половину. В свой черед взяла я сосуд и допила все, что осталось.
- В разлуке, - сказала я ему, - по чаше этой прочту я твою судьбу. Если все будет
хорошо, серебро останется чистым. Но если оно помутнеет...
Он не дал мне закончить:
- Сейчас война, сестра. И мужчина не может вечно ходить безопасной тропой.
- Все это так. Но и зло иногда можно ослабить или обратить в добро.
Элин нетерпеливо отмахнулся. Никогда не интересовали его мудрость и знания,
словно бы и не ценил он их вовсе. Но и мы никогда не говорили об этом. Так поступили и
теперь.
С облегчением убрала я чашу и вместе с Ауфрикой занялась сборами. Дали мы
Элину в путь питья и еды, одеяло, чтобы спать в тепле, да мешочек с целебными травами.
И ушел он, как ушел отец.
А на следующий день оставили Робь и все остальные. Кое-кто из молодежи
последовал за братом, необученным оруженосцем. Ведь хоть и молод был брат, но владел
он мечом и другим оружием, а потому главенствовал над ними. Прочие заложили засовы
на дверях, навьючили пони и отправились в горы.
Зима выдалась суровой. Сперва укрылись мы в деревеньке подальше от берега, а
потом, когда дошли до нас слухи о вторжении, перебрались подальше, на пустошь. Там и
жили мы в пещерах и на скорую руку сколоченных укрытиях. По слухам, враги
продвигались, отхватывая от Высшего Халлака все новые и новые куски.
Часто люди обращались к нам с Ауфрикой за помощью, но не только раны исцеляли
мы, когда забредали к нам раненные в проигранных битвах скитальцы, приходилось
лечить и болезни - много было их от голода, суровой жизни и потери надежды. В любой
момент могла нагрянуть беда, и я всегда носила выкованную отцом кольчугу и привыкла
к тяжести меча на поясе. Научилась я и охотиться с луком - и не только на зверей, чтобы
насытиться, но и на тех двуногих, что не прочь были поохотиться на нас самих и на
скромные наши пожитки.
Как всегда случается, когда нет на земле закона, лишь война да война, и осенью, и
зимой, и весной, объявились и среди нас гнусные шакалы, рыскавшие повсюду и
обиравшие тех, кто не мог защитить себя сам. Таких я убивала и не сожалела об этом, ведь
убитые мною уже не были людьми.
Лишь чашу всегда брала я с собой, и каждое утро доставала ее, чтобы посмотреть.
Блеск ее не затмевался, и я знала, что с Элином все в порядке. Иногда пыталась я
дотянуться до него мыслью во сне, с помощью сонного зелья. Но при пробуждении
оставались лишь смутные воспоминания. Как жаждала я тогда знать все, что знала мать
моя, и чего не могла дать мне Ауфрика!
В наших скитаньях набредали мы иногда на места обитания Древних. Из некоторых
приходилось впопыхах бежать, ибо туманом струилась оттуда мерзкая злоба, враждебная
людям. Другие пустовали, словно обитавшее в них улетело давным-давно или рассеялось
за столетия. Кое-где попадались и приветливые места, туда мы с Ауфрикой ходили,
пытаясь вызвать таящееся в сердцевине. Но уменья нашего не хватало, и ничего, кроме
внутреннего покоя и облегчения, мы оттуда не уносили. Не ведали мы более годов с их
именами, лишь времена года сменялись для нас. На третье лето мы, наконец, обрели
безопасность. Кое-кто откололся от нашей компании, выбрав другие дороги. Но
небольшая группа жителей Роби во главе с Омундом, теперь согнутым болью в костях,
держалась вместе. С нами были его младшие братья, их жены и две его дочери с детьми,
чьи мужья ушли вместе с Элином, - иногда я ловила на себе их косые взгляды, но вслух
они ничего не говорили, - и еще три семьи с пожилыми мужами во главе.
Мы обнаружили проход в высокогорную долину, где никто еще не селился, разве
что забредали пастухи или перегонщики скота со стадами, они-то и сложили несколько
хижин, где укрывались от непогоды летом. Тут мы и остались с горсткой овец,
несколькими хромыми пони, с радостью обретшими, наконец, отдых. И люди,
находившие прежде пропитание в заброшенных в море сетях, теперь терпеливо добывали
хлеб свой в каменистой земле.
На скалах, возвышавшихся над двумя проходами, установили мы стражу. Так
изменилась наша жизнь, что стража эта состояла из женщин, вооруженных луками и
копьями, бывшими когда-то гарпунами рыбаков на глубинных водах. Зорко следили мы за
проходами, внимательно караулили их: не раз доводилось видеть, что оставалось от
малых поселений, если набредали на них вечно голодные шакалы-грабители.
На второе лето, что прожили мы на этом клочке земли, накануне солнцестояния, все
возились с зерном и кореньями, что приберегли мы для посадки. Я была на страже, и -
впервые за эти годы - увидела вдали двух всадников, двигавшихся по еле заметной тропе
к южному проходу. Я подняла обнаженный меч и сверканием солнца на стали
просигналила тревогу, а сама тайной тропой спустилась пониже разведать опасность. Ибо
для нас тогда всякий незнакомец был врагом.
Лежа на согретой солнцем скале, я внимательно следила за ними и вскоре поняла,
что они не опасны. Хватило бы у нас и сил, и духа справиться с обоими гостями.
Это были воины, но броня их была пробита и заржавлена. Один был привязан к
седлу, и если бы не веревки, наверняка бы свалился на землю, потому как не было у него
сил даже держаться в седле. Второй ехал рядом и вел в поводу коня друга.
Окровавленными тряпками были обмотаны голова и плечо потерявшего сознание
всадника и рука его спутника.
Все время оглядывался тот назад, явно ожидая появления погони. На нем еще был
шлем с плюмажем в виде бьющего добычу сокола, одно крыло которого было обрублено
мечом. У обоих всадников клочьями свисали с плеч на броню лохмотья плащей с гербами.
Но место девиза было избито настолько, что прочитать его не было никакой возможности.
Да к тому же и не изощрена была я в гербах благородных домов Долин.
У обоих в ножнах были мечи. Был еще лук - у того, что в шлеме, но дорожных
вьюков на лошадях не было, и кони устало волочили ноги, едва не хромали.
Я слегка отодвинулась назад, в тень, поднялась на ноги, положила стрелу на тетиву.
- Стой!
Словно ниоткуда прозвучал для них мой приказ. Воин в шлеме поднял голову, лицо
его разглядеть я не могла, мешало забрало, но рука быстро и уверенно легла на рукоять
меча. Потом он, должно быть, подумал, что сопротивляться бесполезно, и оставил меч в
ножнах.
- Встань-ка сам, невидимка, передо мной, сталью к стали, - низкий голос его
хрипел, но по всему было видно, что он готов к отпору.
- Не стоит труда, - отвечала я. - То, что держу я в руках, поразит тебя насмерть,
храбрец. Слезай с коня и клади оружие!
Он рассмеялся.
- Что ж, стреляй, "голос из скал". Ни перед кем не складывал я оружие. Хочешь -
спустись и возьми его сам.
С этими словами он вытащил меч и держал его наготове. Тяжелораненый спутник
его шевельнулся и застонал, воин движением руки послал коня вперед, телом своим
прикрывая спутника от моей стрелы.
- Зачем вы пришли сюда?
Меня беспокоило, что он все время оглядывался... Что, если вот-вот на тропе
появятся новые всадники? С этой парой мы еще как-нибудь справимся, но если их станет
больше...
- Нам некуда идти, - в его голосе слышалась огромная усталость. - За нами
гонятся, сам видишь, не слепой. Три дня назад полк Ришдейла стоял в арьергарде у форта
Ингра. В живых остались только мы. Мы обещали выиграть время, и мы выиграли, но
какой же... - Его передернуло. - Судя по говору, ты из Долин, ты не из Псов. Я
Джервон и был маршалом конницы, а это Пелл - младший брат моего лорда.
Говорил он дерзко, держался вызывающе, но усталость отягощала его плечи. И я
поняла - словно раскидывала для этого руны, - что эти двое не опасны для нас, беда
может прийти лишь следом за ними.
И я вышла из укрытия. На мне была кольчуга, и он принял меня за мужчину, а я не
стала разубеждать его. Так привела я их в нашу долину под опеку Ауфрики.
Семьи, бывшие с Омундом, сразу же подняли шум, объявив, что мне не следовало
этого делать, что по пятам за такими незнакомцами идет беда. Но я спросила у них: как
надо было поступить, убить обоих на месте, что ли? Тут они устыдились, ведь это лишь
тяжесть нашей жизни породила в них жестокость, но не забыли они еще те дни, когда
двери домов были открыты для любого, а хлеб и питье всегда были на столе перед
каждым гостем.
Рана Пелла оказалась очень тяжелой, и не сумела Ауфрика отогнать от него тень
смерти, хотя отчаянно, изо всех сил сражалась она за жизнь воина. А у крепкого на вид и
почти невредимого Джервона вдруг воспалилась рана от грязной тряпки, ее
прикрывавшей. Несколько дней пролежал он в бреду. А пока его словно и не было меж
нами, незаметно скользнул Пелл в те пределы, где бессильна помощь людская, и
похоронили мы его на маленьком поле памяти, где лежало уже четверо наших.
Я стояла у постели Джервона и думала, очнется ли он от горячки, и если нет -
печальной будет эта потеря, когда он открыл глаза и посмотрел на меня. Потом вдруг
слегка нахмурился и сказал:
- Я помню тебя...
Странно звучало такое приветствие, но нередко спутаны мысли людей после
смертельной болезни.
Я взяла в руку чашку травяного настоя, а другой помогла ему приподняться, чтобы
попить.
- Конечно, - сказала я, пока он пил, - ведь это я привела тебя сюда.
Он промолчал, по-прежнему хмуро озирая меня. А потом спросил:
- Как господин мой Пелл?
Я ответила деревенской поговоркой:
- Ушел вперед.
Он закрыл глаза и стиснул зубы. Кем приходился ему Пелл, я не знала. Даже если
просто сдружились они на войне, я поняла: дорог он был Джервону.
Но тогда я не знала, что сказать. Ведь скорбь некоторых нема, и с ней сражаются в
одиночку. Я подумала, что Джервон, быть может, из таких, и оставила его одного.
Но пока он лежал в постели, я все же успела присмотреться к нему. И без того
худой, а теперь и вовсе отощавший от лихорадки и пережитых трудностей, он не потерял
привлекательности; высокий, сухопарый мечник, прирожденный боец-фехтовальщик, как
и отец мой.
Волосы его, как у всех жителей Долин, слегка золотились и были светлее тонкого
лица и выдубленных непогодой рук. Я подумала, что он мог бы понравиться мне, но
поверить, что такое возможно, не могла, ведь для этого нужно познакомиться поближе... а
он... выздоровеет и уедет, как отец и Элин.
3. Почерневшее серебро
Джервон поправлялся медленнее, чем надеялись мы с Ауфрикой: лихорадка съела
его силы, особое беспокойство доставляла раненая рука. И хотя он с мрачным упорством
пытался упражнениями возвратить ей подвижность, все-таки пальцы не слушались его и
ничего не могли удержать. Терпеливо, несколько напоказ, перекидывал он из ладони в
ладонь мелкие камешки, пытаясь ухватить их со всею силой.
Однако он помогал нам - работал на небольших полях в долине или сторожил на
скалах, и в этом не было ему равных.
По вечерам, собравшись, с жадностью внимали мы его рассказам о странствиях на
войне. Он рассказывал нам о долинах, городах, бродах и дорогах, о которых мы даже не
слышали, ведь жители Роби никогда не скитались по своей воле. Худо складывались дела
у Долин, говорил он. Давно уж пали на юге все прибрежные владения, а оставшиеся
горсточки отчаянных храбрецов оттеснены на север и запад. При последнем-то натиске и
погиб его полк.
- Но лорды договорились, - рассказывал он, с теми, кто сильнее - так они
говорят о себе сами - меча и стрелы. Весной этого года, года Грифона, встретились они
на пустошах со Всадниками-оборотнями и договорились, что те будут биться за нас.
Кто-то присвистнул, услышав эти слова. Неслыханно было, чтобы люди Долин
договорились с Древними. Ведь из Древних были Всадники-оборотни. Когда явились
поселенцы, Долины уже пустовали, но не отовсюду еще ушли те, кто целую вечность
прожил на этой земле. И не все они бесплотными духами смущали заблудших путников,
как те, с кем общалась моя мать, были среди них и похожие на людей.
Такими-то и были Всадники-оборотни: и люди и не люди сразу. Разное говорили о
них, но клятвой подтвердить истинность слов своих не мог никто; ведь не из первых рук
были все эти рассказы. Но все понимали, что были они грозной силой и спасением для
нас. Так ненавидели мы пришельцев, Псов Ализона, что и чудовищам были бы рады,
найдись среди них такие, что помогли бы нашим мужчинам.
Долгое лето сменилось осенью, а Джервон все старался вернуть руке утраченную
ловкость. Часто уходил он с луком в горы и возвращался назад с дичью. Однако не на
охоту ходил он, искал одиночества. Любезным и приятным человеком он был, совсем как
отец, и такой же стеной отгородился от мира.
Первое время он жил у Ауфрики, пока не залечила она, как могла, его рану, а потом
построил себе хижину чуть в стороне от остальных. Так и не стал он одним из нас. Не
часто и я видела его, разве что издалека. Нужно было сушить и солить мясо (мы, к
счастью, нашли выход каменной соли, драгоценность по тем временам), и мой меткий лук
был нужен селению, чтобы добыть это самое мясо. Так что я редко бывала в наших
разбросанных по склону домишках.
Как-то днем я соскользнула на бережок клокочущего ручья, чтобы напиться.
Джервон лежал у воды. Должно быть, он смотрел в небо, но при моем появлении тотчас
вскочил, схватившись за рукоять меча. Слова его не были приветствием:
- Я вспомнил, где в первый раз увидел тебя, но это невероятно! - Он озадаченно
крутанул головой. - Как могла ты ехать с Франклином из Идейла и одновременно быть
здесь? Но я могу поклясться...
Я резко повернулась к нему. Коль он и впрямь видел Элина, не удивительно, что
дивится нашему сходству.
- Это был мой брат, рожденный вместе со мной! Скажи, где видел его и давно ли?
Удивление потухло на лице Джервона. Он сел, по обыкновению перекатывая рукой
камешки.
- Это было в последней схватке при Инишире. Люди Франклина научились воевать
по-новому: они прячутся где-нибудь, пропускают врага мимо себя, а потом ударяют ему в
спину. Это очень опасно.
Джервон остановился, быстро глянул на меня, словно сожалел о невольной
откровенности.
Я ответила на его невысказанный вопрос:
- Элин - сын своего отца, и в опасности ищет славы. Никогда бы не поверила я,
что может он уклоняться от битвы.
- Слава воинов Франклина - великая слава! И твой брат не последний меж ними.
Хоть он и молод, люди назвали его Предводителем Горма. Он молчал на совете, но стоял
за плечом Франклина... Говорят, что с согласия Франклина обручился Элин с наследницей
его, госпожой Бруниссендой.
Представить брата воином, прославленным воином, было нетрудно, но весть о его
помолвке застала меня врасплох. Годы прошли, но я видела внутренним оком лишь
неопытного мальчишку, что покинул Робь, горя желанием скрестить свой меч с
вражеским.
Только теперь поняла я, сколько времени минуло с тех пор, и подумала: если Элин
стал мужчиной, значит, я должна была стать женщиной. Но что это - быть женщиной, я
не ведала. Отец научил меня быть ему сыном, Ауфрика - Мудрой, но никогда не была я
собою. Теперь я охотник и, если потребуется, - воин. Но не женщина я.
- Да, вы очень схожи, - голос Джервона прервал мои раздумья. - Но такая жизнь
не для девушки, госпожа Элис, она груба и тяжела.
- Все перевернулось в наши дни, - поспешно отозвалась я, чтобы скрыть согласие
с его словами. Вся моя гордость протестовала.
- Похоже, так будет вечно, - сказал он, поглядев на руку, с усилием сгибая и
разгибая пальцы. Я тоже глянула вниз:
- Стало лучше?
И это было правдой - рука уже почти повиновалась ему.
- Конечно, лучше, но уж больно медленно, - согласился он. - Когда я смогу
вновь держать оружие, уеду.
- Куда?
Джервон мрачно улыбнулся. На мгновенье мимолетная улыбка совершенно
преобразила его. И я вдруг удивилась, подумав, каким он может стать, когда сбросит с
плеч груз войны и вновь будет радоваться жизни.
- А не все ли равно, госпожа Элис. Я не знаю даже, как доехать до ближайшей
знакомой мне долины, где мне уже приходилось бывать. Когда я уеду отсюда - затею
охоту: буду искать врагов, пока не найду.
- В горах снег ложится рано. - Зачерпнув горстью воду, я отпила глоток. Она
была очень холодна, должно быть, верховья уже сковал лед. - Если закроются перевалы,
мы будем отрезаны от всего мира.
Глядя на горы, он переводил взгляд с одного пика на другой.
- Нетрудно поверить, ведь вы зимовали здесь?
- Да. К весне приходилось потуже затянуть пояса, но с каждым годом запасы
росли, и зима проходила все легче Этой весной мы засеяли еще два поля, и месяц назад
намололи в два раза больше ячменной муки. А теперь мы к тому же засолили мясо шести
диких коров, ведь в прошлом году солонина кончилась еще до весны.
- А что вы делаете, когда ложится снег?
- Сидим по домам. В первый год нам не хватило дров. - Я поежилась, вспомнив
этот холод. - Три жизни унесла зима, а потом Эдгир нашел черный камень, который
горит. Это произошло случайно: такой камень попал к нему в костер на охоте и загорелся.
Сразу стало тепло. Теперь мы собираем его в горах и носим домой в корзинах. Тебе,
верно, приходилось видеть кучи у каждого дома. А в тепле можно прясть, вырезать по
оленьему рогу и дереву, делать всякие пустяки, которые скрашивают и облегчают жизнь.
Среди нас есть сказитель Уттар, он поет не только старинные были, но слагает и новые -
о наших скитаниях. А теперь Уттар смастерил ручную арфу и играет на ней. Нет, зимой
жить совсем не скучно.
- И это все, что ты видела в своей жизни, госпожа Элис?
Я не поняла, что он хотел сказать.
- Ну, в Роби было поинтереснее, там было море и торговцы из Джорби. Кроме того,
у нас с Ауфрикой много и других дел.
- Кто ты, госпожа Элис, не рыбачка же и не поденщица?
- Нет, я - Мудрая, а еще охотница и воин. А теперь мне пора на охоту.
Я поднялась, встревоженная его словами. Неужели он осмелился пожалеть меня? Я
- Элис, и властью я обладаю большей, чем любая госпожа из Долин. Ведь хотя не было у
меня знаний матери, но входила же я в такие места и делала такое, о чем даже и подумать
побоялись бы эти робкие цветочки!
Легким движением руки я простилась с ним и отправилась выслеживать оленя, но не
было мне в тот день удачи, и, пробродив целый день, вернулась я в поселок с двумя
лесными птицами.
Все эти дни, как обычно, доставала я чашу, что связывала нас с Элином, и глядела на
нее. Но делала это тайком. На четвертый день после случайной встречи с Джервоном
достала я чашу и удивилась: потускнела она, словно мутную пелену набросили на
сверкающую поверхность.
Вскрикнула Ауфрика, увидев это. Но я молчала, только сердце мое стиснула... нет,
не просто боль - страх, который вообще-то сродни всякой боли. Потерла я поспешно
металл, но безрезультатно. Не пыль и не влага затмили блеск металла, изнутри помутнел
он. Но не был кубок под руками моими мертв и безжизнен, не ушел еще Элин в те
пределы, где помощь невозможна. Ему грозила опасность, и было это первым
предупреждением.
Сказала я тогда Ауфрике:
- Я должна увидеть...
Она подошла к грубому шкафу, где хранила теперь все, с таким трудом собранные,
припасы. Достала оттуда большую раковину, отполированную изнутри. А еще взяла она
маленькие фиалы, кожаную бутыль и медный горшочек, чуть поменьше моей ладони.
Стала бросать щепоть за щепотью в него порошки, а потом смешала в мерном стакане
каплю этого, ложку того, и красными отблесками расплеснулась темная жидкость по
стенкам стакана.
- Готово.
Я взяла из ящичка щепку, подержала над огнем, а когда она загорелась, поднесла к
горшочку. Загорелась и жидкость. Заклубился зеленоватый, ароматный дым. Ауфрика
перелила пурпурный поток в драконью чашу, до краев наполнив ее, но следя, чтоб не
перелить. А потом быстро вылила все в раковину.
Села я перед нею. Закружилась у меня голова от пахучего дыма; показалось, что
улечу я со стула, если не соберу свои силы воедино. Наклонилась тогда я вперед и
заглянула в рубиновую жидкость, что была теперь в раковине.
Не впервые гадала я на воде, но никогда исход гадания не был для меня столь важен.
Всею силой желала я, чтобы видение пришло побыстрее и было поярче. Красный цвет
жидкости поблек, и словно в какую-то комнату заглянула я издалека. Настоящая комната
была передо мною, маленькая, но четкая, ясная. Судя по всему, была ночь, рядом с
пологом кровати стоял подсвечник высотой в человеческий рост. Ярко горела в нем свеча
в кулак толщиной. Богатая была кровать, полог искусно вышит, хоть и не задернут. На
подушках возлежала девушка из народа Долин. Тонким и прекрасным было ее лицо, а в
распущенных волосах сверкали золотые ленты. Она спала... или просто лежала с
закрытыми глазами.
Великолепна была комната, богата и прекрасна, словно бы не взаправду была, а в
песне.
Но девушка не одна была в ней; пока я смотрела, кто-то вышел из тени. Луч от свечи
упал на его лицо, и увидела я своего брата, но старше теперь стал он. Поглядел Элин на
спящую девушку, словно бы опасался ее пробуждения.
Потом подошел к окну; большими ставнями было оно закрыто, тремя засовами
заложено так, чтобы нельзя было быстро отворить его.
Элин достал кинжал и попытался открыть им ставни. Так напряглось лицо его,
словно не было ничего важнее этого дела.
С плеч его свободно свисало спальное одеяние, перевязанное поясом; когда
ковырнул он что-то кинжалом, упали рукава, обнажив мускулистые руки. Одеяла на
кровати были скомканы, подушка смята - верно, только что встал он. И с таким
усердием он трудился, что я почувствовала это издалека.
Оттуда, из-за окна доносился чей-то зов, и этот дальний и слабый призыв коснулся и
меня. Словно тлеющим углем ожег он мою плоть! Отшатнулся разум мой, как
обожженный. Отшатнулся... и разорвалась связь, кончилось гадание, пропала комната, что
была перед моими глазами.
Тяжело дышала я, задыхалась, словно только что бежала от опасности. Да, так оно и
было! Опасностью, страшной опасностью был зов, что заставил Элина к
...Закладка в соц.сетях
