Жанр: Фантастика
гор 07. Пленница гора
...гляд на Юту. На ее лице не отразилось никаких эмоций. Это
поразило меня больше всего, и я дала волю слезам и зашлась в душераздирающем крике.
Мужчины продолжали прижимать меня к земле.
Раск вытащил из жаровни последний тавродержатель. Он был самым толстым из
всех предыдущих, и буква на конце железного прута была никак не меньше полудюйма
высотой. Она также была раскалена добела. Я узнала это клеймо. Я уже видела его на ноге
у Ены. Это было клеймо города Трева. Раск решил, что с сегодняшнего дня я буду носить
на своем теле еще и это клеймо.
- Не надо, хозяин, пожалуйста! - умоляла я его.
- Надо, никчемная рабыня, - отвечал он. - Когда кто-нибудь из мужчин спросит
тебя, кто поставил на твоем теле клейма лгуньи, воровки и предательницы, ты покажешь
ему это клеймо и ответишь, что это сделал один из граждан Трева.
- Не нужно подвергать меня такому наказанию, - взмолилась я. - Прошу вас!
Руки мужчин удерживали меня плотно прижатой к земле. Я не могла пошевелиться.
Раскаленный конец прута замер в каком-нибудь дюйме от моего беспомощно
распластанного тела.
- Нет! - бормотала я. - Не надо!
Я поймала на себе взгляд Раска из Трева и по выражению его лица поняла, что
пощады мне не будет. Он был воином, предводителем тарнсменов.
- Этим клеймом города Трева, - суровым голосом произнес он, - я объявляю
тебя своей рабыней!
Раскаленный конец прута с яростным шипением впился в мое тело.
Пытка продолжалась не менее пяти секунд.
Захлебываясь рыданиями, я почувствовала, что сознание начинает меня оставлять. Я
ощутила головокружение. К горлу подкатила тошнота.
Когда перед глазами у меня прояснилось, я поняла, что руки у меня связаны и меня
поднимают с земли стягивающим их ремнем. Ремень был переброшен через проходящий
над моей головой укрепленный в горизонтальном положении шест. Мои ноги оторвались
от земли. Конец связывающего мои руки ремня закрепили на поддерживающей шест
деревянной опоре.
Зрители отступили назад.
- Принесите плеть, - приказал Раск.
Я висела, наверное, в футе над землей. Ноги мне стянули вторым кожаным ремнем,
конец которого привязали к металлическому кольцу, прикрепленному к верхней части
вкопанного в землю каменного столба. Распятая таким образом, я не могла уворачиваться
от наносимых мне ударов.
Как-то очень давно мне уже пришлось испытать на себе наказание плетьми. Меня
била Лана. Я навсегда это запомнила. Я была слишком утонченной, нежной и не могла
выносить подобных истязаний. Я не какая-нибудь простая горианка! Мне даже страшно
было представить себя под настоящей рабовладельческой плетью-семихвосткой,
находящейся в руках мужчины.
- Пожалуйста, хозяин! - взмолилась я. - Не подвергайте меня наказанию плетью!
Я не вынесу боли! Это убьет меня! Я из города Нью-Йорка! У меня слишком нежная
кожа, чтобы выдержать удары плетьми!
Собравшиеся вокруг зрители рассмеялись.
Я была подвешена над землей. Руки и ноги у меня были связаны. Левое бедро горело
от нестерпимой боли. Из глаз ручьем катились слезы. Я задыхалась. Словно сквозь густую
пелену до меня доносился суровый голос Раска.
- Для начала, - говорил он, - ты получишь по одному удару плетью за каждую
букву в слове "лгунья", затем по одному удару за каждую букву в слове "воровка", а после
этого - по одному удару за каждую букву в слове "предательница"! Ты сама будешь
считать удары.
Я разрыдалась.
- Считай! - приказал Раск.
- Я не могу! - воскликнула я. - Я неграмотная! Я не знаю, сколько букв в каждом
из этих слов!
- В первом - шесть, во втором - семь, а в третьем - тринадцать, - подсказала
Инга.
Я в ужасе посмотрела на нее. До сих пор я не замечала ее среди собравшихся. Мне
не хотелось, чтобы она видела, как меня избивают плетьми. Я невольно обвела глазами
присутствующих и заметила стоящую рядом Рену. Лучше бы они обе были сейчас гденибудь
подальше!
- Ну и орала же ты, когда на тебе ставили обличающие клейма, - заметила Инга.
- Это верно, - покачала головой Рена.
- Считай! - скомандовал Раск.
- Один! - в отчаянии воскликнула я.
Спина у меня буквально взорвалась от боли. Я пыталась закричать, но из груди у
меня не вырвалось ни звука. Я не могла даже вздохнуть. Перед глазами у меня все
поплыло. Снова раздался свист рассекаемого плетью воздуха, боль накрыла меня второй
волной. Я едва не потеряла сознание.
Я не в силах была этого выдержать.
- Счет! - вонзился в мое ускользающее сознание чей-то требовательный голос.
- Нет, я не могу, - простонала я.
- Считай! - крикнула Инга. - Иначе тебя будут бить без счета.
- Веди счет, не думай ни о чем, - настаивала Рена. - Эти плети не изуродуют
твое тело. Они для этого слишком широкие. Главное - не сбейся со счета!
- Два, - выдавила я из себя.
Боль обрушилась на меня с новой силой.
- Счет! - потребовал Раcк.
- Я не могу, - пробормотала я. - Не могу!
- Три, - сказала за меня Юта. - Я буду считать вместо нее.
Плеть снова опустилась на мои плечи.
- Четыре, - ухватило голос Юты ускользающее сознание.
На меня обрушился поток ледяной воды. Я с трудом открыла глаза, возвращаясь в
мир сжигающей мое тело боли.
- Пять... - механически отметило сознание очередной удар плетью,
сопровождающийся доносящимся издалека приглушенным голосом Юты.
Я потеряла сознание, и меня немедленно облили холодной водой.
Наконец прозвучало спасительное:
- Шесть!
Окончательно обессиленная, я висела на кожаном ремне, стягивающем мои руки, и
даже не пыталась поднять упавшую на грудь голову.
- А теперь, - объявил Раск, - я буду бить тебя, пока сам не сочту, что с тебя
достаточно.
Еще десять ударов плетью нанес он беспомощно висящей на шесте невольнице. Еще
дважды я теряла сознание, и меня дважды приводили в чувство, обливая холодной водой.
И лишь после этого, уже прощаясь с жизнью, я каким-то образом сквозь сплошную
пелену боли сумела разобрать его слова:
- Спустите ее на землю!
Я почувствовала, как натяжение стягивающего мои руки ремня ослабло. Меня
опустили на землю, развязали мне ноги и защелкнули на запястьях соединенные цепью
металлические наручники. После этого меня, еле передвигающую ноги, потащили за
волосы к находящемуся неподалеку железному ящику, втолкнули в него и закрыли дверь.
Я слышала, как задвигаются снаружи железные засовы и как на них навешивают
тяжелые замки.
Ящик был прямоугольным, очень маленьким, площадью не более квадратного ярда и
высотой чуть больше моего роста. Он раскалился на солнце, в нем было темно и душно.
На уровне моих плеч в двери ящика была сделана прорезь шириной в семь и высотой в
полдюйма. Такая же щель, но высотой дюйма в два и шириной, наверное, в фут,
находилась у самого пола.
Мне вспомнилось, как одна из невольниц в первый день моего пребывания в лагере
Раска предупредила, что, если меня поймают на лжи или на воровстве, меня подвергнут
наказанию плетьми и посадят в железный ящик.
Я застонала и без сил опустилась на пол, обняв колени руками и уперевшись в них
подбородком. Сожженное клеймами левое бедро у меня горело огнем, но еще сильнее
давала себя знать исполосованная плетью спина.
Подумать только: с этой минуты Элеонора Бринтон с нью-йоркской Парк-авеню
носила на себе клейма лгуньи, воровки и предательницы, а какой-то воин из далекого,
варварского мира, объявивший себя ее хозяином, поставил у нее на теле знак своего
города! Мало того что он изуродовал ее тело, так он еще безо всякой жалости, как какоенибудь
животное, избил ее плетьми и засунул в железный ящик! Разве может позволить
себе настоящий хозяин так обращаться с тем, что ему принадлежит? Мне трудно было в
это поверить.
Напряжение последнего часа и нечеловеческая боль наконец сломили меня, и я, коекак
свернувшись на полу железного ящика, забылась сном.
Пришла в себя я только поздно вечером. Каждая клеточка моего тела все еще
стонала от боли. Снаружи доносились звуки музыки, хохот мужчин и возбужденные,
радостные голоса девушек: праздничный ужин, посвященный пленению двух беглянок,
оставивших родительский дом из-за нежелания соединиться брачными узами с
найденными для них претендентами, был в самом разгаре.
Я оставалась в ящике для невольниц в течение нескольких дней. Железная дверь
открывалась только на те короткие мгновения, которых хватало, чтобы накормить меня и
дать мне напиться. Все это время на мне были надеты наручники, и я не могла даже
прикоснуться к зудящим ожогам от проставленных у меня на бедре клейм. На пятый день
наручники с меня сняли, но из ящика не выпустили. К этому времени ожоги у меня на
теле начали подживать, но даже одно лишь пребывание в темном, тесном, раскаленном
под солнечными лучами железном ящике уже само по себе было настоящей пыткой.
В первые дни, когда запястья у меня были скованы наручниками, я пинала дверь
ногами, ругалась и умоляла выпустить меня из ящика. Позднее, когда цепи с меня сняли,
двери ящика вообще перестали открывать и тарелки с едой подсовывались в щель,
расположенную у самого пола. Я окончательно упала духом и только жалобными стонами
пыталась привлечь к себе чье-то внимание. Я боялась сойти с ума, сидя в этом жутком
ящике в полном одиночестве. Принося мне еду и подливая в чашку свежую воду, Юта
никогда со мной не разговаривала. Лишь один раз в ответ на мои стенания она бросила:
- Хозяин выпустит тебя отсюда, когда сам сочтет нужным, не раньше!
В другой раз на мои рыдания откликнулись проходящие мимо Инга и Рена, но они
сделали это только для того, чтобы меня подразнить.
- Раск давно забыл о твоем существовании, - презрительно фыркнула Инга.
- Да-да! - смеясь, подхватила Рена. - Хозяин и думать о тебе забыл!
На десятый день моего прозябания в железном ящике Юта вместо тарелки с
обычным хлебом подсунула мне под дверь миску с совсем другой едой. Я даже
вскрикнула от омерзения. В миске копошились, взбираясь один другому на спину,
маленькие жирные насекомые. Я с воплями оттолкнула от себя миску, вышвырнув ее из
своего ящика. Это были те самые насекомые, которых мне показывала Юта во время
нашего с нею бегства и говорила, что они не только съедобные, но даже очень полезные
для здоровья. Сама она довольно часто отыскивала этих жуков под корой деревьев и
поедала их без промедления.
Днем позже она опять подсунула под двери ящика миску с зелеными насекомыми, и
я снова вытолкнула ее наружу. В верхнюю щель в двери я видела, как она подняла миску,
выбрала одного жука, разломила его пополам и с нескрываемым удовольствием засунула
в рот. Нет, решила я, лучше совсем умереть с голоду, чем есть такую мерзость, однако
уже на следующий день, борясь с подступающей к горлу тошнотой, все же заставила себя
съесть пять насекомых.
Горсть этих жуков и чашка питьевой воды составляли весь мой дневной рацион во
время моего дальнейшего заключения в железном ящике.
Я целыми часами простаивала у проделанной в верхней части двери узкой щели в
надежде, что мимо пройдет хоть кто-нибудь из девушек, кто осмелится переброситься со
мной парой слов. Однако сколько бы я ни звала, ни одна из них так и не откликнулась,
боясь нарушить запрет разговаривать с невольницей, посаженной в железный ящик.
Потеряв всякую надежду на возможность общения, в последние дни я довольствовалась
тем, что разглядывала пролетающих в небе птиц и колышущиеся под дуновением ветра
листья деревьев.
Так я провела в ящике для невольниц полных семнадцать дней.
Вечером восемнадцатого дня к ящику подошли Юта с Ингой и Реной.
Я, как обычно, стояла, прижавшись лицом к узкой прорези в верхней части железной
двери, и с тоской наблюдала за тем, что происходит вне стен моей крохотной тюрьмы.
- Хочет ли рабыня Эли-нор выйти из ящика для провинившихся невольниц? -
официальным тоном поинтересовалась Юта, как старшая невольница.
Я едва не задохнулась от счастья.
- Да! Рабыня Эли-нор хочет выйти из ящика для невольниц! - прошептала я.
- Просит ли рабыня Эли-нор выпустить ее?
- Да! Да! - разрыдалась я. - Рабыня Эли-нор просит ее выпустить!
- Откройте двери! - распорядилась Юта, обернувшись к Инге и Рене.
С замирающим сердцем я услышала, как в тяжелых замках повернулись
отмыкающие их ключи, как отодвинулись железные запоры, и наконец маленькая дверь
моей темницы распахнулась.
Морщась от боли, разламывающей мое тело, я на четвереньках выбралась из ящика
и тут же в изнеможении опустилась на траву.
Лица стоящих вокруг меня девушек не могли скрыть переполнившего их
отвращения.
- Отмойте эту рабыню, - процедила сквозь зубы Юта.
Инга и Рена долго оттирали меня щетками, ополаскивали водой, вызывая у меня из
груди глухие стоны при каждом прикосновении щетки к моему измученному телу.
После того как они меня отмыли и расчесали мне волосы, охранник, бормоча
ругательства по поводу того, что на его долю выпало такое неприятное занятие, на руках
отнес меня, совершенно беспомощную и обессилевшую, в барак для рабочих невольниц.
Здесь с разрешения Юты Инга и Рена накормили меня свежим бульоном, который я с
благодарностью выпила до последней капли, и тут же провалилась в глубокий сон.
На следующий день меня оставили в бараке, и Инга с Реной приносили мне еду.
Днем позже я вернулась к своим обычным, повседневным обязанностям.
Моим первым заданием было вычистить после себя железный ящик. Покончив с
этим малоприятным занятием, я снова тщательно вымылась и получила разрешение
надеть свою рабочую тунику. Я была так рада снова облачиться в это нехитрое, грубое
одеяние! В тот день я переделала еще много различных дел, а вечером меня вместе с
Тейшей опять послали под присмотром охранника в лес собирать ягоды ирра. На этот раз
я не воровала их из корзины моей напарницы и даже не пыталась потихоньку съесть хотя
бы одну.
В лагере окружающие относились ко мне с нескрываемым презрением. Теперь у
меня не только уши были проколоты, но на левом бедре стояли клейма, обличающие меня
как лгунью, воровку и предательницу.
Недели через две после моего освобождения из железного ящика мимо меня
прошли, разговаривая друг с другом, Раск и Вьерна, как обычно в своем одеянии из шкур
лесных пантер. Едва завидев их, я тут же опустилась на колени и низко склонила перед
ними голову: я была простая рабыня, только что перенесшая тяжелое наказание и вовсе не
застрахованная от него впредь.
Они прошли, не обратив на меня никакого внимания.
Шли дни, до предела заполненные работой и похожие один на другой как две капли
воды.
Рейды тарнсменов теперь не приносили большой удачи, и налетчики нередко
возвращались в лагерь без привычной для них богатой добычи и без хорошеньких
пленниц, перекинутых через седла их тарнов.
Элеонора Бринтон, как и все остальные рабыни, вставала с рассветом и тут же
погружалась в работу. Она убирала территорию лагеря, стирала и гладила, помогала на
кухне, мыла посуду - и так с утра до вечера, когда ее вместе с другими рабынями
запирали на ночь в бараке для рабочих невольниц, где им предоставлялось несколько
часов отдыха перед началом следующего трудового дня.
Я научилась хорошо обращаться с утюгом, шить и готовить пищу. Вьерна, к
примеру, не смогла бы справиться ни с одним из этих занятий. Она все дни проводила на
охоте или беседах с мужчинами.
Кстати сказать, шитье одежды, стирка и приготовление пищи считаются у гориан
занятиями недостойными свободной женщины, тем более принадлежащей к высшей
касте. В высотных цилиндрах горианских городов непременно имеется целый штат
общественных рабынь, по требованию знатных семейств выполняющих все работы по
дому за мизерную, чаще всего символическую плату, отчисляемую работодателем в
городскую казну. Услугами общественных рабынь, как правило, пользуются семьи, не
имеющие возможности или попросту не желающие держать личных невольниц и
нанимающие у городских властей так называемых временных, или приходящих, рабынь.
Кроме того, на содержании города находятся общественные прачечные и столовые,
также обслуживаемые общественными рабынями. Здесь каждый горожанин имеет право
заказать себе обед или ужин с доставкой на дом либо отдать в стирку свое белье.
Стоимость таких услуг доступна каждому.
Число общественных рабынь регулярно пополняется за счет девушек,
захватываемых в плен в городах противника. Свободные женщины зачастую обращаются
с такими невольницами с крайней жестокостью, и работодателю нередко достаточно
одного слова или выражения своего неудовольствия по поводу присланной для
выполнения домашних работ общественной рабыни, как девушку тут же наказывают
плетьми. Стоит ли говорить, с каким рвением стремятся общественные невольницы
удовлетворить все запросы свободных женщин?
К услугам девушек, также за символическую плату, могут обращаться и юноши,
испытывающие потребность в женской ласке. И здесь от невольницы требуется большое
умение и, прежде всего, старание, чтобы не вызвать неудовольствие клиента и избежать
наказания. Жизнь у общественных рабынь незавидная - что и говорить!
Однако я, возможно, с некоторым удивлением для себя обнаружила, что больше не
чураюсь обязанностей рабочей невольницы. Я пришла к заключению, что главное в
данном вопросе - это выполнить порученную работу, и выполнить ее хорошо, а не
мучить себя вопросами, зачем это нужно и почему это должна делать именно я. Кроме
того, я поймала себя на мысли, что пренебрежительному отношению горианского
мужчины к выполнению определенного рода работ, кажущихся ему низменными и
недостойными, есть свое вполне обоснованное оправдание. Вообразите себе, к примеру,
царственного льва с метлой в лапах. Я еще могу представить себе мужчину Земли,
вычищающего пылесосом ковры в своей квартире, но горианина - никогда! Он в корне
отличается от земного мужчины и своей решительностью, и бескомпромиссностью, и
мужеством. Рядом с ним невозможно чувствовать себя кем-то иным, чем женщиной,
признающей свою слабость, беспомощность и, как следствие, предуготовленность самой
судьбой выполнять все его требования.
В соответствии с таким подходом к делу горианская свободная женщина стремится
отдалить от себя любое кажущееся ей недостойным занятие, и прежде всего - работу по
дому. Она для этого слишком горда, слишком независима. Невольнице с ошейником на
шее трудно даже посмотреть в глаза такой женщине. Кто же должен выполнять грязную
работу? Ответ напрашивается сам собой. Легкая, неприятная работа ложится на плечи
невольницы, тяжелая, трудновыполнимая - на крупный домашний скот или на рабовмужчин.
Неужели чем-то подобным должны заниматься свободные люди? У них есть для
этого целый сонм рабов! А я уже привыкла осознавать себя рабыней и считала вполне
естественным для себя и своих сестер по невольничьему ошейнику заниматься тем, чем
нам прикажут. Кто еще сделает это за нас?
- Поторапливайся, рабыня! Старайся! - покрикивала на нас Юта.
И я старалась.
Я старалась выполнить свою работу качественно и редко отвлекалась на разговоры с
другими девушками, как, впрочем, и они - на беседы со мной. Хотя зачастую мы
работали вместе, я всегда чувствовала себя одинокой. Если они затягивали во время
работы песню, перебрасывались шутками или смеялись, я никогда не присоединялась к
ним в этих маленьких удовольствиях.
Работала я хорошо. Я думаю, со временем я стала одной из лучших работниц Юты.
Иногда, управившись с собственным заданием, я помогала закончить его остальным
девушкам.
Я больше не испытывала желания лгать или увиливать от работы, перекладывая ее
выполнение на плечи остальных. Возможно, в какой-то степени это объяснялось моим
страхом перед наказанием. Я так и не смогла забыть ужас и боль, испытанные мной при
избиении плетью и проставлении обличающих клейм. Я больше не могла без содрогания
бросить взгляд на плеть в руке охранника; внутри меня тут же все сжималось, и я
чувствовала, как меня начинает колотить нервная дрожь. Я готова была сделать все, что от
меня требовалось, без малейших возражений или колебаний.
Не спешите меня осуждать, пока на себе не испробуете наказание плетьми или
пытку прикосновением к вашему телу раскаленного железа.
Каким-то странным, необъяснимым образом ложь и воровство начали казаться мне
вещами низменными, жалкими и недостойными. Я больше не рассматривала свои
прежние уловки как проявление ловкости и сообразительности; наоборот, они
воспринимались мной как демонстрация никчемности и недалекости человека, вне
зависимости от того, был он пойман на месте преступления или нет. Сидя в железном
ящике для провинившихся невольниц, я о многом передумала. Я была недовольна тем, что
представляла собой прежде. Я теперь твердо запомнила, что являюсь невольницей,
собственностью своего хозяина, всецело зависящей от его желания подвергнуть меня
какому-либо наказанию или простить.
К тому же я осознавала, что в соответствии с горианскими законами вполне
заслужила и избиение плетьми, и клеймения, и заточение в железный ящик. Я не желала
пройти через это снова, и не только из-за страха перед болью, но и потому, что мне
казалось бессмысленным и недостойным делать вещи, за которые я могу понести
заслуженное наказание. Сидя в железном ящике, я открыла для себя, что больше не желаю
быть тем, чем была прежде. Для меня оказалось мучительным остаться наедине с собой и
посмотреть на себя со стороны.
К мужчинам я также утратила всякий интерес; к тому же теперь, когда мое тело
украшало столько отметин, свидетельствующих о весьма неблаговидных чертах моего
характера, их отношение ко мне в корне изменилось.
Как-то один из проходивших мимо охранников еще издали заметил меня и
скомандовал:
- А ну, на колени, рабыня-воровка с проколотыми ушами!
Я послушно опустилась на землю прямо перед ним. Он, не говоря ни слова, пнул
меня ногой, отшвыривая с тропинки, и, весело напевая, зашагал дальше.
Не отставали от них и девушки, особенно любившие подставить подножку, когда я
несла какую-то поклажу, или вытворявшие что-нибудь такое, отчего выполненная мной
работа шла насмарку и мне приходилось все переделывать заново. Одни шутки
отличались изощренностью, другие - глупостью, но в каждом случае в них неизменно
присутствовала жестокость.
Однажды двое подвыпивших воинов, желая повеселиться, связали мне ноги ремнями
и, подвесив меня вниз головой на укрепленном горизонтально шесте, стали раскачивать из
стороны в сторону, пока у меня не закружилась голова и не начались позывы к рвоте.
Дождавшись, когда они вволю натешились и ушли, Юта с Ингой и Репой отвязали меня от
шеста.
- Какие они все безжалостные! - вырвалось у Юты.
Обливаясь слезами, я бессильно опустилась перед ней на траву.
У меня пропало желание прислуживать за столом даже в дни празднеств. Я хотела
только выполнять свою черную работу и чтобы меня при этом никто не трогал. Вечерами
я не могла дождаться часа, когда окажусь в спасительной темноте и безмолвии наглухо
запертого невольничьего барака.
- Примите к себе Эли-нор, - сначала просила Юта, завидев разыгравшихся
девушек.
- Да ну ее! - неизменно отвечали они.
- Я сказала - принять! - приказывала наша начальница.
- Пожалуйста, Юта, не надо, - просила я ее. - Позволь мне уйти в барак.
- Ну что ж, иди, - отвечала Юта.
И я уходила, торопясь поскорее остаться одной.
Сопровождавшее меня по всему лагерю презрительное отношение и насмешки
заставили меня уйти в себя, отрезали от окружающего мира. Теперь я не хотела никого
видеть и слышать, не хотела праздничных ужинов и веселья. Мне нужна была только моя
работа и молчаливое одиночество темного невольничьего барака. Я с нетерпением
ожидала момента, когда его дверь отгородит меня от внешнего мира.
Единственное, что у меня еще осталось, что подпитывало мою гордость и чувство
собственного достоинства, это мысль о том, что я не похожа на остальных женщин. Пусть
мое тело обезображено позорными клеймами, обличающими меня во лжи, воровстве и
предательстве, пусть я прошла публичное наказание плетьми и длительное заточение в
железном ящике, зато я была лишена свойственных всем остальным девушкам женских
слабостей.
Я вспоминала далекие северные леса, круглую поляну, залитую мертвенным лунным
светом, и беснующихся в диком танце лесных разбойниц во главе с Вьерной - с самой
Вьерной! - стремящихся обмануть свою природу, освободиться от терзающего их
неутолимого желания мужской ласки. Какие они жалкие, слабые и беспомощные,
несмотря на весь их лицемерный фарс! Сколько в них женского, ранимого - достойного
презрения! Какое счастье, что я не похожа на них!
Постепенно в качестве компенсации за перенесенные мной унижения, за
изуродовавшие мое тело позорные клейма, выставляющие меня в наименее выгодном
свете по сравнению с остальными невольницами, во мне развилось чувство глубокой
ненависти ко всему, что меня окружало.
Я ненавидела всех, с кем мне приходилось сталкиваться. Я знала, что я - лучше их!
Должна быть лучше! Я начала выполнять свою работу с глубочайшим старанием,
стремясь довести все, что мне поручалось, до совершенства.
Я стала обращать большое внимание на то, как я говорю, как выражаю свои мысли,
направленные в основном на критику окружающих. Несмотря на позорные клейма, я
утвердилась во мнении, что превосхожу всех остальных по своим внутренним качествам,
остающимся для окружающих невидимыми, тайными, глубоко скрытыми. Эта высокая
внутренняя самооценка придала мне уверенности в себе, изменила весь мой облик,
позволила держаться гордо и надменно.
Мое высокомерие вызывало раздражение у остальных девушек, но мне это было
безразлично: ведь я была лучше их! Я, конечно, теперь не лгала, не воровала и не
увиливала от работы, поскольку воспринимала с некоторых пор подобное поведение
унизительным для такого человека, как я. Это было ниже моего достоинства. Я была
слишком хороша, чтобы вести себя подобным образом. Осознание собственного
превосходства, - открыла я для себя, - вот верный способ возвыситься самой и
принизить тех, кто тебя окружает! Я начала использовать свою понятливость, неизменную
вежливость и пунктуальность, чтобы подчеркнуть свое превосходство над остальными
девушками - над всеми! Но наибольшую гордость во мне выз
...Закладка в соц.сетях
