Жанр: Фантастика
Гор 01-04.
...ельную маленькую варварку? - спросил он.
- Она не для продажи, - ответил Камчак.
- Тогда, быть может, пари? - настаивал всадник.
Его звали Альбрехт, и коль снова он был кассаром, то в любых соревнованиях он
выступал против нас с Камчаком.
Мое сердце бешено застучало.
Глаза Камчака вспыхнули. Он был тачаком.
- На что? - кратко поинтересовался он.
- На результат состязания, - сказал Альбрехт и указал на двух принадлежавших
ему девушек, кутающихся в меха слева от нас. - Твоя против этих двоих.
Эти девушки были обе из Тарии, обе были прелестны и обе, без сомнения, искусны в
потакании прихотям воинов народов фургонов.
Конрад, услышав предложения Альбрехта, насмешливо фыркнул.
- Нет, - крикнул Альбрехт, - я серьезно!
- По рукам! - ухмыльнулся Камчак.
За нами наблюдали несколько детей, мужчин и рабынь. Как только Камчак
согласился на предложение Альбрехта, дети и рабыни моментально исчезли.
Не успели мы и глазом моргнуть, как они уже показались меж фургонов, радостно
крича:
- Состязание! Состязание!
Скоро, к моему неудовольствию, значительное число тачаков - женщин, мужчин и
их рабов уже толпилось около расчищенного под состязание участка. Условия ставок
определились довольно быстро.
В толпе, кроме тачаков и их рабов, было несколько кассаров, один или два воинапаравачи
и даже один из катайев. Даже рабыни в толпе выглядели как равные прочим.
Через минуту ставки были уже сделаны.
Тачаки не отличались в этом от большинства горианских жителей - здесь все
обожали пари. Ни для кого не было тайной, что тачак мог поставить все свое стадо босков
на результат одного забега каийл; целая дюжина рабынь могла поменять господина из-за
какой-нибудь мелочи типа направления, в котором полетит или не полетит та или иная
птица, или из-за неугаданного числа семечек в тоспите.
Обе девушки Альбрехта стояли в стороне, глаза их сияли, они старались вести себя
скромно и не смеяться. Некоторые рабыни из толпы смотрели на них с плохо скрываемой
завистью. Для девушки стоять в качестве ставки в тачакских состязаниях - большая
честь. К моему удивлению, Элизабет Кардуэл тоже, казалось, радовал такой поворот
событий, хотя я с трудом мог понять почему. Она подошла ко мне и, привстав на цыпочки
в своих меховых сапожках, взялась за стремя:
- Ты выиграешь, - шепнула она, сверкнув глазами.
Мне бы её уверенность! Я был вторым всадником после Камчака, как и Альбрехт
был вторым после Конрада у кассаров.
Быть первым всадником - большая честь. Стать первым всадником может любой
- все зависит от искусства владения оружием, ловкости и силы. В общем, нетрудно
понять, что первый всадник - наиболее опытный и искусный воин.
Я довольно искренне возблагодарил судьбу за то, что она дала мне возможность в
свободное от охраны стад время изучить с Камчаком все виды тачакского оружия и
вдоволь напрактиковаться в столь важном для воина искусстве, как искусство владения
любым оружием. Камчак был прекрасным наставником; нередко часами, до самой
темноты, он разъяснял мне все тонкости обращения с такими суровыми, но нежно
любимыми им игрушками, как копье, кайва и бола. Я также обучился бросать лассо и
пользоваться тачакским луком - легким, коротким в сравнении с обычным горианским
луком или арбалетом, но не менее грозным оружием, предназначенным для стрельбы с
седла и потому обладающим большей убойной силой при использовании с близкого
расстояния - особенности его позволили тачакам выработать особую тактику ведения
боя, когда стрелы посылались с небольшого расстояния, но непрерывно, одна за другой,
сплошным потоком. Но более всего, пожалуй, мне понравился хорошо сбалансированный
седельный нож - кайва. Примерно с фут длиной, с обоюдоострым лезвием, он скорее
напоминал массивный пиратский кинжал со старинных гравюр Гюстава Доре. Признаюсь
не без гордости, что приобрел неплохой навык в его использовании - со ста шагов я
безошибочно попадал в подброшенный тоспит и с тех же ста шагов мог без труда
проткнуть дисковидную мишень из шкуры боска четырех дюймов в диаметре,
укрепленную на двух воткнутых кверху острием копьях.
Камчак, если верить ему, был доволен моими успехами. Я, разумеется, был тоже
вполне доволен своими успехами. "Н-да, - со вздохом подумал я, - приобрел я какиелибо
навыки в овладении сим грозным оружием или нет, покажет сегодняшний день... и
на месте Элизабет я бы так не радовался".
Соревнования обещали быть захватывающими.
В какой-то момент в толпе я заметил смуглое красивое лицо Херены - девушки из
первого фургона. Я помнил её по первому дню, проведенному мной в лагере тачаков,
когда, на полном скаку вылетев из-за повозок верхом на каийле, она едва не сбила нас с
Камчаком. Она и сегодня возвышалась над всеми, восседая в седле каийлы. Херена была
очень привлекательной и норовистой девушкой с прекрасными черными глазами,
сияющими на смуглом, лучившемся здоровьем лице, и даже тонкое золотое продетое в
нос кольцо ничуть не умаляло, а лишь подчеркивало её явную, хоть и несколько
вызывающую красоту. Она, как и другие подобные ей девушки, с детства была всеобщей
любимицей, а следовательно, чуть повзрослев, превратилась в безнадежно испорченную
безоговорочным потаканием всем своим прихотям и капризам красавицу. В приватной
беседе Камчак однажды пояснил мне, что подобные девушки столь не похожи на прочих
тачакских женщин, что служат ставками в играх Войны Любви. "Тарианские воины, -
сказал он мне, - наслаждаются такими женщинами, дикими девушками народов
фургонов".
Толпа зашумела, и в давке к стремени гордой красавицы прижали светловолосого
голубоглазого юношу, чье нежное лицо не было отмечено традиционными тачакскими
шрамами. Херена злобно зашипела и дважды наотмашь ударила его кожаной плетью.
На шее юноши проступила кровь.
- Раб, - презрительно процедила Херена.
Он гневно сверкнул очами:
- Я не раб. Я - тачак.
- Раб, да ещё дрянной, - оскорбительно рассмеялась она, - клянусь, под своими
мехами ты носишь кес!
- Я - тачак, - едва сдерживая гнев, повторил юноша и отвернулся.
Камчак рассказывал мне об этом молодом человеке. Среди тачаков он числился кемто
вроде "недочеловека". За посильную помощь в заботах о стаде он получал свой кусок
мяса из общего котла. Этим и жил. Звали его Гарольд - о том, что это столь не типичное
для тачаков или кассаров имя, хотя чем-то и похожее на звучные имена кочевников,
нетрадиционно для Гора и являлось английским, похоже, знал только я. Скорее всего, это
передаваемое на протяжении веков из поколения в поколение имя когда-то принадлежало
одному из предков юноши, привезенных на Гор Царствующими Жрецами во времена
земного средневековья. Я знал, что некоторые приглашения происходили даже в ещё
более ранние времена. Признаюсь, услышав здесь впервые земное имя, я искренне
разволновался, но все мои сомнения развеял разговор с молодым человеком - да, юноша,
несомненно, был горианцем, что подтвердил чуть позже и Камчак, поведав мне о том, что
в предках юноши никого, кроме тачаков, не числится. Вся трагедия этого симпатичного
молодого человека, как, возможно, и причина того, что он до сих пор не выиграл даже
шрама храбрости тачаков, состояла в том, что в детстве, он попал в руки тарианским
всадникам и в юном возрасте провел несколько лет в городе; когда он чуть подрос, ему
удалось с великим риском бежать из плена. Проделав в одиночку полный опасностей путь
через прерии, мальчик наконец достиг лагеря тачаков. К его огромному разочарованию,
его соотечественники поначалу открестились от него, Камчак повернул каийлу и
присоединился к нам. Он указал на Элизабет Кардуэл.
- Сними меха, - сказал он.
Американка сделала это и встала перед нами, скинув шкуру ларла, рядом с другими
девушками.
Хотя солнце стояло уже высоко и было ярким, воздух оставался холодным. Порывы
ветра шевелили траву.
Черное копье было воткнуто в землю примерно на расстоянии четырех сотен ярдов
от нас. Всадник на каийле, стоящий рядом, копьем обозначал это место. Разумеется, никто
не ждал, что какая-либо из девушек добежит до копья. Если добежит, то, разумеется,
всадник обеспечит, чтобы она не сбежала. В беге самой важной вещью была скорость и
уверенность бегуньи. Тачакские рабыни, Элизабет и Тука, будут бежать для кассаров;
кассарские рабыни побегут для Камчака и меня; естественно, каждая рабыня будет
стараться сделать все, что может, ради своего господина, пытаясь избежать его
противника.
Время состязаний будет учитываться по ударам сердца стоящей каийлы - она была
уже приведена. Лежащий рядом с животным на земле длинный бич образовывал круг,
имеющий диаметр где-нибудь около десяти футов. Девушки начинали бег из этого круга.
Цель всадника - обеспечить её пленение, связать и вернуть в наименьший период
времени в круг, образованный бичом.
Здоровенный тачак уже положил руку на шелковистый бок стоящей каийлы. Камчак
поманил, и босая Тука ступила в круг.
Конрад освободил бола с седла. В своих зубах он держал ремень из шкуры боска.
Седло каийлы, подобно седлу тарна, изготовлялось таким образом, чтобы оно могло
принять пленную женщину, брошенную поперек него, и имело кольца, прикрепленные с
двух сторон седла таким образом, чтобы можно было пропустить через них связывающую
женщину веревку или ремень. Но я знал, что в этом спорте к таким предосторожностям не
прибегают; несколько ударов сердца каийлы, и запястья и лодыжки девушки будут
скручены вместе и она будет без церемоний переброшена через луку седла.
- Беги, - спокойно сказал Конрад.
Тука рванулась из круга. Толпа начала кричать, аплодировать, подгоняя её. Конрад,
сжимая ремень в зубах, а бола в руке, наблюдал за ней. Она должна получить фору в
пятнадцать ударов сердца огромной каийлы, за которые она сможет пробежать
приблизительно половину пути до копья.
Судья вслух считал.
На счет десять Конрад начал медленно раскручивать бала. Оно не достигнет полных
своих оборотов, пока он не будет уже скакать галопом.
На счет пятнадцать он, не произнеся ни звука, не желая предупредить девушку,
бросил каийлу в преследование, размахивая бола.
Толпа напряглась, задние встали на цыпочки, чтобы видеть.
Судья начал счет вновь, начиная следующий, второй отсчет, определяющий время
всадника.
Девушка была быстра, и это означало выигрыш времени для нас, может быть, целый
удар сердца каийлы. По-видимому, она считала про себя, потому что в тот же момент, как
Конрад рванулся за ней, она взглянула через плечо и увидела, что преследование
началось. Затем она изменила тактику бега, кидаясь то в одну сторону, то в другую,
затрудняя приближение всадника к ней.
- Она бежит хорошо, - сказал Камчак.
Разумеется, она бежала хорошо. Но в следующее мгновение я увидел кожаные петли
бола, устремившиеся к лодыжкам девушки, и она упала. После этого прошло вряд ли
больше десяти ударов, а Конрад уже связал борющуюся, царапающуюся Туку, кинул её на
луку седла, проскакал обратно, каийла взвизгнула, когда он натянул поводья и бросил
связанную девушку на землю внутри круга, образованного бичом.
- Тридцать, - сказал судья Конрад ухмыльнулся. Тука извивалась в путах, борясь
с ними как только могла. Если бы она могла освободить руку или ногу или хотя бы
ослабить ремень, Конрад был бы дисквалифицирован. Через минуту или две судья сказал:
- Стоп. - Тука послушно успокоилась. Судья изучил ремни - Девка связана
надежно, - объявил он. В страхе Тука оглянулась на Камчака, восседающего на каийле.
- Ты хорошо бежала, - сказал он ей.
Она закрыла глаза, почти теряя сознание от облегчения. Она будет жить.
Тачакский воин разрезал ремни, и Тука, ужасно довольная тем, что освободилась из
круга, прыгнула и стремглав побежала к своему господину. Через несколько секунд,
задыхающаяся, вспотевшая, она уже закутывалась в меха. Следующая гибкая кассарская
рабыня вступила в круг, и Камчак освободил свое бола. Мне показалось, что она бежала
великолепно, но Камчак быстро и с удивительным искусством пленил её. К моему
неудовольствию, когда он галопом возвращался к кругу из бича, рабыня ухитрилась
вонзить зубы в шею каийлы, заставив её подняться на дыбы, шипя и визжа, затем
попробовать добраться до неё зубами. Через некоторое время Камчаку удалось оторвать
девушку от шеи животного и убрать щелкающие челюсти каийлы от её ног и вернуться в
круг. На это ему потребовалось тридцать пять ударов. Он проиграл. Когда девушку
освободили, ноги её кровоточили, но она сияла от удовольствия.
- Славно, - сказал Альбрехт, её господин, сопроводив слова улыбкой, - для
тарианской рабыни.
Девушка улыбалась, потупив взор. Это была храбрая девушка. Я восхищался ею.
Ясно было видно, что она привязана к Альбрехту чем-то большим, чем цепь раба.
По жесту Камчака Элизабет Кардуэл вступила в круг. Теперь она была испугана.
Она, впрочем как и я, предполагала, что Камчак победит Конрада. Если бы это было так и
если бы даже Альбрехт нанес мне поражение, что было весьма вероятно, очки были бы
равны. Теперь, если я проиграю, она станет кассарской рабыней. Альбрехт усмехался,
слегка помахивая бола - не раскручивая пока, но покачивая слегка, как маятник, рядом
со стременем каийлы. Он взглянул на Элизабет.
- Беги, - сказал он. Босоногая Элизабет рванулась к черному копью. Повидимому,
она наблюдала за бегом Туки и кассарской девушки, пытаясь научиться их
манере, но, разумеется, она была совершенно неопытна в этом грубом спорте кочевников.
Так, например, она не училась считать удары сердца каийлы, тогда как другие девушки
под руководством своих господ тренировались, пока не вырабатывали у себя хорошее
чувство времени. Некоторые рабыни народов фургонов, хоть это звучит невероятно, до
совершенства были выучены искусству избегания бола, и такими девушками их хозяева
очень дорожили и использовали в состязаниях. Одной из лучших у степняков, как я
слышал, была кассарская рабыня, быстрая тарианка по имени Дина. Она участвовала в
забегах более двухсот раз. Почти всегда она ухитрялась задержать свое возвращение в
круг и сорок раз - невероятный успех - ей удалось достигнуть копья.
На счет пятнадцать Альбрехт с поющим бола с невероятной скоростью молча
рванулся за бегущей Элизабет Кардуэл. То ли она неправильно рассчитала время или
быстроту всадника, но когда она обернулась, он был уже рядом с ней. Она вскрикнула,
когда бола ударило её, мгновенно связав ноги и бросив её на землю. Казалось, прошло не
больше чем пять или шесть ударов сердца, а Элизабет с запястьями, грубо привязанными
к лодыжкам, была брошена на траву у ног судьи.
- Двадцать пять, - провозгласил судья.
В толпе раздался одобрительный шум, хотя и состояла она в основном из тачаков,
зрители были восхищены великолепным представлением.
Плачущая Элизабет дергалась и хваталась за ремни, удерживающие её, оставаясь
совершенно беспомощной.
Судья проверил ремни.
- Связана надежно, - сказал он.
Элизабет застонала.
- Радуйся, маленькая дикарка, - сказал Альбрехт, - сегодня ночью в шелках
удовольствия ты будешь танцевать танец цепей для кассарских воинов.
Девушка отвернулась, вздрогнув. Она страдальчески вскрикнула.
- Тихо, - сказал Камчак.
Элизабет затихла и, борясь с слезами, молча лежала, ожидая, когда её освободят.
Я срезал ремни с её запястий и лодыжек.
- Я старалась, - сказала она мне со слезами на глазах, - я старалась.
- Некоторые девушки, - сказал я ей, - бегали от бола более чем сотни раз. Они
специально тренировались.
- Сдаешься? - спросил Камчака Конрад.
- Нет, - сказал Камчак, - ещё мой второй всадник должен участвовать.
- Он даже не из народов фургонов, - сказал Конрад.
- Все равно он будет участвовать.
- Он не сделает это быстрее чем за двадцать пять ударов.
Камчак пожал плечами. Я знал, что двадцать пять было замечательным временем.
Альбрехт был великолепным наездником и опытным в этом спорте, хотя на этот раз его
жертвой была только всего-навсего нетренированная рабыня, девушка, ни разу до того не
бегавшая от бола.
- В круг, - сказал Альбрехт другой кассарской девушке.
Она была прекрасна.
Она быстро вошла в круг, глубоко дыша, высоко держа голову.
Она выглядела умной.
У неё были черные волосы.
Я заметил, что её лодыжки были чуть мощнее, чем признано желательным для
рабыни. Они, должно быть, много раз выдерживали тяжесть её тела в быстрых поворотах
и прыжках. Я пожалел, что не видел, как она бегает, потому что большинство девушек
имеют свою манеру бега; если ты её уже видел несколько раз, скорость и уловки можно
предвидеть. До того, как она вошла в круг, я видел, как она разминалась неподалеку -
она немного пробежалась, расслабляя ноги, ускоряя кровь.
Я понял, что она опытная соперница.
- Если ты выиграешь для нас, - сказал ей Альбрехт, улыбаясь с седла каийлы, -
этой ночью тебе дадут серебряный браслет и пять ярдов алого шелка.
- Я выиграю для тебя, господин.
Мне показалось, что она была чуть высокомерна для рабыни.
Альбрехт оглянулся на меня.
- Эта рабыня, - сказал он, - ни разу не была пленена ранее чем за тридцать два
удара.
Я заметил, как что-то дрогнуло в глазах Камчака, казавшегося безучастным.
- Она великолепная бегунья, - сказал он только.
Девушка рассмеялась.
Она посмотрела на меня с презрением, хотя и был на ней надет тарианский ошейник,
хотя и носила она кольцо в носу, хотя и была она клейменая рабыня, одетая в кейджер.
- Пари, - сказала она, - что я добегу до копья.
Это разозлило меня. Более того, я не мог не заметить, что хотя она была рабыней, а я
свободным человеком, она не обратилась ко мне, как того требовал обычай, как к
господину. Мне было безразлично это обращение, но оскорбление меня задело. Наглая
девка.
- Пари, что нет, - сказал я.
- Твои ставки!
- А твои?
Она рассмеялась.
- Если я выиграю, ты отдашь мне бола, а я подарю его моему господину.
- Согласен, - сказал я. - А если выиграю я?
- Не выиграешь!
- Но если?
- Тогда я отдам тебе золотое кольцо и серебряную чашу.
- Почему это рабыня имеет такие богатства?
Она вздернула голову, не соблаговолив ответить.
- Я дарил ей несколько таких штучек, - сказал Альбрехт.
Теперь я мог ручаться, что девушка, стоящая передо мной, не была обычной
рабыней и существовала очень веская причина, почему ей позволено было иметь такие
вещи.
- Я не хочу твое золотое кольцо и серебряную чашу, - сказал я.
- Что же тогда ты хочешь? - спросила она.
- Если я выиграю, я возьму в награду поцелуй наглой рабыни.
- Мерзкий слин! - крикнула она, и глаза её вспыхнули.
Конрад и Альбрехт рассмеялись. Альбрехт сказал девушке:
- Это разрешено.
- Ну хорошо, тарларион, твое бола против поцелуя. - Ее плечи дрожали от
возбуждения. - Я покажу тебе, как может бегать кассарская девушка!
- Ты много о себе думаешь, - ответил я, - ты не кассарская девушка, а всегонавсего
рабыня кассаров.
Ее кулаки сжались. В бешенстве она оглянулась на Альбрехта и Конрада.
- Я побегу, как никогда ещё не бегала! - крикнула она.
Альбрехт сказал про эту девушку, будто бы она ни разу не была пленена ранее чем
за тридцать два удара.
- Что ж, - сказал я Альбрехту, - тебе, похоже, повезло с рабыней.
- Да, - сказал он, - это правда. Может, ты слышал о ней? Это Дина из Тарии.
Конрад и Альбрехт стукнули по своим седлам и громко захохотали. Камчак тоже
рассмеялся, да так, что слезы побежали по бороздам шрамов на его лице.
Он ткнул пальцем в Конрада:
- Хитрый кассар, - рассмеялся он, - это была шутка.
Даже я улыбнулся. Это тачаков называли хитрыми. Впрочем, хоть это и был
хороший повод для того, чтобы посмеяться, но для народов фургонов, даже для Камчака,
я же не был готов смотреть на происходящее с таким юмором. Возможно, шутка была и
хороша, но я был не в том состоянии, чтобы воспринять её. Как умно Конрад изобразил
подтрунивание над Альбрехтом, когда ставил двух девушек против одной. Мы ничего не
знали о том, что одной из этих девушек являлась Дина из Тарии, а она, разумеется, будет
бежать не для искусного Камчака, а для его приятеля, неуклюжего Тэрла, который даже не
из народов фургонов и является полным новичком в управлении каийлой и бола.
Возможно даже, Конрад и Альбрехт задумали это заранее. Вне всякого сомнения! Что они
могут проиграть? Ничего! Все, на что можно было надеяться, - это на то, что Камчак
победит Конрада. Но он не победил. Великолепная миниатюрная тарианка, укусив шею
каийлы с риском для собственной жизни, обеспечила это. Альбрехт и Конрад пришли с
простой идеей покрасоваться перед тачаками и заодно выиграть девушку или двух;
разумеется, Элизабет Кардуэл была только одной из девушек, находившихся у нас.
Даже тарианская девушка Дина, возможно лучшая рабыня в этом спорте, смеялась,
повиснув на стремени Альбрехта и глядя на него снизу вверх. Я заметил, что его каийла
находилась в пространстве, обнесенном бичом; ноги девушки не касались земли. Она
прижималась щекой к отороченным мехом сапогам Альбрехта.
- Беги, - сказал я.
Она гневно оглянулась, и Камчак рассмеялся.
- Беги, глупенькая, - скомандовал Конрад.
Девушка отпустила стремена, и её ноги коснулись земли. Она на мгновение потеряла
равновесие, но потом оттолкнулась и устремилась из круга. Она, безусловно, давала мне
фору.
Я снял путы с пояса и зажал их зубами.
Начал раскручивать бола.
К моему удивлению, пока я это делал, не отрывая глаз от девушки, она, находясь
всего-навсего в пятидесяти ярдах от стартового круга, сменила свой прямой бег на
зигзагообразный, впрочем все время продвигаясь к копью. Это озадачило меня.
Несомненно, она считала правильно. Дина из Тарии не могла ошибаться. Судья
отсчитывал вслух её время, я наблюдал схему её бега: два броска влево, затем длинная
пробежка вправо для того, чтобы выровнять направление, два влево - вправо, два влево
- вправо.
- Пятнадцать! - выкрикнул судья, и я рванулся на каийле из круга.
Я скакал на полной скорости и не потерял ни удара сердца. Даже если бы, по
счастью, мне удалось достигнуть времени Альбрехта, Элизабет все равно будет
принадлежать кассарам, поскольку Конрад имел явное преимущество перед Камчаком.
Разумеется, было опасно приближаться к бегущей девушке на полном скаку, потому что
если она попробует резко увильнуть в сторону, то придется притормозить каийлу и
развернуть её. Но я мог рассчитать бег Дины: два раза влево, один раз вправо, поэтому я
направил каийлу на полной скорости к точке, которая казалась обязательной точкой
встречи между Диной и бола. Я был удивлен простотой её схемы и даже поражен, как
могло случиться, что такая девушка, которую никак не могли поймать менее чем за
тридцать два удара, сорок раз достигала копья.
Я уже собирался освободить бола в следующий удар сердца каийлы, когда девушка
предприняла свой очередной рывок налево.
Я вспомнил её самоуверенность, презрение, с которым она смотрела на меня. Ее
искусство, должно быть, отточено, а чувство времени просто великолепно.
Рискуя всем, я освободил бола, бросив его не влево, куда она рванулась, но направо,
и был точен в своем расчете. Я услышал испуганный крик, когда кожаные ремни опутали
её бедра, икры и лодыжки, в мгновение связав их. С трудом снизив скорость, я пролетел
мимо девушки, развернул каийлу и сразу же пустил её в полный галоп назад. Я увидел
великое удивление на лице Дины. Руки её ещё были свободны, она все ещё инстинктивно
пыталась сохранить равновесие... В следующее мгновение она упала в траву, подъехав, я
схватил девушку за волосы и бросил в седло. Вряд ли она понимала, почему это так
быстро случилось, когда обнаружила себя моей пленницей.
Каийла уже набрала полную скорость, а Дина висела на луке седла. Моя каийла
влетела в круг, и я как раз закончил узлы на путах. Я бросил Дину к ногам судьи.
- Время?! - крикнул Камчак.
Судья испуганно вздрогнул, будто не мог поверить собственным глазам. Он отнял
ладонь от бока стоящей каийлы.
- Семнадцать, - прошептал он.
Толпа молчала, затем внезапно, как будто ударил гром, она начала кричать и
аплодировать.
Камчак хлопал по плечам Конрада и Альбрехта, выглядевших весьма пораженными.
Я посмотрел вниз на Дину из Тарии. Гневно глядя на меня, она стала дергаться,
извиваться в путах, переворачиваясь на траве.
Судья дал ей возможность заниматься этим несколько минут, затем изучил путы.
- Девка связана надежно, - сказал он.
Толпа ответила взрывом криков и аплодисментов: она состояла в основном из
тачаков, которые были крайне довольны увиденным, однако я заметил, что даже
немногочисленные кассары и паравачи были едины в своих восторгах.
Элизабет Кардуэл подпрыгивала, хлопала в ладоши.
Я посмотрел опять на Дину, лежащую у моих ног, прекратившую борьбу.
Я распутал бола с её ног.
Кайвой я разрезал ремни на её лодыжках, и она встала на ноги.
Она повернулась лицом ко мне, одетая в кейджер, со все ещё связанными за спиной
запястьями.
Я прикреплял бола обратно к седлу.
- Кажется, бола-то я сохранил, - сказал я.
Она попыталась освободить запястья, но не смогла, разумеется, сделать это.
Затем я взял Дину из Тарии за плечи и некоторое время с удовольствием
наслаждался своим выигрышем. Поскольку она досадила мне, состоявшийся поцелуй был
поцелуем господина и рабыни; впрочем, я был терпелив, и поэтому одного поцелуя было
недостаточно. Я не удовлетворился, пока вопреки желаниям Дины не почувствовал, что
девушка под моими руками поняла, что я победил.
- Хозяин, - сказала она, её глаза заблестели.
Она слишком устала, чтобы бороться с ремнями на запястьях.
Со смачным шлепком я прогнал её к Альбрехту, который сердито кончиком копья
срезал ей путы.
Камчак и Конрад захохотали. И вместе с ними многие в толпе. Впрочем, к моему
удивлению, Элизабет Кардуэл казалась разъяренной. Она надевала свои меха. Когда я
взглянул на нее, она сердито отвернулась.
Я не понял, какая муха её укусила.
Разве я её не спас? Разве не были очки между Камчаком и мной, Конрадом и
Альбрехтом теперь равны? Разве не была Элизабет к концу состязания в безопасности?
- Счет ничейный, - сказал Камчак, - состязание закончено. Победителя нет.
- Согл
...Закладка в соц.сетях
