Жанр: Фантастика
Золотые врата 2. Черное таро
...Еще Жучилой не хватало голову забивать. Тут другая проблема
вырисовывается: сначала он потерял Анну во сне, в том, что во сне он видел именно Анюту
Корсаков не сомневался, а теперь и наяву утратил. И хоть это всего лишь портрет, кто знает,
может так ему и суждено: терять дорогих сердцу женщин.
Обменяв валюту, Игорь побрел домой.
Как обычно Арбат жил своей жизнью: скучали художники, продавцы шинелей,
шапок-ушанок, кокард и прочего добра, оставшегося от Советской армии, обольстительно
улыбаясь, демонстрировали товар иностранцам. Два ребенка лет семи-восьми кружились в
вальсе, родительница обходила зевак с картонной коробкой. Разорялся какой-то бард, его
обходили стороной - уж больно рьяно он терзал струны обшарпанной гитары.
Корсаков заметил милицейский наряд, проверявший документы у лица кавказской
национальности, подошел поближе. Дождавшись, когда нацмена отпустили - видно,
документы оказались в порядке, он подошел к разочарованным милиционерам.
- Ребята, у меня тут должок для капитана Немчинова. Передайте, - Игорь протянул
руку, как бы для пожатия старшему наряда - щеголеватому лейтенанту, избавился от денег и,
кивнув, пошел дальше.
В продуктовом магазине, долго не раздумывая, накупил продуктов: колбасы, хлеба, яиц и
кофе. Долго стоял напротив винного отдела. Выпить, не выпить? Прозрачная, как слеза, водка,
янтарный коньяк, ликер "Кюрасао", цвета стеклоочистителя... пиво, шампанское, портвейн,
виски. На память пришел Жуковицкий: "...еще немного и белую горячку заработаешь". Не
дождешься, Жучила! Этот номер мы уже вытаскивали - ничего, кроме похмелья и горьких
воспоминаний там нет.
- Мужчина, ну вы прям, как в музее. Чего на нее смотреть, ее пить надо! Не стесняйтесь,
подходите, - подбодрила Игоря молодящаяся продавщица.
- Не могу, красавица, - вздохнул Корсаков, - язва.
- То-то облизываешься, как кот на сметану, - посочувствовала продавщица.
Купив двухлитровую бутылку кваса, Игорь, опасаясь что поддастся соблазну, быстро
вышел из магазина.
В квартире кто-то был - дверь с лестницы была забаррикадирована. Корсаков наподдал
ногой, вызвав за дверью легкую панику: кто-то заметался по квартире, потом в щели показался
глаз.
- Ты что ли, Игорь? - голос у Владика был сдавленный, испуганный.
- Я, - подтвердил Корсаков, - открывай. Чего закрылись? Опять трахаетесь?
За дверью загремело. Корсаков втиснулся в образовавшийся проем.
- Трахаемся... Давай, быстрее, - Владик стоял, согнувшись, держа в руках радиатор
парового отопления, - никого чужого не заметил?
Под глазами у него были синяки в пол-лица, нос скособочен, губы превратились в
лепешки.
- Не заметил.
- Это хорошо, - Владик привалил радиатор к двери, поставил на него еще один. - А я
пришел - тебя нет. Ну, думаю, все...
- Так ты один? А где шлялся? - спросил Игорь, проходя в комнату, - участковый
заходил, тебя спрашивал.
- Когда?
- Позавчера. Сказал, что тебя папаша Анюты к ним в отделение приволок.
- Точно, - кивнул Владик, - они меня отпустили потом, я у приятеля ночевал -
боялся сюда показаться, - он подошел к окну, чуть отодвинув фанеру, осмотрел двор.
- Мог бы и зайти, проведать - я до ночи без памяти провалялся, - проворчал Корсаков.
Он разгрузил сумки, принес из чулана электроплитку, сковородку и принялся резать
колбасу.
Владик присел на низенькую табуретку, обхватил плечи руками и принялся раскачиваться
из стороны в сторону.
- Тебе хорошо, - сказал он обиженным тоном, - ты сразу вырубился, а меня, как
грушу в спортзале обработали.
- Анюта где была?
- В машину ее утащили и увезли. И папа с ней уехал. А трое этих... остались и давай
меня охаживать. Я все ступеньки в доме пересчитал. Потом папа вернулся и повезли они меня в
"пятерку". Что там было... - он тяжело вздохнул.
Игорь бросил на сковороду нарезанную колбасу, глотнул квасу и присел на диван.
- Знаю я, что там было, - проворчал он. - Владик, тебе сколько лет?
- Двадцать один, а что?
- Что? А то, что баб надо выбирать не только членом, но и головой. Или ты ее в невесты
присмотрел?
- В какие невесты? - возмутился Лосев, - ну, понравились друг другу, перепихнулись
в охотку. Что ж теперь, любовь на всю жизнь?
- Вот трахнулись, и - все, разбежались по норам. За каким хреном ты ее сюда водить
стал? Соображение надо иметь. Она что, не говорила, что у нее папа крутой?
- Ну, так, бормотала чего-то, - Владик потупился, - я думал, это еще лучше. Папашка
денег подкинет, может, выставку организовать поможет. Глядишь и...
- Ага, - усмехнулся Корсаков, - апартаменты выделит - трахайтесь, детки, на
здоровье. Позволь я тебе кое-что объясню: в советское время общество у нас было
бесклассовое. Так во всяком случае, считалось. А теперь дело другое. Анюта и папаша ее
принадлежат к высшему обществу, а ты даже не в низшем классе, ты нигде. Ты -
деклассированный элемент, мать твою! - Игорь разозлился всерьез. В самом деле: приходится
объяснять этому Казанове элементарные вещи, - они - новая аристократия, только без
дворянских титулов. Хотя я подозреваю, что это временно. А ты? Монтекки из подворотни!
Ромео без определенного места жительства. Кстати, Ромео даже родословная не помогла, если
ты помнишь, чем у Шекспира дело кончилось. Ты пойми, Лось, бабы к художнику тянутся
потому, что он вольный человек, а воля - это отсутствие хомута и кнута! Ты себе нашел и то,
и другое, и приключений на задницу. И, кстати, ты уж меня извини, ты всерьез считаешь себя
художником?
- А почему нет? - обиделся Владик.
- Да потому, что давить краску на холст - это еще не искусство. Таких, как я - сотни, а
таких, как ты - тысячи и все хотят сладко есть и мягко спать, не прилагая к этому усилий. Вы
не знаете элементарных вещей: даже, как правильно смешать краски, я не говорю уже о технике
рисунка. Я не люблю Шилова, но он как-то раз сказал про таких, как ты очень правильные
слова: если ты художник, то нарисуй мне хотя бы обыкновенный стакан. Простой стеклянный
стакан, но чтобы он был похож на самого на себя
- Вполне можно обойтись и без этого, - заявил Лосев.
- Да, можно. Но тогда нужна своя фишка, чтобы тебя заметили. Эпатаж, скандал, причем
не местного значения, не драка с бомжами и не пьяный загул среди своих, а скандал такой,
чтобы о нем написали в прессе. Мне уже за тридцать, Владик, и, по большому счету, мне
учиться чему-то уже поздновато, но ты молодой. Брось ты эту херню, найди что-то свое и
упрись рогами: работай, думай, пробуй, но не скользи по жизни, как по накатанной дорожке.
Выбьешься в люди - я только рад за тебя буду.
- Чего ты завелся-то, - пробормотал Владик, стараясь не смотреть на разгорячившегося
Корсакова, - ну ладно, попробую я...
- Да не пробовать надо, а делать! - в сердцах рявкнул Игорь. А действительно, чего это
я разорался? - подумал он. Жалко, наверное, этого балбеса.
Колбаса заскворчала, Корсаков перевернул ее и разбил в сковородку пяток яиц.
- Ладно, давай перекусим, - сказал он.
Владик принес подушку, уселся на нее. Табуретку они использовали, как сервировочный
столик. Яичница исчезла в мгновение ока. Разлив по кружкам квас, Игорь достал из кармана
пятьдесят баксов и протянул Владику.
- Держи. Это тебе подъемные. Больше ничем помочь не могу.
- Не понял, - Лосев захлопал глазами.
- Федоров, участковый наш, сказал, что будет лучше, если ты пропадешь с Арбата в
неизвестном направлении и, причем, надолго.
Лосев покачал головой.
- Зачем? Вроде, все обошлось. Папа уехал, Аньку я больше видеть не хочу - здоровье
дороже...
Корсаков с досадой хлопнул ладонями по коленям.
- Слушай, я тебе все разжевывать должен? Папа, говоришь, уехал? Надолго ли? Ты
думаешь, он это дело так оставит? В один прекрасный день я тебя найду вон там, - он кивнул
за окно, - во дворе с проломленной головой. А еще хуже - менты, причем не из "пятерки", а
какой-нибудь ОМОН, проведут шмон и найдут у тебя в матрасе мешок с "планом". Тебя на
зону лет на пятнадцать, а мы, кто здесь останется, будем ребятам из отделения целый год
штраф платить. "За нарушение общественного порядка". А люди здесь небогатые, сам знаешь.
Есть еще вариант: я просыпаюсь, а ты спишь вечным сном с ножом в спине и на рукоятке мои
"пальчики". С Александра Александровича станется - может и такое организовать.
Игорь закурил, откинулся на матрасе и уставился в потолок. Жалко парня, но что делать
- сам виноват.
Владик потерянно молчал. Снизу донеслись голоса соседей - бомжи вернулись с
промысла и разбредались по комнатам. Лосев встал и принялся собирать вещи в рюкзак. Вещей
было немного: пара джинсов, свитер, две-три рубашки, бритва. Краски и кисти он сложил в
этюдник.
- А картины куда? - спросил Лосев.
- Оставь, я спрячу. Как обоснуешься - дай знать. Если получится картины продать -
деньги вышлю.
Владик забросил за спину рюкзак, повесил на плечо этюдник, потоптался, в последний раз
оглядывая комнату.
- Давай присядем на дорожку, - предложил Корсаков.
Они присели на матрас, закурили. Владик сопел совсем, как обиженный мальчишка.
Ничего, подумал Корсаков, ему и впрямь надо что-то менять в жизни. Докурили, Владик
поднялся, Корсаков пошел его проводить.
- С мужиками не прощайся, - сказал он, отодвигая радиаторы от двери, - пусть
думают, что ты на Арбат пошел.
- Ладно. Ну, бывай, Игорек, - Лосев протянул ему ладонь, - как остановлюсь
где-нибудь - пришлю весточку.
- Счастливо, Влад, - Корсаков пожал Лосеву руку, посмотрел, как он медленно
спускается по ступеням и, закрыв дверь, вернулся в комнату.
Эх, жизнь - дерьмо, подумал он.
Трофимыч ссудил Корсакову провод с лампочкой. Прикрутив ее к проводам, торчащим из
потолка, Игорь щелкнул выключателем.
- Да будет свет, - сказал он и оглядел свое пристанище.
При электрическом свете вид был, прямо сказать, так себе. Поганый был вид. На потолке,
в углах сплели паутину пауки, на обоях ясно проступили карандашные рисунки - раньше, если
собиралась компания, Игорь на спор рисовал десятисекундные портреты. Ага, вот эту пьянку
он помнил.
Владик притащил откуда-то девиц и море выпивки. Игорь рисовал всех желающих.
Некоторые из девушек обдирали обои со своими портретами и просили подписать. Корсаков,
чувствуя себя новоявленным Пикассо, небрежно ставил росчерки на рыхлой бумаге.
Закончилась пьянка грандиозной всеобщей любовью - на следующий день даже бомжи-соседи
таращили глаза и качали головами.
- Ну вы, ребята, даете. Одно слово - художники.
Корсаков спустился в подвал и притащил наверх картины, которые он не решался хранить
в комнате - несколько особо дорогих ему холстов. Он расставил их напротив матраса, уселся
на него и, закурив, принялся вспоминать.
Вот эту он написал после развода, по памяти: ребенок - девочка лет трех, уходила,
оглядываясь по ромашковому полю. Это когда он еще был женат, они снимали полдачи под
Дмитровом и ходили на канал имени Москвы через ромашковое поле, а дочка бежала впереди,
оглядывалась и все торопила их.
А вот эта картина написана, дай бог памяти... А-а! Жук в тот раз уговаривал продать
несколько картин, а когда Корсаков отказался, притащил водки и девок с Тверской. Игорю
тогда поосторожней бы, а он гусарил, показывал, какой он крутой - садил стакан за стаканом
без закуски, а девки подбадривали. Наутро очнулся - половины картин как не было. Жучила,
гад, сказал, что Корсаков их спьяну раздарил девкам. Это потом только Игорь узнал, что у
Жука такой прием: подпоить несговорчивого живописца в теплой компании, а после сказать,
что картины подарены девочкам. Девчонок, конечно, не найдешь, да никто и не искал, а Жук
выгодно сплавлял полотна. На этом и поднялся, скотина. С горя Корсаков квасил неделю, а
опомнился только когда ночью явились ему черти и поманили за собой. На этом полотне
изобразил Игорь Евгения Жуковицкого. Вернее, не самого Жука - кому он интересен, урод
вислозадый, а его поганую душу. Картина получилась кошмарной - Гигер позавидовал бы.
Корсаков и сам на нее смотреть не мог - страшно становилось, а потому убрал в подвал. Но
продавать картину не хотел: пусть будет, как напоминание и о Жучиле с его подленькими
приемчиками, и о чертях, тащивших Корсакова в преисподнюю.
А вот полотна, о которых Жуковицкий расспрашивал: на одном летящий снег, как если бы
на него смотрел лежавший на земле человек. Снежинки будто замерли в хороводе. Именно
замерли, а не летят, кружась, на зрителя. И в хороводе их есть какой-то смысл: из хаотичного
движения они складываются то ли в надпись на незнакомом языке, то ли в математическую
формулу.
Вторая картина, "Знамение" - главная из цикла "Руны и Тела". В багровом мареве
застыли искаженные, дрожащие, фигуры людей. Над их головами сплелись руны, или что-то
подобное, может даже знаки шумерского письма, хотя откуда Корсакову знать, как они
выглядят. Среди ночи что-то словно толкнуло его. Он вскочил и лихорадочно принялся
работать. Зажег все имевшиеся в доме свечи и до самого рассвета исступленно творил. Картина
забрала все силы и под утро он рухнул на матрас и провалился в сон без сновидений, как
смертельно уставший человек. Проснувшись, он даже не смог вспомнить того состояния, в
котором работал. Картина была странная, написанная даже не в его, Игоря Корсакова, манере.
Он выставлял ее пару раз, но без успеха и в конце концов спрятал в подвал. И вот теперь
картиной заинтересовался Жуковицкий. Интересно знать, сам он вспомнил ее, или по чьей-то
просьбе "подъехал" к Игорю? Если Жучила по собственной инициативе решил купить
"Знамение" и "Снег" - цена одна, но если это заказ, то надо держать ухо востро. Хорошо бы
Леню потеребить - он многих коллекционеров знает, может выяснить, не собирает ли кто
подобные полотна? Так или иначе, картины оставлять в квартире нельзя - Жук украдет и не
поморщится. И еще посочувствует: что же ты, скажет, Гарик, не уберег? Я бы купил и за ценой
не постоял бы, а ты...
Корсаков нашел в чулане полиэтиленовую пленку - такими парники укрывают,
тщательно упаковал картины и, стараясь не потревожить соседей, отнес полотна в подвал. Там
он завалил их старым хламом, картонными коробками, битым кирпичом. Даже пылью
присыпал. Оглядев подвал он остался доволен - если и заглянет кто, тот же Жук, все равно не
догадается, что под кучей мусора может храниться что-то стоящее.
Глава 5
Нарушение сна - явный признак алкоголизма. Это любой врач скажет. Можно, конечно,
лечь, закрыть глаза и провалиться в непонятную тягучую смесь из образов, мыслей,
воспоминаний... Это не сон, а иллюзия - мозг не отдыхает, а продолжает работать, причем
работать вхолостую. Могут, конечно, родиться необычные сюжеты, но если их воплотить на
холсте - сам рад не будешь. Такое уже не раз бывало и лучше уж не спать совсем, тем более,
что особых усилий для этого прилагать не нужно.
Корсаков достал эскизы к портрету Анюты. Картина получилась не сразу - он пробовал
менять ракурс, склонял милую головку девушки к плечу, добавлял украшения, пытался менять
освещение лица. Вот окончательный вариант того, что он перенес на холст.
Карандаш придавал рисунку некое очарование, незаконченность, иллюзию
приостановленного движения. Казалось, девушка на портрете вот-вот несмело улыбнется, а
может, дрогнут ресницы, глаза наполнятся влагой и она отвернется, чтобы скрыть слезы. Жаль,
что карандашный рисунок недолговечен - чешуйки грифеля осыплются с бумаги, и образ
потускнеет, как бы подернувшись дымкой времени. Постепенно сотрутся детали и останется
лишь контур, силуэт, похожий на воспоминание о дорогом человеке, ушедшем навсегда.
Игорь отложил эскиз. Что-то слишком часто он думает об этой девчонке. Такое
впечатление, что она не случайно возникла в его жизни и ее появление было предопределено.
Впрочем, бред, обычный бред. Желание перемен, тягостность существования заставляет
выдумывать всяческие глупости. Нет никакой девушки, предназначенной ему, есть обычная
избалованная девица, привыкшая брать, ничего не давая взамен и глядящая на мир из окна
папиного лимузина. Небольшое приключение - перепихнулась с представителем
околобогемной тусовки, с вольным художником. Ну так пусть этот художник и дальше вольно
гуляет. Если папа позволит. А не позволит - найдем другого!
Разозлившись то ли на себя, то ли на Анюту с Владиком, Корсаков собрал эскизы стопкой,
взвесил ее на руке и запустил по комнате, как листовки в толпу.
- Игорек, ты не спишь? - кто-то постучал в наружную дверь, хотя Игорь оставил ее
открытой - замок чинить было лень, а батареями заваливать - вообще людей смешить.
- Не сплю, - отозвался Корсаков, - заходи, Трофимыч.
Оглядев валявшиеся эскизы, Трофимыч осторожно прошел в комнату и, потоптавшись,
присел возле матраса на корточки.
- Слышь, Игорек, тут халтурку подкинули. В соседнем особняке стены на втором этаже
поломать. Обещали утром оплатить, как сказали: "по факту". Особняк какая-то контора купила,
очередная "шараш-монтаж". Будут ремонт делать под офис, а может, под магазин. Намедни
менты там облаву провели - всех, кто ночевал, выгнали. Особняк пустой стоит. Ты как,
подработать не желаешь?
Игорь подумал. Ночевать в пустой квартире не хотелось, тем более, что заснуть не
получится. Раньше хоть с Владиком поговорить можно было, а теперь пусто, тоскливо. Денег,
конечно, заплатят копейки, но работа отвлечет от горьких мыслей. Именно вот с такого
перепоя, на второй-третий день приходит такая депрессия, что можно и в петлю головой -
сколько уже примеров было.
- Ты хоть был там? - спросил он, - может там стены такие, что из пушки не
прошибешь?
- Ну, конечно, раньше на совесть строили, но кто нам мешает попробовать? Инструмент
я подобрал: кувалду, лом, ну еще кое-что по мелочи. Одному неохота возиться, а мои кореша
лучше будут с протянутой рукой стоять, или бутылки собирать, чем палец о палец ударят.
- Пойдем, Трофимыч, разомнемся, - Игорь поднялся, надел куртку, сунул в карман
сигареты, - ломать не строить. Так, нет?
Особняк стоял чуть в глубине улицы, фасадом на Арбат. Половину его уже занимал
антикварный магазин - видно дом разделили перегородками уже в советские времена, а во
второй половине особняка и предстояло провести подготовку к ремонту.
Через узкую дверь, выходящую в переулок, они попали на лестницу, ведущую на второй
этаж. Трофимыч тащил переноску со стоваттной лампой и устрашающих размеров кувалду, а
Игорю достался лом и инструмент в брезентовой сумке. Запах на лестнице стоял кошмарный -
временные жильцы, не утруждая себя, справляли естественные надобности прямо под
лестницей.
- Что за народ, - бурчал Трофимыч, пробираясь под лестницу в поисках электрической
розетки- где живут, там и гадят.
Под ногами перекатывались обломки кирпича, хрустело битое стекло. Воткнув переноску
в розетку, Трофимыч стал подниматься наверх, держа лампу над головой, отчего стал похож на
Прометея, несущего людям божественный огонь.
- Вот, господи прости, вляпался все ж таки, - он приподнял ногу, с огорчением
разглядывая ботинок, угодивший в подсохшее дерьмо.
Поднявшись на второй этаж, Корсаков с облегчением положил лом на пол, поставил к
стене инструмент и огляделся. Обшарпанные, с потерявшими цвет обоями, стены, половые
доски со стертой краской и выглядывающими головками ржавых гвоздей.
- Ну, и где ломать будем? - спросил он.
- Вот эту стену сказали не трогать - магазин старья там, а вот здесь, а здесь будем
ломать, - показал Трофимыч и повесил переноску на крюк от люстры.
Перегородки, которые предстояло снести, были, судя по толщине, в один кирпич и
отделяли небольшие комнаты от общего зала. Корсаков поднял кувалду, размахнулся и ударил
несильно, для пробы. Обои порвались, посыпалась штукатурка. Еще один удар и два кирпича
выпали из стены в соседнюю комнатку.
- Тут и делать нечего, - сказал он, - до утра сломаем. Перекурим, для начала?
- Давай, - согласился Трофимыч.
Они уселись на корточки, привалившись к капитальной стене. Игорь вытащил сигареты,
угостил напарника, Трофимыч поднес зажигалку.
- А помнишь, Игорек, три года назад напротив театра дом ломали? - спросил он.
- Откуда же я могу помнить, если тогда меня здесь еще не было.
- О-о... Вот это дело было. Сам я не участвовал, а мужики рассказывали. Взялись они,
значит стену одну долбить. Вдарили раз, другой, а кувалда-то вдруг возьми, да и провались!
Что за едрена-Матрена? Давай глядеть. А там чулан, ага. Ну, стену разбили по быстрому, свет
поднесли, а там... - Трофимыч звонко шлепнул себя по щеке - будто комара убил, -
подсвечники серебряные, вина ящик, а то и два, деньги царские и так, по мелочи барахла
старинного навалом. Мужики на радостях сели, да и приговорили винцо - чего жалеть, если
тут побрякушки всякие-разные из драгметаллов! Сами упились до скотского состояния, а что не
смогли выпить - на улицу вынесли. Подходи, народ, пей-гуляй. Да... Так потом оказалось, что
вино дороже всех побрякушек стоило. Оно аж с конца девятнадцатого века осталось, во как!
- Слышал я эту историю, - кивнул Корсаков, - дураки, они дураки и есть. А с
побрякушками что стало?
- Что успели - попрятали, а на остальное менты из "пятерки" лапу наложили.
Государству так, мелочь какая-то досталась. Ходил тут после один хмырь из музея, очень
убивался, что народ несознательный, - Трофимыч поплевал на окурок и поднялся, - ну, что,
взялись?
- Взялись.
Трофимыч поднял кувалду, подбросил в руке, взмахнул, примериваясь. Кувалда повела
его назад, гулко стукнув в стену, возле которой они курили.
- Слыхал? - спросил, замерев, Трофимыч.
- Да, звук странный, - согласился Корсаков. Он достал из сумки молоток и принялся
обстукивать стену вокруг следа от кувалды, - ну-ка, стукни вот здесь.
Трофимыч ударил вполсилы. Гулкий звук разнесся по особняку. Напарники
переглянулись.
- Мать честная, - Трофимыч суетливо скинул пальто, сбросил лыжную шапочку, -
неужели и нам повезло.
- Не тормошись, - остановил его Игорь, - дай-ка я сперва.
Постукивая молотком он определил где начиналась капитальная стена, достал карандаш и
очертил на обоях прямоугольник.
- Похоже, здесь была дверь.
- Сейчас мы ее вышибем, как два пальца...
- Ты погоди, - остановил Корсаков разгорячившегося напарника, - кувалдой колотить
- ума не надо. Кстати, в антикварном магазине сигнализация есть? Сработает, не дай Бог.
- Отключили на сегодня и двух охранников оставили.
- Все равно давай по-тихому.
Надрезав по карандашному следу, он сорвал обои. Клеили их не один раз, слой на слой, но
отошли от стены они сравнительно легко.
Открылась серая, в разводах клея, штукатурка. Игорь покопался в сумке и достал
монтировку. Приставив плоский конец ломика к стене, он принялся молотком сбивать
штукатурку, не обращая внимания на приплясывающего от нетерпения Трофимыча. После
нескольких ударов обнажился красный кирпич.
- Черт, нежели ошибка вышла? - пробормотал Трофимыч.
- Не спеши. Видишь, кирпич отличается, - Корсаков показал разницу между цветом
кирпича в стене и на освобожденном участке.
Он сбил штукатурку по всему периметру, Трофимыч отгребал ее в сторону. Руки с
непривычки дрожали, по лицу бежал пот - проспиртованный организм протестовал против
нагрузок.
- Дверь там, - бормотал Трофимыч, - точно говорю - дверь.
- Очень даже возможно - согласился Корсаков. Его тоже стал захватывать азарт
кладоискательства. Он отступил от стены, - ну-ка, давай кувалдой. Да не со всей дури -
потихоньку, полегоньку.
Трофимыч бухнул в стену, обернулся, радостно улыбаясь - звук был гулкий, как если бы
за кирпичами была пустота. Ударил еще несколько раз и внезапно несколько кирпичей
сдвинулись. Ободренный удачей, Трофимыч набросился на старую кладку, как засыпанный в
забое шахтер.
По особняку разносились гулкие удары, Корсаков морщился - охрана антикварного
магазина могла поднять тревогу, несмотря на предупреждение о проводимых работах.
Кирпичи подались и рухнули в образовавшееся отверстие. Трофимыч уронил кувалду
себе на ногу, выругался и припал к пролому.
- Темно, как у негра в желудке и воздух какой-то пыльный.
- Если эту дверь заложили хотя бы в семнадцатом году - это неудивительно, - сказал
Корсаков.
Они быстро разобрали остатки стены, за которой оказалась полураскрытая дверь.
- Ишь, даже не заперли, - проворчал Трофимыч, распахивая дверь настежь, - Игорек,
тащи-ка переноску.
Корсаков отцепил переноску от крюка в потолке, подтянул провод к пролому. Стоваттная
лампа осветила небольшую комнату, бюро возле противоположной стены, полированный стол
на гнутых ножках. На столе лежали стопка книг, разбросанные карты, стоял подсвечник с
наполовину прогоревшими свечами. Все было покрыто толстым слоем слежавшейся, похожей
на войлок, пыли.
Трофимыч ринулся к бюро. Корсаков повесил переноску на дверь и прошел в комнату.
- Пусто, - разочарованно сказал Трофимыч, - пусто, мать его так!
- Ты погоди, не мельтеши. Оглядись повнимательней, - сказал Корсаков.
- А чего тут глядеть, - Трофимыч повел рукой.
Комната и вправду была пуста. Игорь подошел к столу, заглянул за него.
- Ты рассказывал, как мужики вино нашли, - напомнил он, - вот, полюбуйся.
За столом стоял полупустой ящик, наполненный какой-то трухой, из которой торчали
горлышки запечатанных сургучом бутылок. Трофимыч метнулся к столу, выхватил бутылку,
протер ее ладонью.
- Хе... а, черт, не по-нашему написано
- Дай-ка, - Корсаков взял у него бутылку, повернулся к свету, - "Henessey", тысяча...
- он почувствовал, как у него перехватило дыхание.
- Чего? - насторожился Трофимыч, - барахло?
Корсаков откашлялся.
- Трофимыч, ты хочешь купить этот особняк?
- А на хрена он мне? - озадаченно спросил напарник.
- Пивную устроишь, - ответил Игорь, чувствуя, что сердце забухало так, что вот-вот
могло проломить ребра.
- Не люблю я пива, - сказал Трофимыч, - что с вином-то?
- Это не вино, родной ты мой, это коньяк!
- Хрен редьки не слаще. Продать можно будет?
- Можно, еще как можно. Только с умом надо, понял?
Игорь присел на край стола, лихорадочно соображая.
- Так, Трофимыч. Ты сидишь здесь, стережешь коньяк и все остальное, -
...Закладка в соц.сетях
